Выстрел

В тишине, повисшей над разгромленной кухней, можно было распознать только дыхание всех троих: на грани воя, злое и хриплое. Волков видит перед собой чаши весов, слова на которые нужно класть с аккуратностью, ювелирным расчетом в пользу каждого. Трудно, ведь мастером красноречия он не является, но ситуация как никогда обязывает выжать из себя всю гуманность и укомплектовать ее в правильные посылы. По правую руку от него лежит пускающая на кафель струю слез девушка, а по левую сутулится Разумовский, который прячет взлохмаченную голову за ладонями, нырнув подбородком между колен. Они одинаково заслуживают внимания, только вот Олег так сосредоточился на желании что-то вымолвить, что по итогу стал нем, как глупая рыба. Что-то ворочается на языке, липнет к нему густым комом, но произнести эти слова сродни пытке. Он чувствует в теле такую тяжелую слабость, словно дрался с ними обоими в полную силу. Поднимается с пола, зная, что оставшиеся на нем люди не ринутся колотить друг друга вновь, отнюдь не в их стиле, и шаркающей походкой бредет до холодильника, вытаскивая с морозилки несколько пачек мороженных продуктов. Брокколи для Сережи, вишня для Леры. Олег вкладывает пакеты в руки каждого почти одновременно, и те, не вымолвил абсолютно ничего, синхронно прикладывают холод к самому больному. Разумовский ненавидит, когда ему нечего сказать. Он никогда не ищет слов — они сами приходят к нему, без усилия, без борьбы. Ему неведомо то мучительное напряжение, с которым другие выстраивают свои мысли. Его ораторские способности — выдающийся дар, способный заворачивать любое недоразумение в красивую обертку, клинок, к которому привыкла рука и владела им исключительно мастерски. Если Сережа молчит, значит все, что он хотел бы выпалить, копится прямо в голове, неумолимо переполняя ее до раската грома в ушах. Когда он молчал, ему всегда было страшно — моменты, где абсолютно все, что он мог сделать, ни стоило ни единого гроша. Сережа смотрел на Макарову искоса, по частям: то на поджавшиеся то ли от боли, то ли от волнения ноги, то на отекшее лицо, выражающее какую-то скорбь, то на скрюченные у груди руки, словно она стремилась обнять саму себя. Правда иногда похожа на дворнягу. Лера видимо по природе своей никогда не боялась искренности. Даже такой, проявленной в самом пике слабости, когда человек до тошноты жалок для себя самого. Все как на ладони — вот она непонимающе смотрит по сторонам, остекленевшими глазами сверля устроенный бардак, вот жмется от шелеста, словно боится удара. Потом её взгляд останавливается, замерзает на секунду, словно она ждёт, что кто-то скажет что-то важное, что-то, что объяснит всё это. В её голове, вероятно, роятся мысли, неизвестные мужчинам, но по выражению её лица ясно одно: ничего вселяющего надежду там нет. Сережа даже понимает ее. Это состояние мучительно знакомо — когда каждый нервный узел трепечет в борьбе с бессилием, но противостоять этому не хватает воли. Лера ищет себя в обрывках вечера, судорожно хватает ускользающее воспоминание, которое всё ещё мерцает где-то на краю её сознания; старается проникнуть в глубину собственной головы, но вместо проблеска ясности получает лишь невыносимый зуде внутри, который с каждым мгновением становится всё более нестерпимым. Макарова слышит, как стрелки часов в зале двигаются, тикая с медленным, неумолимым ритмом, который кажется едва ли не издевательским. Слышит, как Олег дышит хрипло, словно старик, чьи лёгкие иссякли от времени и боли, слышит, как Сергей хлюпает разбитым носом. Звуки были как невидимые руки, туго сжимающие её голову, желая с хрустом раздавить в лепешку, и с каждой секундой давление становилось только сильнее. До этого момента Лера никогда не думала, что можно так сильно желать исчезнуть, раствориться в воздухе, словно её здесь никогда и не было — чтобы от неё не осталось даже тени, ни малейшего следа. Это единственное, что сейчас она знала о себе наверняка. Злоба, стыд, безумная, гложущая тоска — столько чувств разом просто не могут существовать в одном человеке. Это как машина, в которой слишком много шестерёнок, и они соединились неправильно, с дикой неразберихой, не для того чтобы двигать механизм, а только чтобы порождать трение, искры и дым. Она бледнеет, ощущая резкую боль в разбитых костяшках и вспоминая, как эти руки жестоко колотили Разумовского. А затем, как только её сознание возвращается к настоящему, щеки вновь окрашиваются в пунцовый цвет, залив её лицо краской позора. Когда удары обрушились на Сергея, наступило странное облегчение. За пеленой накопленной обиды и ярости казалось, что боль утратила свою реальность. Когда буйство сменилось неприятным спокойствием, эта боль стала давать о себе знать. Лера, наконец, осознала, куда они били друг друга. Каждая конечность стала чертовски ныть, как если бы ей на кожу насыпали горсть раскаленных углей. Она знала, что это не критично — конечно, знала, что через неделю всё это пройдет, но физические последствия их побоища так глубоко проникли в её совесть, что внезапно возникло мучительное желание просто добить себя головой об кафель. Лера все крутила в мыслях то, что если вместо нее это сделает Сережа, то это будет даже справедливо. А он, непривычно затихший, выглядел как разъярённая кошка, только что вышедшая из схватки: взлохмаченная, с хвостом, стоящим трубой. Тоже погрузился в какие-то мрачные раздумья, и если в них таилось что-то неладное, то удача будет точно не на Лериной стороне. Настоящий гнев она никогда не переживет. — Наверное, это я виноват, — Олег бубнит как-то бездумно, устремив пустой взгляд себе под ноги. Его голос звучит глухо, словно слова не достигают даже собственного сознания. Он усмехается, но в этой усмешке нет ни радости, ни облегчения, лишь горькая, безысходная ирония. — Предсказуемо это все. Так и должно было закончиться. Рано или поздно. Начало речи Волкова стало и её же концом — слова, будто кинутые камни, всплескивают гладь тишины, но тут же растворяются в ней, став её неотъемлемой частью. Комната снова застывает в неподвижности. Разумовский внимательно взвешивает сказанное товарищем, но особой ценности в этом не видит. Он сразу уловил, что Волков хотел донести, и даже успел развить его мысль куда-то вперед, но в конце концов она привела его в знакомый тупик. Волков делал всё, что мог, но его «что мог» разбивалось о непреодолимую стену — стену Сергеевых личных интересов. Об эту стену вообще разбилось многое. Последние годы Сергей отчаянно внушал себе, что этот этап уже позади, что остался лишь редкий, сиротливый налет юношеских амбиций. А они ревностно напоминали о себе вновь. Плоды его деятельности окружают его в комнате: по правую руку сидит Олег с едва зажившим на спине шрамом, и он разбит, где-то перед глазами маячит Лера, чья кипящая кровь успела остыть, оставив после себя лишь щемящее отчаяние. В её взгляде будто застыло предчувствие печальной участи, с которой она уже смирилась. В зеркале неподалеку видно и его самого: усеянного ссадинами и наливающимися синяками. Весь в клеймах неудач. Сережа обидно сжимает губы, и вкус крови на них, невыносимо металлический, кажется, отражает вкус полного провала. Он выпрямляется и бегло, но с какой-то суровой серьёзностью окидывает взглядом людей, окружающих его. Его хмурое лицо излучает напряжение, как будто он усердно что-то высчитывает, стоит на краю какого-то решения, не находя смелости сделать последний шаг, а потом смаргивает из ниоткуда взявшееся наваждение и погружается в эту цепочку размышлений снова. Тяжело выдохнув, резко тянет руку к Лериной — она не одергивает ее, но Олег, находящийся в полуметре, встрепенулся и даже насупился, только лишь своим видом предупреждая, что следующую драку разнимать будет гораздо менее гуманными способами. — Нам надо поговорить. — произносит Разумовский, и эти три слова звучат с такой уверенной прямотой, что ничто из его уст за сегодня не сравнимо с этим по силе. В них нет ни малейшего оттенка угрозы, ни скрытой подоплеки. Чисто и ясно, как выверенная цель, оформленная в слова, которые не оставляют места для других интерпретаций. Неуверенность Волкова была заметна лишь на мгновение. В следующую секунду, после тяжёлого, но спокойного выдоха, на её место вновь вернулась привычная невозмутимость. Он утвердительно кивнул, наблюдая, как пара, неуклюже поднимаясь с пола, неловко опирается друг на друга, совершая движения с видимыми усилиями. Пока что не хотят убить друг друга — прогресс присутствует. Лера чувствует хват на своем запястье угрожающе крепким, но Сережа смотрит на нее как-то по-отцовски строго — «Не бойся, не сломаю». Даже с заметной усталостью в ногах он передвигался бодро, почти тянул девушку за собой, словно это «нам надо поговорить» било в нем сумасшедшим ключом, и если Сережа не осуществит то, что захотел, прямо сейчас, то провалится под землю, а заодно прихватит с собой и ее. Комната, где обычно она занималась с терапевтом, опять наполнилась светом. Макарова — на стул рядом, Разумовский — за компьютер. С прищуром он пялился в режущий глаза монитор и нервно ерзал мышкой, быстро перебирая пальцами по клавиатуре. На экран открылся большой список, и Сергей без каких-либо объяснений стал зачитывать его необычно монотонным голосом. — Воронова Лариса Григорьевна 30.03.1998, Климова Ольга Валерьевна 22.05.2002, Климов Валерий Федорович 04.07.1981, Миклухо Марина Владимировна 03.09.1978, Захарова Ирина Васильевна 03.06.2003, Искакова Лейла Андреевна 01.04.2003, Егорова Надежда Павловна 17.12.1954… Каждое имя падает, как капля кислоты на оголённый нерв. Лера сжимается, словно от удара. Внутри всё перекручивается — нестерпимый ком поднимался от желудка к горлу, давя, словно это последний глоток воздуха перед погружением. Лицо её бледнеет, а руки нервно сжимают край стула, пытаясь найти точку опоры. В этом списке люди, чьи лица она уже давно запомнила; она видела их в своих снах, в ночных кошмарах, где они ходили за ней безмолвной вереницей теней. А теперь Сергей вырывал их из её сознания, произносил их вслух, как приговор. — Нет, не нужно этого, прекрати. Но Сергей продолжает говорить, словно между ним и Лерой была стеклянная стена, через которую ее совсем не слышали. — Кузнецов Алексей Игоревич 08.06.1982, Будейко Анна Николаевна 07.09.2002, Казбеков Арман Досанович 11.03.2001, Мирзоев Нурбек Хусейнович 20.05.1995, Скончиленко Мария Дмитриевна… Лера закрывает глаза, чувствуя, как звук его голоса становится невыносимым гулом в её голове. В этот момент ей кажется, что комната сжимается вокруг неё, заполняясь этими именами, этими датами, которые были не просто словами на экране, а жизнью, оборвавшейся в тот момент ее первого выхода в свет в новом амплуа. В её сознании мелькают лица, взгляды, которые она, как ей казалось, давно забыла. Она видела их в ту ночь, но сейчас они снова стояли перед ней, безмолвные свидетели её выбора. — Я прошу тебя, остановись! Лера произносит это слишком громко, так что слова, как разрывающиеся громовые раскаты, заполняют всё пространство — в отчаянном порыве она напрягла голосовые связки до предела. звук этот будто отскочил от стен комнаты и ударил её же в грудь. Забито заглядывает Серёже прямо в глаза. В этом взгляде есть тоскливая просьба, как если бы она молила его об одолжении — не продолжать эту пытку, не разрывать тишину, которая ещё могла бы быть спасением от грохота собственных страхов, именами погибших людей. И Разумовский её слушается. Он выдерживает этот печальный женский взгляд, не отводя глаз. Его лицо остается неподвижным, лишь брови медленно приподнимаются в невыразительной эмоции, которая сквозит и удивлением, и невольным признанием её острого восприятия. — Ты же знаешь, что это, да? Думаю, такая как ты вообще выучила бы наизусть. А Лера ведь действительно почти выучила. — Это… Люди, которые погибли тогда. Её голос звучит почти хрипло, отрывисто, как будто каждое слово проходит через терновый куст в глотке. Всё тело напряжено, мышцы рук сводит, и она чувствует, как пот стекает по спине, холодный, липкий. — Когда тогда? Лера, назови это блядское слово, как именно они, по-твоему, погибли? Посмотри на меня и скажи. Уголки губ Макаровой стремились все ниже, а брови сурово надвигались вперед, но Макарова преодолевает это наваждение, стараясь убрать дрожь из голоса и собрать остатки самообладания вместе. В её словах ощущалась борьба, все сказанное ею вылетало изо рта с тяжёлым, порой неловко заметным усилием: — Теракт. Это был теракт у ресторана «Золото Востока», когда я должна была сказать речь для записи. Она сказала это так, словно подписывала приговор. Слышала этот ужасный звук, скрежет в собственных ушах, будто кто-то тянул по железу ножом. Потом череда выстрелов перед глазами, опять и опять — внутри всё кипело, и одновременно наступало ледяное оцепенение. — А потом ты стояла напротив меня со сложенными руками, и у тебя было такое чертовски серьезное лицо, словно ты видела подобное каждый день, но я чувствовал, как тебя корежит изнутри. Лера, я понимал уже тогда, что, придя ко мне на порог, ты знала имя каждого. Что ты, добрая самаритянка, знала, кто в какой больнице был, и каждый час обновляла новости, чтобы увидеть еще одну смерть. Помнишь, что ты сказала нам? Лера обомлела от точности слов Разумовского. Да, это было правдой, каждый проклятый час. Сначала она смотрела на гору человеческих тел сверху, видя людей, ползущих прочь от места расстрела, и каждое её желание было устремлено вниз, сразу ринуться помочь, если бы не осознание того, что половина взглядов, наполненных горечью осуждения, была направлена именно на неё — на «виновницу» этого кровавого спектакля, под чьим знаменем уроды в масках пускали пули еще и еще. Затем, в темном углу своей комнаты, Валерия разглядывала тоже самое в мониторе ноутбука. — Я… Я сказала, что не хочу, чтобы они ушли безнаказанными. Олег, стоящий у дверного проема, словно став частью стены, чувствует себя озадаченным и не знает, как поступить. Он наблюдает, проникая в суть того, куда стремится разговор, но впервые за долгое время ему не хочется прерывать этот тонкий, едва завязавшийся диалог. Чувствует, как в этой комнате разворачивается нечто большее, чем просто обмен репликамии, и принимает обычно сложное для него решение — не вмешиваться и оставить все как есть. — И они не ушли. Они приперлись снова, на этот раз решив, что вместе с остальными могут забрать мою жизнь, жизнь Олега, да еще и твою! — голос Сергея громкий, но беззлобный. Он не пытается убедить Леру в необходимости спасения себя самой — нет, такой ход был слишком дешевым для него, такие манипуляции сознанием он оставит для кабинетных психологов. Ему важно одно: чтобы Лера поняла, что ей не за что расплачиваться. В отличие от него и Олега, чьи жизни были покрыты пятнами всевозможного дерьма и крови, ошибками, требующими жертв, она была чиста. — Да, Лера, я тварь. Я был последним ублюдком, а может и есть сейчас, но вместо меня они уложили двенадцать гражданских просто «потому что!». И если бы им не удалось поймать Олега, это число прогрессировало бы, а ты каждый раз запоминала еще десятки имен. Он говорит и говорит, но утихает, когда замечает опять поникшую Леру. Внешне она прилагает усилия, чтобы слушать, склоняет голову в знак внимания, делает вид, что не пропускает сквозь уши каждое слово. Руки ее то и дело теребят выступившие синяки, как бы напоминая о физическом присутствии, но взгляд ее затуманен, как будто она стремится уйти от реальности. Теперь, когда Макарова вновь отстранилась, укрывшись в своей голове как в панцире, уверенность Сергея начала трещать по швам. Словно кто-то вывалил её эмоции на пол, и теперь он пытается разгребать этот хлам, отодвигая прилипшие к подошвам куски разума. — Мы не можем… просто оставить это, — его речь звучит жёстко, почти как приказ. — Ты не можешь продолжать жить, считая себя виноватой за то, что произошло. Ты должна… — Что я должна? — резко перебивает его, голос режется больно-больно, как зубы у детей. Её глаза горят ненавистью, не к нему, а к самой ситуации, к той невидимой силе, которая вечно тянет её на дно. — Должна что? Простить себя? — горький сарказм захватывает её слова и превращает их в едкие капли разочарования. — Радоваться за вас и продолжать изображать спасительницу? А что ты собираешься делать, Серёжа? Сидеть рядом и говорить мне, что я всё правильно сделала? Дать мне утешительный приз? Её голос звенит в ушах, разрывает его мысли на части. В её глазах нет ни единой капли благодарности, которую Разумовский ожидал. Только презрение к самой мысли о том, что всё можно уладить словами. Он сжимает челюсть, пытаясь сохранить самообладание. — Я пытаюсь помочь, — его голос становится тише, но напряжение не исчезает. — Ты не понимаешь… — Нет, это ты не понимаешь! — Лера встаёт, как избавляется от оков, которыми ее насильно притянули к стулу, — Ты сидишь здесь и пытаешься рационализировать то, что нельзя оправдать! Ты не был в моей голове, когда я нажимала на курок. Ты не видел, что я видела, когда смотрела на тех людей! Вообще, Сережа терпит. Ощущает, как каждый её крик словно вырывает из него что-то, сдирает слой за слоем его железного самообладания, но терпит. Он знал, что именно такая беседа неизбежна, что «нам надо поговорить» — это как раз про то, что сейчас происходит. Был готов к этому, но каждый её взгляд, каждое её слово подводят его к черте, за которую он не может перейти без страха и боли. Лера, своим бесконечным мучением и самоуничижением, как будто подводит его к самому краю, к состоянию, из которого он выкарабкивался ползком. Серёжа замечает в ней отражение себя, кристально чистое и пугающее. — Ты думаешь, что я не понимаю вины? — Сергей встаёт, и его движения быстрые, но неуверенные, как у человека, старающегося не потерять равновесие. Он не кричит, он просто ставит себя на один уровень с Лерой, чтобы она почувствовала его присутствие, чтобы поняла, что он тоже здесь, тоже на грани. — Ты правда думаешь, что я не знаю, что такое жить с этим? И не понимаю, какой пиздец творится в голове, когда осознаёшь, что натворил? — Серый, только давай без… — открывает рот Олег, полностью скованный напряжением, но слова бесполезно растворяются в воздухе, когда Разумовский выкидывает чуть дрожащую руку в его сторону. — Я стрелял в него, Лера! Да, наверное, в этой комнате уже все заебались слышать этот невероятный фан-факт, но что есть, то есть! Он буквально выплёвывает эти слова, как будто они жгут его изнутри. Они повисают в воздухе, разлетаются по комнате и заполняют её глухой тишиной. Лера застывает, её дыхание становится поверхностным — переводит взгляд на Волкова, и на миг ей кажется, что у неё в груди всё сжалось до крохотного комка. Олег понуро опускает голову, словно разочарованный тем, что услышал. Аж в душе тянет все от того, как ей стыдно, что Олег вообще сейчас находится рядом. На жалкое и скомканное мгновение в её глазах даже мелькает что-то вроде понимания, но понимание это вскоре растворяется, уступая место новому приливу гнева. — Ты пытаешься использовать это как оправдание? — её голос дрожит, но она продолжает говорить. — Ты хочешь сказать, что раз ты тоже чудовище, то и я должна просто принять это? Что мы оба просто налажали, так что давай дружно жить с этим? — Нет, — Разумовский делает шаг к ней, уничтожая и так жалкие сантиметры пространства. В комнате становится душно до влажной от горячки кожи. — Я не пытаюсь оправдать ничего. Да как это вообще можно оправдать? Ты сказала, что я не понимаю, но я блядь буквально вижу в тебе себя! — Ты хочешь, чтобы я сказала, что ты прав? Что я просто сыграла роль? — Да! И что теперь? Ты хочешь сжечь жизнь к чертям, потому что так легче, чем принять то, что мы все в этой лодке вместе? — Знаешь, ты хотя бы можешь сказать, что это был не ты! — Лера вскидывает руки в отчаянии. — Ты можешь сказать, что это ДРИ, что это был кто-то другой! А что скажу я? Что я сделала это осознанно, что я знала, что делаю? — её голос срывается на крик. — Я осознанно выбрала убить их, понимаешь? У меня не было никакого чужака в голове, управляющего моими действиями. Это была я. — Думаешь, мне ахуеть как легче от того, что это была моя вторая личность? Это были мои руки! Сережа делает паузу, с трудом переводя дыхание. Боже, это влага к глазам подступила? Нет, не нужно, сейчас же совсем не до нее. Смотрит Олега — а у того под глазами тени залегли, так и съедают их. Стоит, неподвижный и молчаливый, как каменная статуя, невероятен в своем терпении. А в зрачках все равно боль плещется, видно. — Господи, прости, я вообще не хотел приплетать тебя, и все это говорить, все это, все… — растерянно тарабанит мужчина, спотыкается об слова, теряет последние слоги, перебивая сам себя. Волков ведет пальцем к губам, процеживая тихое «т-с-с-с». Взгляд не поднимает, но жестом просит продолжить, не убиваться в волнении из-за высказанного вслух. Его давно за все простили. Олег знает, что Серёжа сейчас как на лезвии ножа. Удар за ударом, слово за словом — они обнажают то, что давно должно было прорваться наружу. Чувствует, как в груди раскаляется тревога, но понимает, что не имеет права вмешаться. Наблюдает за каждым движением, каждым жестом, готовый в любой момент подставить плечо, при этом чертит грань, вынося себя за ее пределы — эти двое должны либо обуздать друг друга и все принять, либо больше не осилят этого никогда. — И что с того? — встряхивает Лера руками, лишь бы не заголосить сильнее. — Ты думаешь, что это даёт мне право убивать? Ты думаешь, что это решает всё? Почему ты не видишь, что я… я не могу… — Ты продолжаешь ставить себя в позицию жертвы, — тарабанит громко, чтобы аж от стен отразилось. — Ты всё время думаешь только о том, что ты сделала. А что, по-твоему, я должен был сделать? Позволить им убить нас? Позволить тебе умереть, чтобы ты могла остаться чистой в своих глазах? — И ты победил, да? — девичье лицо искажает горькая усмешка. — Теперь мы оба стоим здесь, разбитые, и ты хочешь, чтобы я поблагодарила тебя за это? Мы живы, мы победили, ура? — Это не то, чего я хочу! А ты хочешь, чтобы я сказал, мы все виноваты? Ты, я, Олег, которого подвесили как курицу. Хорошо, давай скажем это. Но что дальше? Что ты собираешься делать? Ненавидеть меня? Себя? Всех вокруг? Думать, что это изменит хоть что-то? — рыжий мужчина чувствует, что шарманка, которую он опять заводит, не представляет из себя ничего. Да, логичная, может даже объективная, может даже если бы пистолет в руки Леры дал бы не он, то она смирилась бы с этим быстрее. Только одного понять никак не может — чего же она тогда хотела добиться, выбивая из него всю дурь? Что ей нужно было — простое «извини»? Для чего ей его извинения, если Лера видит в нем лишь воплощение жестокости и корысти. — Почему ты не хочешь понять? Ты стоишь здесь, передо мной, и отказываешься даже рассмотреть то, что в твоих действиях было больше чести, чем во всём, что мы когда-либо сделали! Ты спасаешь, Лера, даже когда думаешь, что убиваешь. — Честь… Какое же нелепое слово ты смог подобрать из всех. Все становится густым, почти удушающим, как первая затяжка сигаретой, которая породит волну кашля. Каждое слово Сергея кажется ей лишённым смысла, пустым, как голос в глухом вакууме. Она слышит его, но он не доходит до её сердца, не касается той раны, которая кровоточит и кровоточит, и кровь эта поднимается все выше, чтобы заполнить Леру изнутри одной лишь болью. Он не понимает, и это осознание становится для неё невыносимым. В его рациональных объяснениях она не находит ничего, кроме попытки упростить её чувства, заткнуть ту пустоту, которая в ней поселилась — на, Макарова, заткни уже себе рот. Всё это время она ждала, что кто-то сможет разглядеть её страдания под лупой, просто хотя бы посмотреть и задаться вопросом, но вместо этого все вокруг смотрят на поверхность и неприятно ковыряют ее пальцем, пытаются склеить разлом на душе словесными пластырями, и злятся, когда не получается. — Ты думаешь, что я этого всего не понимаю? — теперь уже тихо, почти безжизненно. Её глаза — пустые, словно мёртвое море, в них нет ни искры, ни слезы, только необъятная усталость. Её рвёт на части от его благих намерений, потому что она не хочет их слышать. Она хочет, чтобы он увидел её разодранную душу, эти гнилые раны, которые не залечишь трепом, и все понял. Чтоб он хотя бы раз смог заткнуться и просто признать, что ему не по силам исправить все так, как хочет он. — Ты действительно думаешь, что я не понимаю того, что произошло? Просто глупая, запутавшаяся Лера, которой надо все объяснить, и тогда станет лучше? Я знаю, что я сделала. Я знаю, что это было необходимо, что не было другого выхода. Сейчас знаю. Психотерапевт с его «самозащитой», Кирилл с его «давай, расскажи мне все, ну я ведь точно пойму», ты с твоим «правильно и не правильно», вы все просто звук! Вы все так верите в влиятельность своих слов, а потом, когда не помогает, считаете, что это со мной что-то не так. Что я не поддаюсь терапии, что я плохая сестра, которой просто не хочет делиться, что я жалею, что спасла вас, и вся из себя неприступная и неблагодарная, хотя я не жалела, что смогла помочь вам, ни секунды с того дня! Изо рта Макаровой хлынул поток, который она сама едва осмысляла, но остановить его было изнурительно непосильно. Слова вырывались как из рваной раны — без чёткого смысла, без фильтра, а с сырой, пульсирующей болью. То она рычала, обнажая десны, словно ее загнали в угол, то безумно округляла глаза, нащупывая взглядом любой предмет, лишь бы не смотреть на мужчин. В словах её было столько сырого, неотёсанного гнева и отчаяния, что комната наполнилась ими до краёв, вибрируя в унисон с её хаотичным дыханием. Из горящих глаз падают тяжелые капли: на мятую кофту, на стол, на пол. — Я смотрю на тебя, Серёжа, и я вижу в тебе всё, чем я боюсь стать. Волков выглядывает из тени — взор прикован Разумовскому. Настороженно выжидает момент, чтобы успеть распознать, когда его чаша переполнится, и ни жалость к Валере, ни крупицы уважения не остановят Сергея от справедливой ярости. Но Разумовский не закипает. Спокоен, как пульс покойника — только уголком рта дергает, может старается сдержать рот на замке. Наверняка не определишь, но он стал внимательным: сосредоточенно цепляется за обрывки фраз, за струю слезы, медленно стекающую по Лериному подбородку. В задумчивых глазах Сергея мелькает что-то похожее на понимание, перемежающееся с настороженностью — ищет в хаосе Макаровой ключ к разгадке ее болей. Лера боится стать им, но это ничуть не обидно — это правильно. Он то думал, что может быть для неё опорой, что его опыт и решения способны дать ей курс, но теперь понимает: его тень слишком велика, слишком мрачна, чтобы она могла в ней найти что-то кроме страха. И от этого понимания его пронзает странное чувство — смесь жалости к ней и неприязни к себе. — Тогда что ты хочешь? — шёпотом полным бессилия. — Что ты хочешь, Лера? Ты хочешь умереть? Ты хочешь исчезнуть, потому что не можешь справиться с этим? Девушка, пошатываясь, падает обратно на стул, не выдерживая вес собственного изнывающего тела. Пакет, выданный Волковым, уже начинает таять, а все ушибы с ним ощущать все равно ничуть не легче. В голове целый хоровод из ответов: достойных и не очень. Уверенности не хватало ни на одного из них — язык Макаровой словно связали в тугой узел, и из глотки не могло вырваться ничего, кроме отчаянного хриплого мычания. Ей тошно от собственной трусости и слабости, а еще от того, как задрожали обе ее ноги. Но она выдавит. — Я… я не знаю, — её голос едва слышен сквозь всхлипывания. — Я просто хочу… хочу, чтобы это прекратилось. Сергей, подавленный тем, что от его собственной решимости остались только следы, делает несколько шагов вперед. Ему явилось абсолютное, полное понимание того, что слова его — это белый шум. Сознание Макаровой в их стремлении разобраться окончательно сузилось до детского, но не в интеллектуальном смысле, а эмоциональном. Она соорудила огромное препятствие из тяжелых валунов, которые не под силу ни сломать, ни обогнуть, ни даже перекинуть через них что-то, глупо надеясь, что они достигнут спрятавшуюся девочку. Сережа помнит, как однажды на площадке в его голову врезалась железные качели, которые он сам же и раскачал. Сначала он бесстыдно валялся на песке, даже не мог отвлечься на то, что его окружила толпа детдомовских — руки никак не отрывались от горящего ушиба, ведь мальчишка думал, что если уберет их, череп точно развалится пополам. Тогда Олег помог ему подняться и увел в комнату, накрыв Сережин ушиб холодным полотенцем. «Мне очень больно» — постоянно повторял он, дергая друга за рукав, но Волков разводил руками, не понимая, чего от него хотят. «Тогда больше не раскачивай их так, чтобы они прилетали в башку» — вторил себе же смуглый мальчик, неустанно проверяя рукой, сильно ли нагрелся лоб его товарища. Услышав это еще раз, тот подумал, что с жалобами слишком уж зачастил. Но потом свойственно его годам невинно вымолвил — «Знаешь, я наверное просто хотел бы, чтобы ты меня пожалел. Как мама». Волков не ответил. Но за тот вечер больше ни разу не отошел от его кровати, гладя рыжую голову по-взрослому нежно. Как же давно это было. Преодолевая жжение нанесенных Макаровой побоев, он с хрустом садиться на корточки — прямо напротив Леры. Смотрит наверх, заглядывает за свисающий занавес светлых волос, обнаруживая ее покрасневшие и отекшие глаза. Видит, что она не ждёт ни от кого понимания, не ждёт объяснений. Она ждёт, чтобы ее увидели такой, какая она есть сейчас, в своей бездне, и просто были рядом, не пытаясь её исправить или спасти. — Мы не можем вернуться назад, — наконец, давит из себя мужчина. — Мы не можем изменить то, что сделали. Но мы можем жить с этим. Это не значит прощение, это не значит искупление. Это просто… жизнь. Мы можем жить ради тех, кто всё ещё здесь. Ради того, чтобы больше не позволить таким вещам случаться и ломать нас опять. Его тщетные попытки достучаться, найти нужные слова — всего лишь мусор, разбитое стекло на полу. Всё, что ему остаётся, — протянуть руку и попытаться хоть как-то собрать эти осколки, хотя бы на миг. Она не видит в Сергее спасителя, да и не должен он им быть. Но если он сейчас не сделает ничего, если оставит её в этой яме, он точно предаст все ее доверие, сокрытое постоянными злыми взглядами. Лера спала в его доме, грелась в его одежде, ела его еду. Да даже таблетку с руки взяла и проглотила. Никогда не видела в нем реального врага, просто огрызалась от непонимания, а кто тогда для них она. От этого позднего осознания внутри что-то ломается, а в груди разрастается пустота. — А что, если я не могу? —дрожит Лера. — Что, если я не могу жить с этим? — Тогда я буду пробовать жить с этим за нас обоих, — тихо роняет Сережа какую-то глупость, но слова эти полны такой силы и уверенности, что Макарова невольно поднимает полный удивления и тоски взгляд прямо на него. Разумовский тянется к женской руке: сжатой, сбитой в кровь и бледной, чтобы накрыть своей. С лёгким смешком, почти неуловимым, добавляет: — Поверь, мне это не в новинку. Она вздрагивает, но не отстраняется. Первой волной идет прилив недоверия — липкого, как упрямо выбивающийся болезненный пот, пропитывающий вещи. Затем изумруды безумий в зрачках играют светом все тише, возвращая обычно темным глазам более краткий, печальный, но благоразумно-спокойный вид, — Ты хочешь знать, что я вижу? —Разумовский звучит наигранно сурово, но в этом есть искра искренности, почти ярость, направленная не на неё, а на саму ситуацию. — Я вижу человека, который прошёл через весь этот пиздец и который по-прежнему стоит. Который, несмотря на весь этот кошмар внутри, находит в себе силы продолжать. И да, ты злишься, ты ненавидишь то, что с тобой произошло, но это значит, что ты ещё в сознании, понимаешь? Ты ещё здесь, ты ещё борешься. Видела, как ты мне лицо в пол закатала? Я еще неделю на Квазимодо буду похож, Лер, потому что ты всегда умеешь держать удар. Ты настоящий Чумной Доктор. — Прости, — слезно бормочет Макарова, стыдливо глядя на заплывший некрасивый глаз, но Сережа громко цыкает на нее, строго прося придержать поток извинений при себе. Делает паузу, вдыхая, собирает силы своих слов для того, чтобы ринуться в бой с Валериной башкой опять. Лера чувствует, как-то, что он говорит, лезет под кожу большими неприятными мурашками, сгрызает кокон безразличия, чтобы все, что переполняло ее до горла, струями выбилось наружу. Видит в его взгляде ту силу, которая так часто заставляла её отталкивать его, но сейчас эта сила обращена на то, чтобы пробудить в ней что-то хорошее, видит то, что всегда отвергала — веру в неё. Сережа, сидящий в ее ногах, чувствует себя нелепо маленьким, раздавленным грузом чужих не стихающих болей. Ее действительно жаль. Спасла их шкуры, начала сгорать, так еще и не единой души рядом, пока ты заживо тлеешь и разваливаешься на куски. Как знакомо. Лера, всегда казавшаяся далекой, уходящей за горизонтом, теперь стала мучительно близка — ближе, чем в моменты тренировок, ближе, чем когда они с Олегом, подхватив его под руки, тащили к машине, даже ближе, чем когда он выносил её из ванной, выдерживая шквал слёз и женский тягучий страх, который поглощал и его самого. Корит себя сейчас, что хотел скинуть ее руки и оставить лежать одной — сожми он ее крепче, согрей бы, может, если бы он сделал это, в ней смогло бы расцвести что-то иное, отличное от ужаса, который теперь проникает в каждого, кто её окружает. «В конце концов, очерствевшее, но какое-никакое сердце у тебя есть?» Резким безболезненным движением Сергей хватает её выше запястья. Не давая Лере ни секунды опомниться, а себе ни секунды промедления, в котором бы застыл обыкновенный мужчина, тащит её вниз, силой срывая со стула. Это происходит почти неосознанно: в этот момент он не думал, а следовал каким-то внутренним импульсам, подсказывающим ему, как поступить правильно. Сережа притягивает её к себе, вжав в свою грудь и стиснув с такой силой, что ребра обоих того и гляди вот-вот разразятся треском. Сграбастал от души, словно всегда так умел. Его объятие — это что-то настолько неожиданное и чужое в Лерином мире, что она не сразу понимает, что происходит. Её плечи напрягаются, тело рефлекторно отзывается на его хватку тем, что пытается сохранить дистанцию. Но он держит её крепко, настолько крепко, что ей кажется, будто его тепло прорывается через все её внутренние барьеры, окутав зажатые ноющие мышцы теплом. — Чёрт возьми, — он громко пыхтит над Лериным ухом, а его рука скользит по её голове, притягивая её к своему плечу. — Не будь мной, Лера. Не смей быть мной. Сережино сердце колотится безумно сильно — Лера, ошеломлённая удушьем объятий, слышит это лучше, чем через любой стетоскоп. — Ты сильнее, слышишь? Ты лучше. — справляется со словами, после которых в голове проступает безмятежность — слабое дуновение холодного, свежего ветра, остужающего раскаленные стенки черепа. Сергей гладит её по спине медленными, осторожными движениями, будто убаюкивает, укутывает в собственное присутствие. Его пальцы скользят вдоль позвоночника, задерживаясь там, где он чувствует её дрожь, где знает, что болит больше всего, где находятся все точки уязвимости. Ощущает, как её руки постепенно находят его, обвиваются вокруг грудной клетки, вцепляются в его спину, превращая ткань одежды в скомканные драпировки. А Лерино лицо нагревается от близости к нему, и вместе с этим теплом внутри зарождается что-то новое. Это не покой, но и не боль. Это понимание, что она не одна. Валерино дыхание обжигают шею, она плачет. Сначала тихо, почти беззвучно, а потом слёзы начинают течь всё сильнее, падают на плечо ее визави, тоже кажутся безумно горячими, будто хотят прожечь кожу насквозь, остаться на ней очередным шрамом-напоминанием. — Прости меня, Валерчик. Я мудак. Макарова отрывает пылающее мокрое лицо от переката мужской шеи, растерянно думает, обо что ей можно обтереться, но Разумовский действует на опережение, заботливо растирая влагу большим пальцем. Закрывает точеное лицо теплой ладонью и прижимает к себе опять — жалеет. Лере всегда казалось, что они неё ждут чего-то большего, что она должна быть сильной, несгибаемой. Что вся эта боль — лишь её слабость, которую необходимо пережевать и выплюнуть. Но в этот момент, здесь, в его руке, она понимает, что не обязана быть никем. — Давайте я салфетки что ли принесу... Сережа, успевший приобрести прежде спокойное, не сжатое оттенками тоски лицо, поворачивается в сторону Волкова. Тот все также неподвижно стоял у комнаты, тяжело оперившись на дверную рамку, но теперь на нем ясно, как белый день, застыло неподдельное удивление — она смотрел на людей внизу с теплым замешательством, не зная, куда можно деть самого себя, печального и лишнего. Олег ощущал себя медиатором, но не мог понять, что должен делать, когда эта роль не требуется, и все складывается без его участия и сил. Понимал только, что с души свалился огромная глыба, которая все это время так тяжело сдавливала его крепкую грудь. — Забей на салфетки, потом. Иди к нам, давай. — вытянул одну из рук Сережа, подзывающий друга в их нелепую кучу, застывшую на полу. Олег медлит, но стоит ему сравнять их рост, опустившись ниже, он сам ныряет вперед, обвивая шириной объятий сразу двоих людей и сжимая их похлеще Сережи, чтобы укутать собой полностью, без остатка. Он давно хотел обнять их так, вместе — чтобы соединить всех не трудно сочинёнными словами, а действиями, ценными и правильными .Ощущает под своими руками их напряжение, боль и тот едва уловимый проблеск облегчения, который едва ли кто-то способен выразить словами. Думает о том, что в этом объятии есть всё: прощение, сожаление, обещание. Волков понимает, что, возможно, это единственное, что он сейчас способен им дать — своё безоговорочное присутствие.