Выстрел

Лера внюхивается в затхлую сырость заброшенного склада — чувствует запах даже сквозь плотно надетую маску, сипло дышит им, покуда кислород не поможет запуститься столь необходимым мыслительным процессам. Она не помнит, каким образом добралась до этой небольшой металлической расшатанной конструкции, служащей хорошим местом для наблюдения за чужой казнью. Макарова имеет билет в первый ряд и возможность посмотреть на то, как рыжеволосая голова отделяется от тела, глухо падая на покрытый бетонной крошкой пол. Макарова имеет несколько путей отступления и шанс покончить со своим работодателем навсегда, попрощавшись с ненавистной ролью ночного линчевателя. Стоит совершить несколько шагов назад и тихонько, словно мышка, сделать отсюда ноги, ни проронив при этом ни звука. Стоит, на самом деле, сделать еще много вещей: успеть стереть свои отпечатки из машины Разумовского, избавиться от злополучного костюма, закопав его там, где точно никто не найдет, а лучше и вовсе сжечь дотла. Вычеркнуть себя из написанной не ее рукой истории, пусть и поступив при этом низко и трусливо. Но Лера имеет слишком весомую причину остаться стоять здесь до конца. И пистолет, наспех врученный ей после быстрого обыска открытого перед носом девушки бардачка. Он кажется тяжелее, чем тогда, в тире. Волков говорил, что оружие, крепко обхваченное женской ладонью, весит в районе семисот грамм. Сейчас бы Лера ему не поверила, нет - короткостволка тянет вниз так, что хочется поддаться этому и рухнуть на колени. Повод попробовать поднять пронизанную дрожью руку тоже ощущается более веским — настолько значимым, что пока Сергей тянет крупицы времени, не позволяя смерти стучать в свою дверь, большой палец соскальзывает на курок. Но Макарова не может заставить себя его взвести. Спертый воздух встает посреди глотки так, что ни вдох не сделаешь, ни вязкую слюну не проглотишь. Страх прошивает тело толстой иглой, затупившейся на конце, отчего этот процесс был в разы болезнетворнее. Секунды агонии выбора затянулись, превращаясь в расплату за когда-то захватившую светлую голову уверенность в каждом своем шаге. Любой предыдущий выбор меж двух зол казался детским лепетом или же просто незначительной ступенькой к тому, что имелось на руках сейчас. Лера пахнет отчаянием. Помесь пота и едва уловимых ноток горечи — а минутой позже, во что не хотелось верить, к ним присоединится налет пороха. Лера не хочет обгонять Дагбаева, не хочет прицеливаться раньше, чем он заносит над Разумовским сверкнувший клинок, готовый окропиться рубинами крови загубившего сполна жизней человека, заслуживающего мести. Не хочет, чтобы конечность лишалась дрожи в ней и уверенно твердела, замирая в вытянутом состоянии. Не хочет делать шаг в пропасть ни ради стоящего на коленях Сергея, ни ради Олега, ставшего, кажется, такой же нелепой жертвой обстоятельств, дышащей пылью и пытающейся держаться на подгибающихся ногах из последних сил. Не хочет марать руки для мнимого очищения собственной чести, будто бы это могло хоть на йоту облегчить ее жизнь и очистить совесть, когда тот теракт все еще стоял перед глазами, заставляя душу спускаться куда-то в пятки. Лера так не хочет убивать. Мечтает об осечке, судороге в ладони, чтобы выронить ствол и сорваться на давно затаившийся в связках крик. О том, что рефлексы не сработают, и она не натянется как струна во время решающего всё нажатия на спусковой крючок. До выступающей из прищуренных глаз соленой влаги надеется на то, что под ее кожей не прячется сталь, а сама она слаба и немощна, и ни одна тренировка на самом деле не сделала ее тем, кто решится лишить кого-то жизни. Лера так долго училась искусству лечить людей, ставить их на ноги, что вопрос собственных ценностей уже давно был костью поперек горла в моменты, когда ей пытались скормить эту чертову серую мораль, в качестве острых приправ добавляя похвалу за то, что делать никогда не хотелось. Она давилась этим, больно царапая глотку в торчащее кусками мясо. Зубы слабо постукивают от напряжения, захватившего каждое отдельное волокно закаменевших мышц. Когда осознание собственной готовности накрывает Макарову с головой, становится до жути холодно, как если бы мороз лизнул ее ребра — перед взором была нарисована та самая грань, переступать которую точно было не нужно. Ей до сложившихся в подрагивающую линию сухих губ жаль, ей так жаль, но она уже видела себя по ту сторону, с которой не было пути назад. Все «за» и «против» смешались в единое буйство противоречий, по звучанию схожее с небесными раскатами грома. Лера закрыла бы уши, но, вот незадача, рука была занята тяжкой ношей. Пожалуй, тяжелейшей за ее жизнь. Она способна прицелиться быстро, потому что зачем-то хорошо обучилась этому, впитала все самое важное, как чертова губка. Знает, что стрелять будет на поражение — открыта лишь голова, украшенная тяжело свисающими вниз косами. Знает, что даже если попробует пробить свинцом шею, не задев при этом позвоночник, исход этого юноши будет крайне трагичен. Не может рассмотреть отсюда, но ей кажется, что палач Разумовского едва ли старше нее. Будь у нее такая возможность, Лера спросила бы его, а что в этот момент чувствовал он? Сомнения пронизывают тебя так же, если в руках меч, а не заряженная для нескольких людей пушка? Их цель сегодняшнего собрания в стенах этой Богом забытой дыры так похожа. Только Алтан не собирается искать ответ на любой из бесчисленных вопросов к кому-то вроде Сергея — ему не нужно знать, за что с ним именно так обошлась судьба-злодейка, чтобы вершить месть и упиваться ею. Макаровой для нажатия на спусковой крючок нужна была тысяча причин, ни одна из которых толком не подошла для оправдания чужой гибели, сотня тех самых ответов, среди которых прозвучало бы хоть что-то, что расставит все точки над «i», и хотя бы одна секунда на то, чтобы передумать. Последнего ее лишают сопровожденным свистом воздуха взмахом острия — тот самый триггер, запускающий череду непроизвольных реакций и обнажающий каждый натянутый до предела нерв. «Простите» Выстрел гулкий, словно меткий удар прямо по уху, после которого в набитой мокрой ватой голове еще долго стоял мешающий сосредоточиться звон. Звук будто бы не стихает — все разносился меж железных перекладин, листов тонких стен, нарастал, сжирая прежнюю едва ли нарушимую ропотом людей тишину. Пуля летит в затылок целую вечность. Макарова кое-как успевает зацепиться за реальность и поймать себя в моменте, словно что со стороны наблюдая за тем, как спрятавшаяся за маской девушка стреляет с вытянутой правой руки, не боясь сожалеть об этом позже. Тело прохладно немеет, как если бы пыталось отвергнуть все только что произошедшее. Почва под ногами становится подобна зыбучему песку, в который Лера провалилась уже по щиколотки, и теперь не могла двинуться с места. Теперь ей видно — ей видно, во что превратилась голова на плечах рухнувшего вниз мужчины. Пыль мешается со стекающимися под наклоном неровного пола багряными, почти черными при таком освещении струями. Вместо затылка теперь виднелось нечто, напоминающее анатомический препарат с учебы, только без разлитого рядом формалина. Месиво слабо пульсирует, испуская выходящую темными сгустками кровь. Лера далеко, но ни одна деталь не может скрыться от ее распахнутых глаз, будь то осколок черепа или розовато-серая жижа, плавно стекающая вниз, к образующимся на бетоне узорам. Капли быстро впитываются в поверхность, окрашивая редкое цементное покрытие расплывчатыми пятнами. Кисть, прежде до боли стискивающая ручку меча, заметно расслабляется, отпуская то орудие, что должно было принести Русскому Дьяволу смерть. Тот тоже покрыт алыми брызгами — лицо запятнано еще не остывшей жидкостью от и до. Макарова не может учуять это отсюда, но она клянется, что металлический смрад бьет ей в нос, ощущается остро, будто она склонилась к трупу Дагбаева и вдохнула полной грудью. Лерин взгляд — это взгляд на две тысячи ярдов. Отрешенный, резко потерявший фокусировку от пережитого зрелища. Веки никак не могут сойтись вместе, отчего глаза ощущаются засыпанными песком, порезанными от края до края. Только вытекшая из уголка глаза живительная влага спасает положение, позже впитавшись в ткань маски Чумного Доктора, которая предусмотрительно прилегала к лицу мягким полиэстером. Нескольких слезинок хватает для того, чтобы позволить себе моргнуть и теперь четче видеть быстро сменяющие друг друга события. Пока она оплакивает образ той светловолосой девушки, которая никогда бы не позволила себе выпустить пулю в чужую голову, внизу начается кровавая бойня. Макарова видит, что несколько пар глаз нацелено на нее — одним своим поступком та вселила в кучку до зубов вооруженных людей сомнения и какое-то подобие паники. Во всех, кроме одного, который смотрел на нее по-звериному, чуть склонив золотистую голову на бок. Оценивал свои и чужие возможности, взвешивал каждое решение, потому что оно стоило ему жизни. Лера так не может. У Леры в голове только мысль о том, что у нее еще одиннадцать патронов. Мужчина как на открытой ладони, но он резко стремится в сторону, к лестнице, чтобы избавиться от противника раньше, чем избавятся от него. Шум выстрелов мешает сосредоточиться, Леру пробивает невыносимая дрожь, хочет вынудить опуститься на пол и сложить оружие перед тем, кто явно сильнее, уже держит руку на своей кобуре и скоро настигнет ее. Пересилить чувство обреченности помогает голос Разумовского. Казалось, что он был ее внутренним, просто имел сходство с тем, что принадлежал рыжему маньяку. Но ее действительно окрикивают откуда-то снизу, дерут глотку так, что неповиновение стало чем-то невозможным. «Стреляй!» Теперь Макарова не смотрит, она жмурится. Жмурится и промахивается — пуля летит мимо наемника, с грохотом рикошетит от металлической балки. Отчаянно стреляет еще и еще, кричит с надрывом, пока вопли не приобретают примесь хрипа. И теряет способность двигаться, когда слышит чужой стон боли. Пистолет в руке трясется вместе с ней, пока Лера приоткрывает глаза и смотрит на человека, который вцепился в поручень, второй ладонью зажимая кровоточащую рану в плече. Теперь у нее появилась возможность взять и бросить все это, оставить как есть, скорее убраться отсюда или просто помочь парочке безумцев, которые уже добивали остатки людей Алтана. Но Дракон решает эту дилемму за нее — он уже почти вытащил ствол из чехла, чтобы здоровой рукой закончить перестрелку в свою пользу. Лера называет это «добить». Теперь уже с открытыми глазами прицеливается в грудь, куда-то в легкое. Пистолет выстреливает единожды, и этого хватает, чтобы Вадим свалился с ног, пролетая несколько ступеней вниз. Первое, что хочется сделать — подбежать и проверить пульс. Вовремя ловит себя на том, что нелепа эта идея. Знает, куда именно целилась, и что этому человеку помочь может только чудо, но никак не она. Макарову колотит как никогда прежде на ее коротком веку. Ногами шевелить затруднительно, каждый шаг дается ей с той же сложностью, что и прежние выстрелы, итоги которых девушка обходила на немых конечностях, теперь осматривая рослого мужчину вблизи. Широкая грудная клетка не вздымается. Едва ли распознавая, куда именно она идет, Лера перебирает ступени ногами, замирая от испуга каждый раз, когда под подошвой звучно бренчал металл, оповещая каждого из выживших, что Чумной Доктор приближается к ним. А выживших среди горы тел было лишь двое: Разумовский, небрежно отряхивающий свой пиджак, которому теперь поможет только холодная вода с лимонным соком, и Волков, хватающийся за чужое плечо так крепко, что сжатая в кулак ткань расходилась прямыми линиями. Макарова с ужасом оглядывает первый этаж заброшенного склада, боясь ступить дальше, боясь оказаться в любой с расплывающихся багряных луж, повсюду окруживших ее. Лера переживала глубокое потрясение ежесекундно — все, что окружало ее, напоминало о совершенных выстрелах. Вид каждого замершего в неестественной позе трупа въедался под корку сознания, оставляя на задворках памяти огромное клеймо, которое ничем не сотрешь. Ее шатает так яростно, что та вот-вот потеряет равновесие и остатки любых сил, упав на подрагивающие колени, если и вовсе не всем телом прямо на холодный бетон, поджимая к себе ноги. Если бы только Макарова знала, насколько тяжело ей будет даваться каждый вдох, то несколькими минутами раннее ценила бы доступ к воздуху чуть больше. Легкие сковал сплав нескольких металлов, не поддающихся ни высоким температурам, ни сильным рукам, согнуть которым эти прутья было не под силу. А в этой клетке быстро-быстро бился орган с аортой, шумом в ушах напоминая девушке, что он все еще в рабочем состоянии. — Лера... Первым одолеть тишину, среди которой были слышны лишь сдавленные вздохи, решился Сергей. Он настигает Макарову стремительно, всего лишь в несколько шагов, оставив Олега в полусогнутом состоянии кое-как держаться на ногах. Тот позволил. Лицо Разумовского кажется чуть более необычным, чем при повседневных столкновениях с ним — по крайней мере, в голубых глазах не таится острая насмешка. Спектр эмоций не был похож ни на один из тех, что Лере удосуживалось лицезреть прежде. Это не было похоже и на тот страх за сохранность жизни Волкова. Скорее океан неуверенности в самый разгар шторма, горькое признание в том, что контроль был утерян и теперь все вместе должны были пожинать плоды. Сергей сам тянется к краям маски, достаточно бережно для подобной ситуации стягивая ее с девичьего лица. Лик Макаровой бледен до невозможности — по мертвецки-белому оттенку кожи и не скажешь, что в этом человеке еще томилась жизнь. В карих омутах застыла тревога, настолько липкая, что смогла застать врасплох даже Лериного визави. Первым понимание окутало мужчину позади Разумовского, чьи глаза были залиты собственной кровью, но он все равно отчетливо видел, как его ученица рассыпается, и разум ее не сошьешь даже самой крепкой ниткой. Он помнит такой потерянный взгляд — видал в грязи окопов у молодых ребят, переживших настоящую мясорубку. Наблюдал подобное и за собой, когда осмеливался заглянуть в зеркало. Тогда, после операции, от которой голос теперь всегда имеет заметную хрипотцу, вселяющую в любое сказанное им слово какой-то холод. Лерино запястье, на вид слишком тонкое для бойца, перехватывают, без спроса изымая оружие, больше не видя надобности в том, чтобы оно находилось у Чумного Доктора. Сергей ничего не спрашивает, безмолвно разглядывая девчонку, чья рука покоилась в его ладони. Дрожит: бессильная, немощная. Сожми ее чуть сильнее, и кость Макаровой звучно хрустнет, ведь Лера не окажет сопротивления. Дай ей волю — обхватит себя, жалея, как малое дитя. Разумовский уверяет себя в том, что не хочет этого видеть. У него нет времени на то, чтобы кто-то смел себя жалеть. Весь этот груз нужно донести на своих плечах до места, где они будут в безопасности. — Иди в машину.