Hell's empty and all the devils are here

      Если уж что-то прогнило в датском королевстве, то под показушным глянцем «Большого яблока» разложение идет полным ходом. Мегаполис-открытка, признания в любви к которому, штампуют на туристическом мусоре тысячами и тысячами копий… Три буквы и ярко-красное сердечко похожее на задницу. Кажется, сейчас не-жизнь повернулась к Офелии именно этим местом.       Она ненавидит Нью-Йорк.       Настолько сильно, насколько способно её мертвое сердце. Каменные джунгли не впечатляют — давят своей монументальной громадой, и скорее напоминают частокол надгробных плит, чем парадный памятник высшему этапу развития человечества. Ещё и пары часов не прошло, как они с Уиллом въехали в город, а кажется, миновала вечность. Кому как ни древним вампирам знать в этом толк?       — Ну зачем мы приехали сюда? — Офелия вызывающе-манерно канючит во весь голос, прямо на улице, привлекая взгляды зевак. Всё-таки у неизменной внешности подростка есть свои преимущества. Она чуть ли не ногами топает в показной детской истерике и тянет Уилла за рукав кожаной куртки:       — Давай уедем же, ну… — С мстительной улыбкой и томным придыханием добавляет к фразе провокационное, — папочка?       Семейная чета из соседней машины, как раз в этот момент пытающаяся усадить своих неугомонных отпрысков на заднее сидение, от такого заявления даже прекращает активный отлов детей.       Коренастый глава семейства неодобрительно хмурится и сканирует подозрительным взглядом. Вмешиваться он явно не собирается, но стремится запомнить особые приметы их обоих на случай, если в скором времени за завтраком увидит на пакете молока фотографию этой дерзкой девчонки. Тогда-то он точно сможет описать для полиции внешность растлителя и похитителя, а вдруг повезет и даже получится засветиться в новостном репортаже по ТВ? Только, конечно же, если извращенец окажется серийным убийцей и насильником. В противном случае горькая судьба всего лишь одной бедовой пигалицы не заставит палец обывателя замереть на кнопке на пару минут при бездумном переключении телеканалов. И все это читается на его лице так явно, что даже не обязательно уметь слышать мысли.       Уилл, не церемонясь, хватает хнычущую Офелию за локоть и волочет упирающуюся по направлению к гостинице, не заботясь о том, что привлекает ещё больше внимания. Звонить копам сейчас явно никто не станет, супруги-наблюдатели максимум повздыхают в машине о том, куда же катится этот бренный мир и лишний раз поцелуют собственных детей перед сном.       Сопротивление бесполезно, жесткие пальцы стальным обручем давят предплечье. Бежала бы по венам кровь, Офелии точно ходить в синяках. Уилл практически заталкивает её в мрачный холл, где под потолком устало помаргивают несколько ламп дневного света. Девчонка на ресепшене лениво жует жвачку и смотрит отсутствующе, словно уже и так под гипнозом. Выслушивает вполуха и бездумно кидает ключ на стойку, не отвлекаясь от телека, где идет очередное дурацкое ток-шоу.       Небольшой номер встречает их запахом отсыревшего белья и плохо оттертой плесени. Тонкое вампирское чутье улавливает сонм ароматов многих десятков прошлых постояльцев — крови, спермы, пота… Прям таки концентрированный суррогат всей человеческой жизни — от зачатия и до смерти.       За порогом Офелия перестает капризничать, как по щелчку. Без зрителей — неинтересно. Сказались века жизни бок о бок с величайшим драматургом всех времен. Да и Уилл сразу же её отпускает, и будто абсолютно потеряв интерес, начинает сосредоточенно перебирать вещи в дорожной сумке. Такие скандалы для них редкость — случаются раз в полвека, чаще забавы ради. Но сегодня причина веская, и доставляет почти физический зуд раздражения.       Она молча скрывается в ванной комнате и сидит там столько сколько нужно, чтобы Уилл мог покинуть номер, не уворачиваясь от её осуждающего пристального взгляда. Легкая формальность и жест примирения, чтобы не заставлять его ощущать вину. Он благодарен, Офелия это чувствует, как и всегда. Даже на огромном расстоянии можно понять целы ли создатель и его дитя, существуют ли они ещё в этом мире. А рядом всегда можно ощутить не мысли другого вампира, но настроение.       Она ненавидит Нью-Йорк.       За то, что он каждый раз забирает у неё Уилла. Точнее, она — его смуглая леди. Над трактовкой этого образа веками бились исследователи и литераторы. На сотнях страниц рукописей и монографий — то абстрактный образ; то юноша — тайный возлюбленный Шекспира, скрывающего свой гомосексуализм; то, всего лишь щедро оплаченный заказ богатого спонсора. К рождению некоторых из этих слухов, Офелия и сама приложила руку, но никто кроме неё не знал так близко покровительницу, любовницу, могущественную ведьму и, что самое ужасное, его бессменную музу — Анну Болейн.       История связи поверженной королевы и Шекспира кому-то и могла показаться романтичной, если бы нашелся тот, кто её расскажет, конечно. Она бы повергла тысячи историков в шок, убив наповал особо впечатлительных. Офелию же переполняло чувство глупой детской ревности, которое она даже себе объяснить не могла. Их с Уиллом отношения были очень разными, но всегда близкими — знаете ли, смерть прекрасно излечивает любые предрассудки. И даже, несмотря на кажущееся абсолютным, понимание, этот секрет он раскрывать полностью не собирался, а уж тем более обрывать эту связь ради неё.       Однажды Анна потеряла голову из-за любви в прямом смысле слова, а Уилл терял рассудок, хоть и фигурально, но множество раз. Они могли не видеться веками, но стоит королеве подать некий понятный лишь им обоим знак, Уилл забывает все в горячечном предвкушения этой встречи. Она словно могла заставить вновь биться его сердце, хотя скорее всего он любил то, что рядом с ней к нему возвращается вдохновение. Ведь вампиру невозможно сохранять вечно чувственность и ранимость, которые так необходимы творцу.       Об этой больной страсти Уилл искренне разговаривал с Офелией лишь однажды. В одной из опиумных курилен Лаймхауса, им удалось сделать, то, перед чем спасовала «вся королевская конница и вся королевская рать» — найти известного лондонского монстра-потрошителя. Ни один из отупевших завсегдатаев заведения и головы не повернул на его тихий предсмертный всхлип. Кровь убийцы была горькой от мака. Офелия это помнила, как и то, что по телу разлилось непривычное тяжелое тепло, будто её укрыли пуховым одеялом после мороза. Захмелевший Уилл, по всей видимости, чувствовал то же самое. Тогда они говорили несколько часов, лежа на тугих атласных подушках рядом с остывающим трупом и наблюдая за тем, как тяжелый дурманящий дым стелется над дощатым полом.       Офелия не могла осуждать его за то, как тщательно он оберегает свою единственную тайну от неё. Ведь и у неё были свои скелеты в шкафу. Или один. Совершенно конкретный. И вовсе не скелет.       Она наконец стряхивает оцепенение и не давая, себе времени на размышления устремляется навстречу новорожденной ночи, даже не потрудившись запереть дверь гостиничного номера. Впрочем, Уилл ещё долго не вернется, он всегда пропадает на несколько недель в таких случаях.       Больше жажды впечатлений, её тянет на улицу жажда вполне реальная и ощутимая. С момента обращения, к сожалению, это единственное доступное им яркое и сжигающее чувство — голод. Остальные время перетирает в пыль, как и все в этом мире. Горы — в песок; человечество и его творения — в прах… Ничто не вечно под луной.       Асфальт проезжей части влажно блестит. На улице холодно, из канализационных люков валит пар. Вечные нью-йоркские пробки добрались к окраине города. Офелия крепко обхватывает себя руками за плечи, будто может ощутить прохладу, в спешном побеге от мыслей, она совсем забыла о верхней одежде. Она следует своему чутью, а этот район не помнит или даже не знает.       Тонкий вампирский слух быстро привыкает к несмолкающему аккомпанементу автомобильных гудков, переругиванию водителей и слишком шумным и нетерпеливым мыслям пассажиров. Обычно она любит оказаться в человеческой кутерьме, быть захваченной потоком бесконечно-сменяющейся жизни. Но этот город кажется хищником ей под стать, уже напружинившимся и готовым к прыжку, а бой будет вполне себе равным… Да и не его одного стоит опасаться. Офелии покоя не дает непрекращающаяся щекотка под ребрами, которая стала особенно ощутимой, как только они въехали в штат. А теперь к ней присоединилось и постоянное ощущение буравящего взгляда в спину. Она не оглядывается ни разу, в этом совершенно нет необходимости — исход вечера почти предрешен и погоня лишь часть опостылевшей игры.       Впереди вспыхивает приметная вывеска очередного клуба, и Офелия перебегает дорогу, ловко лавируя между медленно крадущихся автомобилей. Название даже не читает, да и какая разница? В таких местах на окраине, служба безопасности работает спустя рукава, а на документы смотрит сквозь пальцы — значит там всегда есть, чем поживиться.       Офелия стремительно проскакивает короткую очередь на входе, не обращая внимания на возмущенное бурчание размалеванных девиц за спиной. Подмечает, что по ним и невооруженным взглядом видно — до совершеннолетия не меньше пары лет ждать. Радуйтесь отказу фейсконтроля, дурочки! Возвращайтесь домой и живите свой полный век, не стремитесь оказаться в мусорном баке ближайшей подворотни и парой строк в газетной дежурной сводке.       Офелия невинно улыбается громадному черному охраннику, пытающемуся её остановить. Чуть приоткрывает влажные полные губы, легко скользнув по нижней кончиком языка. Глаза большие и пронзительно честные, как у школьницы, прилепившей вязкую жвачку к скамье в церковной исповедальне. Верзила тут же опускает руку, которой почти ухватил за узкое плечо, растерянно улыбается в ответ и галантно придерживает входную дверь, чтобы дать ей погрузиться в мерцающую вспышками неона тьму.       Сквозь гудящие басы, Офелия слышит, как звенят кубики льда в коктейлях; на языках шипят таблетки; как исступленно и тяжело дышат пары (а может и не только) в туалетных кабинках… Пожалуй, века эволюции должны были пройти для того, чтобы возникли подобные человеческие клоаки — шведский стол для ночных хищников.       Она проталкивается к стойке и кивает бармену, как старому другу. Жестом заказывает выпить, и удобно устраивается на только что освободившемся высоком барном стуле. Поворачивается лицом к танцполу. На периферии зрения, во вспышках стробоскопов и облаках искусственного тумана буквально на долю секунды появляется чересчур знакомая тень, но стоит Офелии сморгнуть тяжелыми ресницами, и та исчезает. Все-таки очередная глупая игра. Она берет в руки коктейль и для отвода глаз делает вид, что отпивает его. Затем поднимается, оправляет короткий подол и хищно скользит вглубь толпы. Она сливается с пульсирующей в танце массой и чувствует, как ледяная кожа тут же нагревается от жара их тел, дыхания и желаний. Покачивается в такт, чутко следуя за гремящими басами, охотно отвечает на прикосновения и выгибается к чужим рукам. Пара из них оказывается слишком настойчивой в этих — уже совсем не танцевальных — ласках. А вот, кажется, и добыча пришла в руки к охотнице?       — Составишь нам с другом компанию? — Слышит у самого уха, и не будь у неё вампирского слуха, вряд ли бы разобрала слова.       — С другом? Да так даже лучше, прямо аппетит разыгрался. — Она разворачивается к своему партнеру лицом и закидывает руки ему на плечи, прижимаясь плотнее. Сканирует цепко из-под опущенных ресниц. На вид мужчине лет тридцать пять (не староват ли, чтобы ухлестывать за малолетками?). Плохая кожа, дешевые виниры, стилем до сих пор пытается подражать Заку Эфрону, который, видимо, был популярен во времена его юности.       — О, девочка просто хочет веселиться. — Он фальшиво напевает строчки из ретро-хита Синди Лопер и запускает неприятно липкие пальцы в вырез ее платья на спине, поглаживая цепочку хрупких позвонков. Офелии кажется, что взгляд — совсем не тайного — преследователя сейчас прожжет между её лопаток дыру до самого сгнившего сердца.       В голове у её партнера по танцам (и ужина) абсолютная путаница, он явно под хорошей дозой. Мысли хаотичные, ничего хорошего не сулящие. Да и дружок его, которого она уже успела приметить в углу, как-то уж слишком настойчиво пытается скрыть лицо от камер в широком капюшоне. Работают в паре? Неудачливый плейбой — наживка, а тот, видимо, лицом не вышел.       — К тебе или ко мне? — Офелия специально кричит ему в ухо, приподнявшись на носочках. Он слишком рад её нетерпению и тому, что не придется накачивать девчонку в баре предварительно. Ни слова не говорит, а тянет по направлению к маячащему у барной стойки товарищу, которому тоже не терпится скрыться. Она кивает приветливому бармену, и с удивлением замечает в его глазах совершенно искреннее беспокойство. Благодарно посылает ему воздушный поцелуй, и позволяет увлечь себя в сторону выхода.       Они минуют охрану и изрядно поредевшую очередь, ведь время близится к закрытию.       — Так куда мы? — спрашивает совсем невинно, а сама жмется ближе к мужчине, якобы чтобы согреться.       — Машина за тем углом, киска. — Сопровождающий хватает её в охапку бесцеремонно, по-хозяйски оглаживает спину сверху вниз, пятерней сжимает ягодицу. Его подельник идет на несколько шагов впереди, низко опустив голову. Делает вид словно они не вместе и сворачивает в проулок первым.       Офелию же спутник намеренно придерживает на несколько мгновений, прижимаясь к её губам нетерпеливым слюнявым поцелуем. Она неохотно отвечает, хотя больше всего сейчас хочет распороть ему горло и наконец-то утолить зверский голод. Хоть ненадолго.       — Пойдем, милая, ты что-то совсем продрогла. А мы любим теплых девчонок. — Он наконец-то разрывает этот мерзкий поцелуй и неприятно хохочет. Офелия подавляет желание брезгливо вытереть губы тыльной стороной ладони. Теперь он уже слишком торопливо подпихивает её в проулок, в глубине которого действительно виден автомобиль — фары ближнего света включены.       Жилые дома выходят сюда слепыми стенами, мусорные баки переполнены и источают отвратительный запах, под ногами чавкает зловонная жижа. Мужчина следует по пятам, горячо дыша в шею и изредка шаря по её телу вспотевшими ладонями. Увлеченный этим, не сразу замечает, что его подельник лежит сбоку от машины, в агонии скребя по грязи подошвами ботинок. Офелия прекрасно видит, как он судорожно цепляется пальцами за разорванное горло, словно пытаясь свести края плоти вместе. Кровь слабеющими толчками вытекает на землю, и она машинально облизывает губы от усиливающейся жажды. Теперь удается разглядеть его лицо, кажется, похожий фоторобот мелькал где-то в газетах.       — Вот же хрень… — занятый её облапыванием мужчина наконец-то замечает труп. Договорить он не успевает, огромная сила отрывает его от замершей Офелии. Она слышит сдавленный хрип и глухой удар мягкого тела о кирпичную кладку. Больше за спиной не раздается ни звука. Ощущение навязчивой щекотки под ребрами превратилось в раздирающую каждую клетку тела гудящую вибрацию.       В груди того, кто стоит позади, бушует испепеляющая душу ярость. Если бы у него, конечно, была душа.       — Здравствуйте, милорд. — Произносит она, а затем медленно, как при встрече с бешенным животным, поворачивается лицом к своему собственному одиозному творению. Когда-то она считала, Гамлета абсолютным совершенством — красив, умен, добр, честен и храбр. Он и вправду был таким, но смерть отца, предательство матери, собственная смерть… Это окончательно пошатнуло и без того помутившийся разум.       Уилл отказал слезным мольбам Офелии вернуть к жизни её милого принца, утверждал, что безумец опасен и так, но бессмертный же страшнее многократно. Она не смогла смириться с тем, что её возлюбленный Гамлет будет тихо тлеть пожираемый безжалостным временем, одарила собственной кровью… И оставила в смятении — новообращенного, растерянного, одного. Он справился и выжил, скорее вопреки… И стал её беспощадной тенью — дамокловым мечом на самом пике; взведенной гильотиной над беззащитной тонкой шеей. Её страстью и страхом. Внешне он был все также прекрасен, как и в день их первой встречи, но разрушительное сумасшествие давало о себе знать в каждом порывистом жесте и свирепом движении.       Гамлет сверлит её абсолютно осоловевшим взглядом почти черных глаз; на острых скулах и вокруг капризно изломанного рта — свежая кровь. Левой рукой он без видимых усилий по-прежнему сжимает горло незадачливого кавалера и — по всей видимости уже не состоявшей — трапезы. Он разжимает пальцы, не выпуская Офелию из поля зрения, бездыханное тело мешком валится на землю.       Даже вампирское зрение не может четко уловить стремительное движение. Теперь уже Офелия оказывается прижатой к стене. От силы удара сыплется цементная крошка, слышен треск кирпича и, кажется, нескольких костей. Носки туфель не касаются земли, а лишь могут вскользь её царапать.       — Прекрасная ночь, не так ли? Что? Вы не счастливы встрече со мной, миледи? — Гамлет манерно и игриво тянет эту фразу. — Мы не виделись…       — Пятнадцать лет… — сипит Офелия от непривычного давления на горле.       — Странно, а моя ненависть к вам совсем не охладела, даже напротив — разгорелась лишь сильнее. А говорят время лечит, да? Видимо, здесь оно бессильно и нам поможет только смерть. Да, моя сладкая Офелия? Смерть лучший доктор от пожара в сердце. — последнюю фразу он шипит ей прямо в приоткрытые губы.       — Так убей же, не тяни. — Офелии удается перейти на нежный шепот. Она заглядывает в самый омут зрачков, как в дула ружей перед расстрельной шеренгой. — Я очень голодна, и не смогу тебе противостоять. Ты можешь закончить всё сейчас же, видишь, как я беззащитна и полностью в твоей власти. Уилла рядом нет, да и разум его туманят иные чувства. Это даст тебе достаточную фору. Сможешь убить меня и сбежать. Ну же, милый принц, оборви эту связь.       Гамлет конвульсивно дергает приоткрытыми челюстями, обнажая крепкие клыки, почти инстинктивно тянется к открытому горлу. Острое касание на шее, он слегка прихватывает кожу. Офелии хочется зажмуриться против своей воли, хотя страха она по-прежнему не ощущает. Не верит в собственную смертность? Или слишком доверяет любви всей жизни и одержимости всего посмертия? Они оба знают, что рано или поздно эта игра в поддавки должна кончиться смертью — её, его, обоих, всего мира? Неважно. И эта ночь ничем не хуже остальных для того, что перестать существовать.       — Я ненавижу тебя. — Он тоже переходит на шепот, и так упоительно не звучат любые восторженные признания в любви. Его метания всегда таковы — от любви до ненависти, от высокопарных речей к грязному сленгу, от жажды кровавой расправы до грубого секса. И вот уже Гамлет зализывает место укуса, касается языком тонких ключиц, ямочки между ним. — Ненавижу за каждый блядский день, час или минуту, которые миновали с того мгновения, как ты обратила меня в монстра. Мгновения, когда бросила, променяв на этого писаку. Ненавижу, что не могу избавиться от мыслей о тебе — нынешней и прежней, хоть я почти и забыл ту наивную девчонку. А ещё сильнее я ненавижу себя. Особенно вот за это.       Он жарким поцелуем впивается в её губы — больно прикусывает нижнюю, широким мазком облизывает верхнюю. Она отвечает ему с жадностью и голодом, по-кошачьи слизывая языком с его щек ещё не застывшую кровь. Стальная хватка на шее становится сильнее, и Офелия почти слышит, как трещат и сминаются кости её гортани под жесткими пальцами.       — Я тоже тебя ненавижу! — шелестит она ему в унисон. Гамлет ослабляет хватку и опускает её на землю. Офелии хочется глубоко вдохнуть морозный воздух, кажущийся таким сладким в этот момент, что она и делает. Сломанные кости уже начали срастаться, и легкий зуд регенерации сейчас кажется самым приятным чувством. Впрочем, явно не приятнее того ощущения, как Гамлет запускает свою ладонь ей в трусики, бесцеремонно и без спроса задрав подол короткого платья. Хоть без порции свежей крови Офелия не может почувствовать и десятой части того удовольствия, что такие ласки дарят смертным, само присутствие Гамлета рядом — его безудержная ярость и страсть наполняют тело жужжащим ощущением тепла, будто под кожей бежит электрический ток.       В реальность их возвращает тихий стон, который доносится с земли. Полузадушенный мужчина начинает шевелиться и пытается сфокусировать на них взгляд помутневших глаз.       Гамлет останавливается и внимально рассматривает этот без пяти минут труп с хищным довольством сытого кота. Офелия уверена, что её взгляд сейчас плотояден не меньше.       — Фел, да у нас сегодня прямо-таки свидание, как в старшей школе… — Гамлет криво ухмыляется одним уголком рта.       — Стоп, ты что тоже ходил в школу? — Она перебивает его удивленным хихиканьем.       Он игнорирует вопрос и продолжает:       — … танцы, поздний ужин и секс на заднем сидении автомобиля. Если уж и сегодня никто из нас не умрет по-настоящему, то это мой рыцарский долг подарить тебе хотя бы la petite mort, как говорят французы.       Гамлет замолкает, склоняется ниже и рывком поднимает мужчину с земли, перехватывая одной рукой поперек груди, а второй — с хрустом дергает его голову к плечу. Тот лишь беспомощно подергивается, обездвиженный.       — Прошу, миледи, ужин подан. — Он галантно кивает на открытую шею, где призывно пульсирует яремная вена. Офелия прокусывает кожу и — почти мурча — жмурится от удовольствия, погружаясь в соленое марево кровавого наслаждения.       Гамлет самодовольно улыбается и запускает свободную руку в декольте её платья.