Выстрел

Чувство отвращения к себе не проглотить, у него острый привкус желчи. И не переболеть. По ощущениям, это было в разы хуже, чем затянувшийся грипп, жар во время которого хотя бы можно было свести на нет парочкой таблеток парацетамола. Томление в лихорадке разрушительных чувств было сродни губительному, такое, что не потушишь его и ледяным градом воды, под которой Макарова держала себя до посинения твердо очерченных поджатых губ. Душ не лишал ее горячки — только вынуждал мелко дрожать и кое-как держаться за бортик ванной, лишь бы тело не соскользнуло на самое дно. Лера была уверена, что окажись она там, сил подняться бы в ней больше не нашлось. В нос бьет все тот же кровавый запах, и девушка намывает себя куском мыла до неприятного скрипа, до момента, пока новый аромат не заменит болезненные вырезки из памяти. Оглаживает изгибы поджатых к груди конечностей, втирая в них быстро пропадающую пену, пускает в ход отросшие ногти, царапающие влажную кожу до красных прямых полос. Так хочет снять с себя слой видимой только ей липкой грязи, запятнавшей каждый миллиметр побледневшего от температуры воды тела, так хочет оказаться вновь чистой, без багряного налета, не поддающегося ни одному средству из всех, что она использовала. Пройтись бы по эпидермису аккуратно лезвием, чтобы снять его тонкой кожурой. Чувство вины, как старого пса на привязи, подкармливают фантомные ощущения оружия в руке. Все такое же увесистое, перенявшее тепло сжимающей его ладони. Даже здесь, в душной ванной комнате, закрытой на еле протискивающуюся в отверстие дверного проема щеколду, оно не покидало Леру, а лишь загоняло ее в еще один тупик угрызений совести. Пережитое приходило снова. День был продолжением очередного сна, затягивающего Макарову в омут кошмара, случившегося наяву. После пробуждения почти ничего не менялось — даже свет в комнате казался таким же холодным, как на складе, образ которого преследовал ее по сей день. Цвета окружающих ее предметов стали тусклыми, холодными даже при солнечном свете, по утрам пробивающемся сквозь наспех запахнутые шторы. Словно Лера имела бельмо на глазу. Девушке так сложно вынудить себя перекрыть воду и встать в полный рост, чтобы избавиться от лишней влаги скомканным полотенцем, ожидающим ее по ту сторону ванны. Задачей это казалось более, чем просто непосильной. Нужно сжать в кулак махровую ткань и попробовать пройтись ею по телу, стараясь не смотреть на себя, потому что Макарову передергивало от одной лишь мысли о возможности взглянуть на часть собственного «я». Она кое-как переступает бортик, промокая ноги о давно потерявший былую белизну коврик. Ежится от скалящей зубы прохлады, а кажется, что от боязни. Время тянется длинной нитью сквозь мучительно долгий день, запоминающийся лишь отрывками, между которыми был приглушенный шум и светлый яркий экран, от которого в глазах рябило градом переливающихся пятен. Они пляшут и тогда, когда Лера жмурится, крепко-крепко смыкая веки до неестественных для ее возраста морщин. Это происходит периодически, в основном перед попытками сосредоточиться на действии, пусть оно и было самым простым. Теперь даже заварка чая является процессом трудоемким и затруднительным: кисть, усердно размешивающая ложкой сахар у дна, дрожала, создавая шум от ударяющегося о керамические стенки предмета. Чашка в руке Макаровой трясется, и она обжигает себе рот, пытаясь пригубить чистый кипяток. Первым, кто заметил, что девушка находится в состоянии, которое он назвал тревожным, стал Кирилл. Он молча наблюдал продолжительно количество времени, прежде чем начать диалог с того, что Лера ведет себя «стремно». Брат не стал искать более подходящие слова или пытаться подойти к теме осторожно, маленькими шажочками. В его стиле было сказать все в лоб, но даже эта прямолинейность никак не повлияла на Макарову в сторону обсуждения ее насущных… Проблем. Отмазаться оказалось проще, чем можно было себе представить. Она выдала что-то вроде «сессия на носу» и всем своим видом дала понять, что ставит в их обсуждении собственного состояния жирную точку. Это звучало почти убедительно. На секунду Лера задумалась о том, чтобы взять и выдать всю правду человеку, из-за которого она пошла на свершение своего самого страшного греха. Это была временная слабость, но уголки губ девушки подрагивают, когда в голове она вновь и вновь прокручивает одну фразу, лишь формулировка которой уже завязывала в животе узел: «Представляешь, я убила двух людей. Из пистолета» Это являлось неоспоримой правдой, истинной в самой последней ее инстанции, но звучала эта правда настолько нереалистично и гротескно, что даже думы о ней казались ничем иным, как нездоровым плодом воображения. Как же Лере хотелось, чтобы это было именно так.

***

Макарова сидела за отдаленной от центра аудитории парте, пытаясь всеми силами хвататься за быстро диктуемый преподавателем текст. Ноги сминали лежащий в них тряпичный рюкзак, фирму которого девушка давным-давно забыла — это было что-то вроде временного антистресса, пока рука была занята записью, с которой уже успела несколько раз сбиться. Информация отказывалась усваиваться и покидала голову при первой же возможности. Это стало крайней точкой, из-за которой Лера просто посыпалась — она надеялась, что сможет сбежать из реальности хотя бы с помощью зубрежки, что множество раз спасало ее во время стресса. Когда брата забрали, она только и делала, что пряталась за горой учебников, не смея высовываться. Почему-то даже такая простая вещь, как побег от своих проблем, наступающих попрек горла, выходила очень скверно. Сложно собраться, сложно сфокусироваться на тетради, а не на щелкающей ручке соседа по парте, сложно взять и понять только что произнесенное слово, выудив из него какой-либо смысл. «Лобная кость располагается впереди парных теменных костей, участвует в образовании передней части свода черепа и передней черепной ямки. Лобная кость состоит из лобной чешуи, глазничной и носовой частей. Лобная ч_шуя участв_ет в образовании свода черепа. На в_пуклой наруж_ой пов_рхности лобной кости на_одятся парн_е в_ступы — лобные б_гры, а ниже — над_ровные дуги. Пл_ская поверхность м_жду надбр_вными дугами н_зыв_ется надп_реносьем (глаб_лла)» Восприятие конкретно поломалось. «Зат_лочная кость состоит из базилярн_й и двух лат_ральных частей, зат_лочной чешуи. Они окру_ают большое затылочное отв_рстие, через которое п_лость черепа соединяется с позвон_чным каналом. К пер_ди от б_льшого….» Ручка от чрезвычайно резкого движения рассекла бумагу, отчего Макарова сквозь зубы почти зарычала, перечеркивая последние строки, которые дались ей с особым трудом. Разочарование накрыло ее ледяной волной, не позволяя даже толком сделать хоть один рваный вдох. Механизм защиты в виде учебы отказался работать, хотя являлся последним, что держало ее на плаву. Ради чего еще собирать себя по частям, если не для того, чтобы кое-как высиживать лекции, впитывая хоть какие-то знания? Это не было ударом по самолюбию отличницы. Это было ударом по человеку, который усердно учил материал для того, чтобы не раствориться в собственном кошмаре, который длился уже неделю. У нее хорошо получалось выжимать из себя соки раньше, дома мертвым грузом падая на диван, чтобы вспомнить, насколько продуктивно прошел этот день. В данный момент эта функция исчезла: Леру словно лишили кнопки «работать!», которая даже в самые сложные периоды жизни действовала безотказно. Трудотерапия нагружала мозг настолько, что для остальных проблем просто не оставалось места, а теперь во всех извилинах поселился паразит в виде воспоминаниях о выстрелах: о картинке перед глазами в этот момент, о шуме пуль, которые звонко рикошетили от металла, и о луже из внутренностей чужой головы, лежащей в пыли бетона. Она запихивает вещи в рюкзак наспех, даже не обращая внимание на то, как комкаются листы бумаги. Макарова кое-как поднимается с места, небрежно отодвигая стул, и покидает аудиторию, полную людей, чьи взгляды обращены на нее, без какого-либо предупреждения. Крышка унитаза хлопает и прогибается под весом девушки — Лера забралась с ногами, поджимая их к себе ближе и игнорируя то, что подошвой своих ботинок она перепачкала все на свете. Сначала у нее не получается заплакать: посреди глотки застрял непроходимый сгусток чего-то инородного, а посреди солнечного сплетения зародилась жгучая боль. Нервы брюшной полости ныли, что усугубляла скрюченная поза, выбранная Макаровой для того, чтобы попытаться хорошенько проплакаться. Зубы отщипывали кусочки от внутренней стороны щеки, нарочито делая это до выступающей крови, от которой появилось чувство тошноты. Грудную клетку слово исходили тяжелыми шагами, вдавливая органы куда-то глубоко, так, что каждое лишнее движение было болезненным. Лера невесомо гладила себя по этому месту, надеясь, что станет легче. В конце концов щеки намокли. Слезы возникли после череды мыслей о давящей обреченности: ее будто зажали в тесной коробке, в которую не может проникнуть солнечный свет. Ни единой души рядом, с которой можно поделиться пережитым. Ни одного человека, от которого можно было бы услышать доброе слово, которое поможет оправиться после того, что больше всего хотелось выкинуть из головы. Макарова плачет тихо, давясь скопленными слюнями и обтираясь рукавом миловидной розовой водолазки. Лицо сменяет оттенок на приближенный к красному, и успевает слегка отечь, пока студентка елозит на одном месте, закрывая рот рукой и жмурясь, когда кто-то оказывался близко к закрытой кабинке. Было настолько гадко, что вода, вытекающая из уголков глаз, начала литься так обильно, что на джинсах начали образовываться мокрые пятна. Лера бесшумно всхлипывала, и лицо ее искажалось в мучительной гримасе, отражающей все, что накопилось где-то внутри нее. Горько до рвотных позывов, а она терпит, ждет, когда одержавшая верх тревога угаснет и позволит хотя бы спокойно вздохнуть. На улице холодно: руки зябнут, из-за чего на них приходится натянуть края кофты и спрятать в карманы, а изо рта выходят клубы пара, мгновенно растворяясь в воздухе. Вечер пришел и зажег фонари, освещающие сквер, через который лежала дорога до дома, где Чумного Доктора ожидала семья. Питерская сырость почти выламывала кости — ветер впивался в лицо с такой силой, что уже через минуту уши и кончик носа онемели. Казалось, что тело вообще отказывается сохранять тепло, а шерстяные вещи со своей функцией не справлялись. Холод осел на зубах до скрежета — теперь челюсти не дрожали, неловко постукивая, а намертво сжались до состояния, когда от их давления начало сводить все лицо. Девушка убеждала себя, что это озноб на нервной почве. Прохлада забирается под одежду, а грудь почему-то все равно тлеет. Дома сложно. Все в сборе, поэтому Лере приходится держать лицо до последнего, пока она не домывает последнюю тарелку и не отправляется в свою комнату, только там наконец-то расслабляясь и стаскивая себя часть одежды, чтобы облачиться во что-то домашнее. Никто не задал лишних вопросов, что шло на руку. Родители не заметили, что она вернулась на пару часов раньше обычного, а брат лишь хмыкнул, подумав о чем-то, но ничего не сказав. Из-за этого Макарова переживала больше всего — ей казалось, что он будто бы все знает. Что у нее написано на лбу об убийстве, что она выдает себя каждым словом и жестом. Нужно попробовать эту мысль и переварить, чтобы прийти к выводу о ее нелепости. Но это все не Лера — это всепоглощающая паника, которая отказывается уступать в этой борьбе за разум. Ей не спится. Сон не приходил даже после наспех заваренного травяного сбора и часа залипания в стену, от чего только разболелась голова. Страх заводил девушку в самые темные уголки ее воображения и рисовал живописные образы, от которых ее выворачивало наизнанку. Смяв одеяло в рукав и взяв свою подушку, одна сторона которой нагрелась, Макарова тихо побрела в сторону комнаты брата. Пальцы едва коснулись его плеча, вынуждая сначала заерзать, а после скоромного «Кир» приоткрыть глаза. — Чего тебе? — Можно я посплю с тобой?