Выстрел

«Пусть будет, как всегда было. Пусть ничего не изменится. Пусть все останутся живы, пусть всем будет хорошо. А если для всех это невозможно, пусть я сумею быть жестоким с добрыми и пусть я сумею быть добрым с жестокими, а главное — пусть будет как всегда, пусть стена останется стеной, тупик останется тупиком, а дорога останется дорогой, и пусть никто не останется обделенным. Пусть каждый получит свое, я не так уж много прошу» Аркадий и Борис Стругацкие — «Пикник на обочине» Они втроем сидят посреди наспех разложенного дивана, переводя дух. Лерино лицо ловит свет гостиной лампы — оно находится посреди колен Сережи, все отекшее и неоднородного цвета, с лиловым подтеком некрасивого синяка. Белокурые волосы аккуратно обрамляют его со сторон, почти иконописно, подобно какому-то венцу. В темноте поникших глаз почти не было прежне мечущихся из угла в угол фантомов ужаса. Так много дней не видевшие покоя они вновь обрели прежнюю тень благодатного холода и застыли, наблюдая на потолке чужого дома отреставрированные остатки лепнины. Она вдруг ощущает, как легко её мысли уплывают далеко за пределы комнаты, уходят в воспоминания о тех вечерах, когда она ещё не знала такой боли и не видела столько дней одиночества. Там было хорошо. Днями напролет чувствовать, что мир вокруг далекий и неощутимый, просто копия нормальной реальности, сделанная с еще одной копии. Платить за то, что сделала, и истязать за то, что не успела. Отчаянно пытаться дышать легкими, доверху наполненными ледяной волной… Осознать себя в моменте задача со звездочкой, но ей по силам: чувствовала жжение в пальцах, анализировала тупую боль в висках, прикасалась к мягким, переплетённым нитям ткани дивана под ней. И когда наступал момент, когда уже не было сил внимать хаосу, когда разум, казавшийся воспалённым, иссякал, тишина становилась тем единственным спасением. Ожидать новых откровений от сознания не имело смысла. Это было странное, но освобождающее чувство — знать, что можно отключиться, перестать ждать от себя ещё один ответ, ещё одну попытку разгадать прошлое или предугадать будущее. — Ты лучше глаз закрой, а то в него попаду. Разумовский над ней смешон: его точеному лицу откровенно не идут побои. Из носа торчит плотно скомканная вата, впитавшая быстро свернувшуюся кровь, а на губе виднеется багровая трещина, разделяющая ее пополам. Лера думает, что наверняка выглядит так же плохо. Лере нравится, что думает она именно об этом. Мазь аккуратно наносят чуть выше скулы, вокруг подбитого глаза: знает, что вряд ли поможет, и темные очки придется носить еще с неделю, но зализывание ран друг друга процесс почти сакральный — даже Волков не лезет с тем, что считал правильным для них, и с едва тронувшей губы улыбкой наблюдал, как двое пытаются убрать с тел друг друга то, что натворили. — На твоем месте я бы не выходил на улицу хотя бы… Даже не знаю. Ну зеркалом ты пользоваться умеешь, потом поймешь, что я имею ввиду. Лера слегка дёрнула уголком губ, не сумев полностью выдавить из себя ответную улыбку, но внутри на мгновение стало чуть легче. Она уже давно привыкла к его циничным комментариям, но сейчас в них был другой оттенок — тот, что выражал больше заботы, чем она могла ожидать. Разумовский собирает чужую кровь ватным диском, и почему-то не брезгует им же коснуться себя — не думает, не видит разницы, не хочет рассуждать о том, как они смешиваются в одно даже красным пятном на хлопке. Смотрит на женские руки с россыпью синяков, смотрит и чувствует, как это отзывается болью в запястьях. Но на лице Макаровой застыла какая-то неизвестная ему ранее благодать. Она лежит без сил, с ясным осознанием, что каждая рана, каждый укол боли — это её собственная заслуга. Но ни страха, ни сочувствия, ни даже чувства вины в её взгляде больше нет. Её глаза источают только внутреннее затишье, почти апатию. Это похоже на тот момент, когда человек, истощённый бессонницей, наконец-то засыпает, а мышцы ещё побаливают от напряжения, синяки не сходят, но это уже не важно. Спокойствие пришло, и больше ничего не имеет значения. — Сережа драматизирует. Выглядишь куда лучше него. — привычно хрипит Волков, мазнув по лежащей рядом ноге Леры теплой рукой. Это почти невидимый, но ощутимый жест поддержки. Олегу всегда было трудно сочувствовать физическим ранам. Он смотрел сквозь них, словно через мыльную пленку, целясь под кожу, пытаясь увидеть истинную суть — ту, что вплеталась в нервы и искажала мимику. Ушибы и синяки поддадутся времени. Но то, что сидело внутри Макаровой, что вплелось гнилыми корнями в её душу, разлагая её медленно и неумолимо — вот за этим он наблюдал. Чётки лежали в кармане домашних брюк, и он упрекал себя за этот ритуал, за необходимость прятаться за мнимой защитой. Но даже так, сжимая их в кулаке, он молча просил. Просил, чтобы Лера была благословлена той же удачей, которая когда-то сопутствовала ему. Той самой «счастливой семёркой», которой он верил вопреки всему. — Он говорит это из жалости, не слушай. — Разумовский ворчливо выдыхает рядом, и усталость размывает его привычную манеру — та, что обычно пропитана иронией и холодной, почти злой отстраненностью. Видимо, искренность выматывает его сильнее многих вещей — Лера видела его злым, Лера видела его в отчаянии, видела даже напуганным и потрясенным, но уставшим — нет. Кованые выдержкой латы слетели, а под ними тело — живое, теплое и со шрамами. Девушка что-то чувствует к этому, пытается распробовать на вкус и понять, почему между ребер от этого трепет. Почему ни хорошо, ни плохо, но спокойно, почти как поверх легких волн, когда в море ложишься на спину и раскрываешь руки, зная, что не утонешь. — Я знаю. Но все равно приятно. — тихо говорит Лера, не размыкая глаз. Внешний облик перестал интересовать ее гораздо раньше, чем сейчас, но теперь уродство побоев даже ощущается правильным. Не заслуженным или справедливым, просто правильным — почему-то ей кажется, что лицо и должно выглядеть так. — Организовать тебе «командировку» от «Вместе»? Или будешь думать, как объяснишься дома? — Сережа откидывается на спинку дивана, окидывая взглядом замершее в спокойствии тело девушки. — О нет, нет, точно командировка. — морщится она, отгоняя даже саму мысль о том, что ей придется выдумывать очередную ересь. И вдруг тонкие губы расползаются в горькой, но смешной улыбке. — Вы даже не представляете, что обо мне успели подумать дома за это время. — Версии о ночном мстителе не было? — подал голос Волков, добродушно ткнув Макарову пальцем куда-то в лодыжку. — Была версия о наркоманке. Звучит правдоподобнее, да? Разумовский хохочет сквозь боль в разбитой губе. — Есть что-то такое. Отмазалась? Макарова взмахивает рукой, как будто обвинения подобного рода были совсем незначительны в том мутном, лишенном ориентиров времени. Ее взгляд продолжает скользить по причудливым узорам лепнины, пока она не прочищает горло и вдруг добавляет: — Была принуждена к позорной сдаче анализов, а после помилована. На самом деле, мне кажется, что нечто радикальное заметил только Кира, но… — Лера осекается, проглатывает последнее слово, как будто оно застряло где-то в середине глотки, на миг затихает, замирает в каком-то полусне, впившись глазами в потолок. «Но что?» — она цедит воздух сквозь зубы, пытаясь продолжить мысль, а она ловко увиливает от нее за горизонт. — Но… Но когда все станет как раньше, он забудет. «Как раньше» соскакивает с ее губ так тяжело и монотонно, словно на горло Леры давит рука, мешающая говорить, и впускает в комнату холодное, напряжённое молчание. Темные глаза Олега находят Сережины — между ними тишина, ни звука, а они читают друг друга без них, только по проскользнувшей тени сомнения во взгляде, почти неуловимой, но достаточно явной для тех, кто знает чужую боль. Макарова произнесла это вслух, вырвала наружу то, что держала под замком — простую, наивную мечту каждого, кто когда-то потерял равновесие и уже не мог встать на ноги. Вернуть время вспять, перемотать пленку жизни, ухватить ту единственную секунду, когда всё начало расползаться по швам — выловить себя оттуда и заклясть больше никогда не возвращаться к этому. Лера способна на все, что способен человек, но это ей не подвластно, и от понимания того, насколько она не права, становится не по себе. Они все пытались найти себя в конце пути, но там ждал кто-то другой: пугающе иной. — Валер. — Олег привлекает ее внимание, назвав по имени, чтобы она наконец обратила взгляд на него. Мужская рука на ноге — теплая, но тяжелая. И почему-то сжимает ее не с новой силой, но с новой эмоцией… Он перекатывает слова на языке, они ведь такие горькие, сразу не скажешь. — Не станет. Будет совсем по-другому. Макарова не сахарная, она не трескается от правды напополам. Лишь чуть-чуть надламывается, хрустит стеклом внутренностей, царапающих брюхо изнутри, но это почти привычно. Что-то пульсирует и ноет в животе, а она сжимает челюсти и терпит — скоро этот спазм пройдет, скоро кишки прекратят спутываться в тугие узлы, от напряжения в которых липкий пот струится по спине. Здесь, рядом с ними, как будто теперь не так страшно. Здесь можно позволить себе раствориться в боли и вытерпеть её до конца. — Не хочется так. — Но будет. — повторяет он медленно, его голос звучит твёрдо, но в нём есть что-то почти нежное, словно он старается утешить её, зная, что настоящего утешения нет. Лера едва удерживает глаза открытыми, встречая его взгляд — пристальный, глубокий, такой, от которого никуда не деться. Такой взгляд, наверно, не умеет врать, особенно о вещах, которые ранят. Их разговор, наполненный полуправдами и ощущением неизбежности, упирается в один-единственный, до сих пор не затронутый вопрос — вопрос веры. — Хочется просто… чтобы кто-то сказал, что всё будет нормально. Чтобы я могла в это поверить. Сергей не отвечает сразу, но его рука медленно соскальзывает с подлокотника дивана и находит её ладонь. Его пальцы холодные, как и всегда, но в этом жесте больше тепла, чем в граде из тысячи напрасных слов. — Ma cherie, ты придешь в норму, — мягко, почти успокаивающе, но в каждом слове чувствуется доля неуклонной уверенности. — Лучше рано, чем поздно, но тут все зависит от тебя. Мы рядом, и весь наш опыт в твоем распоряжении, если он тебе нужен. Люди, в конце концов, все чем-то похожи. Даже мы с тобой, как бы тебе этого не хотелось. Макарова чувствует себя маленькой и виноватой, её пальцы цепляются за его руку, ногти легонько царапают бледную кожу, оставляя едва заметный красный след. — Я… Я не это хотела сказать. — её голос тих, потерян, глаза упорно отказываются встречаться с его взглядом и ускользают куда-то в темные углы квартиры. Хотя, на самом деле, именно это она и имела в виду — но слова эти показались ей слишком колючими, грубыми, словно выдранными наружу из глубин её сознания, когда оно не слушалось её. — Но ты уже сказала, — мягко откликается Разумовский, почти с улыбкой. — Не переживай, я ведь говорил, что согласен с тобой. Мне не нужно видеть в тебе себя, чтобы понимать, чего ты хочешь. Лера действительно наговорила предостаточно. Она отхаркивалась этими словами, гниющими в белокурой голове длинными днями — все, что было до этого фонтана эмоций, ощущалось белым шумом, фоном, расплывающимся в памяти белой дымкой. Сутки мешались друг с другом, неделя вливалась в другую, а в ушах шум: «Скажи! Скажи! Скажи». До сегодня она не знала, что именно должна была произнести, чтобы какофония звуков утихла. Чтобы околевший от неутихающего вихря мозг взял паузу — чтоб ни слова, ни звука, только пустота. С этим новым, почти священным чувством, когда тебя не переполняет грязь, становится правда легче. Становится легче дышать, стало легче держать чужую руку, ощутимую и тёплую, стало легче открывать рот, не для того чтобы скрыться за молчанием, а чтобы наконец сказать правду. Становится легче говорить, зная, что её услышат. Девушка кладет голову набок, утопая скулой в ворохе собственных волос. — Когда вам стало легче? Иногда дети задают вопросы, способные застать врасплох: про устройство мира, про точность того, что еще пока никому неизвестно. Про что-то простое, а когда задумаешься над тем, как подобрать слова, сознание совершает кульбит. Также и Лера. Первым отвечает Олег. Словно стреляет по команде, его ответ слетает с губ так быстро, что кажется заученным, хотя секунду назад он даже не думал об этом: — Когда понял, что пережил все не зря. Не верил, что будет что-то потом, а оно… Оно настало. Волков, выпалив искренние слова, неуютно пожимает плечами. На его осоловелом лице застывает какое-то смятение. Не хочет он говорить девушке, что это сраное «легче» ждал отчаянно, выл псом, думая, что все-таки осилить может не все. Что пока ты в этом расфокусе и не знаешь, куда себя приткнуть, лишь бы не сесть на бочку с порохом и ее же поджечь, то ты даже вспомнить не можешь, что такое есть «хорошо». И «плохо» тоже начинает обходить стороной. Есть только сжирающая пустота, которую невозможно ни измерить, ни обуздать, ни даже попытаться заполнить: все проваливается вовнутрь, а края этой раны расходятся шире. Неистово сокрушаешься, выжидая минуту, которая принесет хотя бы каплю тепла и понимания происходящего. То, как Олег окунается в вспоминания, становится заметно по взгляду: необычно беглому, будто бы мужчина что-то потерял, и поблекшему. И он пребывает на этой ледяной монолитной глыбе, дрейфует в поиске необходимых слов, пока Сережа не дотягивается до его плеча, едва ощутимо прикасаясь к нему кончиками пальцев. Касанием просит — «давай разделим тяжесть пополам». А в голубых глазах напротив — те же бесконечные трущобы. — Сначала просто понимаешь, что научился с этим жить. А потом оно уходит, день за днём, — бросает Волков, губы его сжимаются в узкую линию. — Пока однажды утром не проснёшься и не поймёшь, что всё ещё думаешь об этом, но как-то совсем по-другому. Будто с тем, кем ты был раньше, тебя теперь связывает только память, одна на двоих. В этом спокойствии, в каждом произнесённом слове — медленно, размеренно, будто с усилием — ощущается скрытая боль, прошитая нитками времени и прожитых дней. — А ты скучаешь по старому себе? — Не очень, — Волков слегка щурится, будто перебирая какие-то неотчетливые образы в голове. — Я знаю, что ему пришлось пройти и почему — всему была своя причина. Я благодарен ему, потому что сейчас сижу здесь. Но старый Олег… — он усмехается и, задумчиво приподняв брови, заканчивает, — Знаешь, я не думаю, что мы бы с ним поладили. Его голос звучит спокойно, но взгляд выдаёт что-то большее: в нем пробегала тень воспоминаний — та, что приходит с горькой честностью, когда отпускаешь прошлое. Лера вспоминает светловолосую девушку, сутками вчитывающуюся в пособия по врачебному делу. Девушку, которая сияла своими успехами так, что даже солнцу могло быть стыдно, если бы оно горело рядом. Она отдавала в мир всю себя, радуясь мелким крохам благодарности, которые возвращались взамен, и при этом никогда — никогда — не чувствовала себя обделенной. Ей нравилось быть частью целого, быть как все, сливаться с общим потоком, добиваться соответствия тем идеалам, в которые она верила. Она знала, кем хочет быть, и не испытывала сомнений в своей роли. Эта «вторая кожа» давно приросла к ней, и она носила ее с удовольствием, не думая, что однажды она сможет ее сбросить. Девушка может подобрать так много прилагательных к своему старому образу, который ускользнул от нее совсем недавно… И все эти слова полны чистой любви. Старая Лера, наверное, плюнула бы ей в лицо за эту перемену. И её не то чтобы можно, а нужно понять. — Не знаю, почему у вас такие проблемы с прошлым «я»… Сережа тех времен, знаете ли, был бы моим фанатом номер один, — Разумовский с небрежной усмешкой касается пальцами до болючего носа. Но встретившись с тяжелым, почти укоризненным взглядом обоих, осекается. Неловкость момента нарастает, и он, будто сдаваясь, поднимает руки и капитулирует. — Эу, ладно, чего вы такие серьезные. Просто… — голос становится мягче, ведь мужчина достает из недр себя нечто более уязвимое, — классно, наверное, просто помнить, что натворил. Я живу какими-то пересказами, даже не всегда разобраться могу, что из этого правда, а что часть сломанного телефона. Личная трагедия Разумовского не таит в себе никакой загадки. Почти каждая вторая собака знает, что ты натворил: этому посвящают статьи на Википедии, бессмысленные видео и подробные карты в архивах психиатрии с тем, что происходило на самом деле. Ощущаешь себя странно, когда жизнь, в которой жил, оборачивается сухим изложением фактов. Что-то Сережа помнит, но помнит отдаленно, видя от третьего лица — настолько гротескно и неестественно, что верится с трудом, хотя знает: там был и все это чувствовал. Что-то он вспоминает насильно, как будто кто-то вкладывает знания о его жизни прямо в голову, заставляя осознать, разбиться об эти воспоминания и принять их. Раздолбанный мозг испещрен датами, словами, лицами, эзотерическими ритуалами — все это перемешивается в гадкую гремучую смесь. Сегодня ты Гражданин, вчера — Русский дьявол. Или наоборот? Сергей знает, кто он сейчас: видит свою личность как прямую линию, что тянется сквозь временные отрезки вперед, и помнит, что даже в этом безумии выбор почти всегда оставался за ним. Это невозможно забыть. Но понять, как это было на самом деле, ощутить себя в своей старой шкуре, чтобы снова отыскать потерянное «я»… Это выходит за пределы его сил. — Да так лучше, наверное. Совесть все равно пиздец замучила. — чуть равнодушнее бросает Сережа, пока ему внимают. Волков и Макарова интересная аудитория, ничего не скажешь — всё знают, а навострили уши так, будто мужчина способен поделиться чем-то новым. Нового он не скажет. Это все пустое, ненужное, временем выветренное до состояния песка. Он жил как попало, и сгинет наверняка также. Речь ведь совсем не о нем… — Но если говорить про легче, то та же фигня. Терпишь, хаваешь это, ждешь итог — он настает. Не то чтобы все потом супер, но беспорядка в голове гораздо меньше. Структурируешь себя, а потом «бам» — и уже больше похож на человека. Головой в любом случае надо работать, за тебя никто это не сможет сделать. — Может только помочь, — дополняет его Олег, и в этот момент их голоса звучат так похоже, почти сливаясь в один. Разумовский согласно кивает. Помогать — это они умеют, только выходит порой скверно. — Значит, ты помнишь почти всё, а ты — почти ничего, но исход один и тот же? — Лера, задумавшись, будто цепляется за этот вопрос, пытаясь разглядеть под его поверхностью природу того самого «лучше». — Да, — отзывается Волков. — Разницы почти нет. Всё кажется таким индивидуальным, а в конце приходишь туда же, куда и большинство. — А меньшинство? — Сходит с ума, — с жесткой прямотой отвечает Олег. — Сколоться или отправиться за дробовиком можно в любой момент, Валер. Только в такие моменты не всегда ситуацией рулишь ты. Но пока голова соображает, есть возможность избежать этого. И я не считаю, что думать об этом как-то неправильно… Ну, мы все ведь перебираем варианты, не так ли? Перебирать их нормально, пока не начинаешь зависать на самых худших слишком часто. Лера говорит тихо, будто проверяет, насколько её слова могут быть восприняты всерьёз. Её голос — это скорее шёпот, попытка нащупать в себе силу, чтобы признаться, вытащить наружу то, что гложет: — Я думала обо всех вариантах. О многих. Но всё, что казалось радикальным, как-то сразу отодвигалось. Считала, что… что нутро само, в конце концов, меня уничтожит. И тогда даже делать ничего не надо. Сергей следит за ней так пристально, будто хочет поймать и удержать каждое слово, каждую её боль. Он не перебивает, просто слушает — по-настоящему, всем своим присутствием. Олег кивает, словно поощряя продолжать, и, поймав этот взгляд, Валера говорит дальше, чуть увереннее: — Я думала… если всё оставить как есть, ничего специально не менять, то это само собой прогрызет меня насквозь. И тогда усилий, по сути, прикладывать не надо. Тупо, да? Сергей бросает на неё долгий взгляд, в котором мягкость смешана с чем-то ещё — с пониманием. — Не тупо, Лерч. Все об этом думают, в какой-то момент. Мы с Олегом точно не исключение. — Валер… каждый из нас, кто хоть за что-то зацепился и смог идти дальше — уже победил, — проговаривает Олег, не торопясь, оборачивает каждую мысль в осторожный, почти бережный тон. — Я не сразу понял, но, мне кажется, человек либо борется, либо перестаёт вообще что-либо чувствовать. Мы все, по сути, нашли выход, поэтому и выжили. Она слушает, и, кажется, слова его находят отклик, как будто в них есть какой-то странный резонанс с её мыслями. Волков, помедлив, продолжает. В голосе чувствуется некая затаённая тяжесть, почти исповедь: — Знаешь, — он чуть кривит губы, — я тогда думал, что пули, которые прилетели в меня — это было что-то вроде наказания. Чистое чувство, будто так и должно быть, будто я этого заслужил, и всё случилось правильно. Если бы тогда всё и закончилось — я бы принял. Но вот почему-то я остался жив. И сейчас, когда думаю об этом, мне… страшно просто пиздец как. Страшно, что тогда я смирился, хотя сейчас… я бы ни за что этого не сделал. Он замолкает, будто обдумывает свою правду, и затем, медленно, с необычной для него уязвимостью, добавляет: — Мне… нравится жить. Странно звучит, да? У меня больше нет этих мыслей, что всё плохое — это просто карма, которую надо перетерпеть.       Разумовский выдерживает слова мужчины с усилиями, укололо ведь будь здоров. Смотрит голубизной глаз на него сочувственно, но Олег на него — совсем нет. Он глядит на Сережу тепло, без какой-либо подоплеки. Все так же молча просить — «успокойся», потому что ему уже больше не больно. Тянется к его плечу и сжимает совсем легонько: чтобы не задеть свежие синяки.       — У меня тоже было, — рыжий говорит немного тише, чем обычно. — Когда твоя жизнь это нелепая калька с «Доктора Джекила и мистера Хайда», то думаешь, что выпилиться — лучший финал. Я представлял, как это всё можно бы закончить. Волосы сожрать и задохнуться, пока санитары не видели, разбиться обо что-то — вариантов тьма, и они вообще не кажутся плохими на фоне других проблем. Не мечтал больше ни о чём, кроме конца. Но… Ну, мы все знаем, что за «но». И нынешний исход событий тоже нравится мне гораздо больше. В подробности того, что было после, Сережа не вдается. Не видит смысла рассказывать, как однажды, получив выбор, предпочел забвение и смерть, даже не обдумав. Обещание Кутха — избавить от страданий, поглотить это больное тело, оставив покой — звучало почти спасительно. И почему бы ему было не согласиться? Тело ведь стало лишь вместилищем боли, бесконечным приемником и генератором страданий. Признаваться в этом? Нет, ему не хочется. Пусть Лера видит силу, верит, что есть выход — и пусть стремится к нему. Это будет правильнее, лучше. Макарова с усилием поднимается с его колен, кряхтит, опустив плечи, словно сила тяжести придавливает её к земле, не даёт разогнуться. Она свешивает ноги с дивана, пристально уставившись в пол — взглянуть на Олега и Сергея сейчас оказалось выше её сил. В голове смешиваются благодарность за их открытость, едкая жалость и неясное, но сильное ощущение того, что все они, — и она в том числе, — заслужили каждый момент этой боли. — Вы… вы ахуительно сильные, — едва слышно выдавливает она. Эти слова, неприкрытые и искренние, сами вырываются наружу, оказавшись первыми из её размышлений. Она пробует представить, что значит пройти через чужие тьмы и уцелеть — видит, как людей рядом с ней пожирало что-то чужое, словно сущность, темное, угрожающее, но они, вопреки всему, выбрались. Пусть благодаря случаю или стечению обстоятельств, но все случайные блага не имеют смысла, если ты не цепляешься за них из последних сил, не сражаешься до победного. Фатум не просто череда событий, это проверка, бесконечная череда проверок на прочность, на то, на сколько хватит твоей собственной оболочки. И если ей удастся выдержать, если ей достанет сил — возможно, она сумеет собрать себя по кускам. — Мы просто закаленные. Ты тоже будешь такой. Если сама себе разрешишь проявлять внутреннюю силу и направлять ее не на самобичевание, а на то, чтобы прийти в себя, то справишься даже быстрее нас. — он замолкает, позволяя Лере переварить сказанное, и мысленно желает, чтобы ее ум, всегда цепкий и ищущий, смог найти рычаги, способные вытащить ее из этого темного водоворота. Чтобы духовный покой оказался ближе, чем они сейчас могут вообразить. А Сережа тем временем тихо надеется на принятие. Что Лера обретет мир с собой, откажется от ненависти к своему отражению, перестанет видеть там врага. Что вместо бесплодного стремления «стать как прежде» придет вера в настоящее, в котором она стоит твердо, и ее нельзя будет сбить с ног. — Значит… Нужно просто начинать пробовать возвращаться в строй. — констатирует девушка, откидываясь на спинку дивана к мужчинам. — Уже есть какой-то план? — Разумовский спрашивает с лёгкой, небрежной насмешкой, словно поддразнивает. — Ну… Сначала надо избавиться от следов нашей стычки. Домой я не вернусь, пока это не сделаю, — Лера поправляет волосы, и голос её звучит спокойно, но в нём есть оттенок неопределённости. — На учёбу тоже не пойду — пусть ставят отработки, всё равно все на меня уже смотрят косо. Потом… — она на секунду задумывается, почесывая висок. — Я думала над тем, что нужно сделать, чтобы… облегчить себе всё это. Психотерапевт дал мне хороший фундамент, и, наверное, стоит обсудить с ним весь кошмар, что успел случиться за сегодня. Спасибо вам за него, правда… Сергей вскидывает руку, мол, «не за что», и с лёгкой улыбкой добавляет: — Слушай, было бы славно, если бы твой психотерапевт объяснил, что на людей бросаться — не всегда лучшая стратегия для решения разногласий, — он добродушно толкает Леру в плечо, чуть подтрунивая. Она в ответ лишь виновато улыбается, без тени раздражения. — Спасибо, что не переломал мне ничего. Заслужила бы, вообще-то, — отзывается Лера с лёгкой усмешкой, и в её голосе проскальзывает что-то искренне благодарное. — Ой, брось, Макарова, — отвечает он, мягко похлопывая её по спине. — Нам ты ещё пригодишься, целая и невредимая. Хотя… рука у тебя, конечно, будь здоров… — Олег ставил удар, так что вопросы — к нему, — Лера весело кивает в сторону Волкова. Тот отвечает ухмылкой, принимая это как похвалу. В окружении такой приятельской атмосферы Лера, кажется, позволяет себе на миг расслабиться. Она прищуривается, будто бы раздумывая над тем, что ждёт её дальше, и, решившись, осторожно спрашивает: — Когда можно будет вернуться к тренировкам? Я понимаю, что сначала нужно зажить, но… Чумной Доктор рано или поздно выйдет на смену. Разумовский смотрит на нее с каким-то глубоким внутренним уважением. Он думает над тем, что она сказала, пытаясь осознать, как именно ему стоит воплотить возвращение девушки к своей работе. — Оклемайся сначала. На ноги встанешь, будем думать. Тебе есть, куда пойти? — Нет. — честно отвечает она. Как лучший вариант, пока что Лера рассматривала хостел или вроде того. Замажется тональником, свяжется с семьей по видеосвязи, расскажет о внезапной «командировке». Может, даже лучше доехать до Москвы. Будет убедительнее. — Тогда оставайся здесь. Мы вроде неплохие соседи. Предложение Сережи оказывается несколько неожиданным. Сейчас она знала, что эти двое не оставят ее наедине с проблемами, но это ощущалось… Будто бы уже слишком. Ворох проблем, который она тащила за собой, не должен распространяться на людей так сильно. — Мне неудобно… — начинает Валера, кривя губы и смотря с чужие глаза с просьбой ее понять, но ее тут же перебивает более уверенный голос Олега. — Нечего тебе шастать хрен пойми где. Придёшь в себя, вернём тебя на ноги без всего этого стрессняка. Лерка, ты, конечно, молодец, но давай обойдёмся без героизма. Поспишь у Серого, он всё равно, если подбитый, ко мне уходит. Лера с какой-то новой, непривычной теплотой смотрит на этих двух мужчин, пытающихся всеми силами дать ей возможность залечить не только синяки, но и что-то глубже, внутри. Их поддержка ощущалась так близко, так искренне — не слова, а настоящие действия, простые, но такие важные. — Вы… так много делаете для меня сейчас, — её голос чуть дрогнул, прозвучал почти шёпотом, пропитанный благодарностью, от которой сдавило горло. Олег с легкой улыбкой потрепал её по светлой макушке, глядя на это трогательно смущенное лицо. — Обосрались — вот и выгребаем. Всё по правилам. Мы своих не бросаем, Валерчик. — Макарова, ты ещё пупс, — добавляет Сергей с озорной усмешкой. — Расслабься и дай нам всё решить. Я обещал помочь, значит, помогу. Лера шмыгнула носом, сдвинув брови от странного чувства облегчения, которое разливалось по телу. Всё ещё непривычное, но, быть может, со временем оно станет чем-то настоящим, стойким. Они ей так и сказали. Впервые она сама тянется за объятиями, чувствуя, что сейчас это уместно, даже нужно. Сперва к Сереже, мягко ныряя ему в руки, стараясь не зацепить его ушибы, а он, склонив голову, улыбается и легко поглаживает её по загривку, будто защищая. Затем она поворачивается к Олегу и, немного более уверенно, обнимает его крепко и без колебаний — как ученица, благодарная своему учителю. Тяжелый вечер закончился для всех затишьем. Мягким, обволакивающим, исцеляющим — нужным для всех, чтобы разобраться в себе. После они еще очень долго болтали: о прошлом, о том, как правильнее себе помочь. О том, что можно простить себе, а с чем придется просто смириться. Об отношении к друг к другу, как товарищ к товарищу, где нужно вовремя подставить плечо. Девушку заботливо накормили и напоили — Разумовский даже отрыл из своих запасов бутылку вина, сказал, что такие победы необходимо праздновать. Все, утомленные насущными проблемами, с ним согласились. Когда они разошлись спать, Лера осталась наедине со своими мыслями, уставшая, но почему-то умиротворённая. Проводя пальцами по синякам и ушибленным мышцам, она осознавала: быть живой — это совсем не так, как она привыкла. Раньше боль казалась невыносимой, бессмысленной, а теперь стала почти подтверждением того, что она еще здесь. Всё, что с ней было, осталось в памяти — выстрелы ещё глухо звенели где-то на задворках сознания, тело дрожало от воспоминаний. Но с этим было легче. Когда ночное беспокойство стало подниматься, как тяжёлое покрывало, её накрыла волна тревожного чувства, от которого внутри заскребло. Нужда в чужом, тёплом присутствии пересилила страх, и Лера, собрав остатки сил, безмолвно появилась на пороге чужой спальни. Сережа, даже не спрашивая ничего, сонно кивнул ей. Он сместился чуть ближе к Волкову, зарывшись под его одеяло и уступая согретое место с краю. Лера должна остаться здесь — в эту комнату кошмары никто не пустит.