Солнце из имбиря

      Каким-то образом, за всю свою жизнь Каору избежал боль. Он мало падал, очень умеренно занимался спортом и тем более не попадал в драки. Конечно, как-то раз он решился сбрить белый пробивающийся пух над верхней губой, почти уже закончил, как грубое движение дешёвенькой пластиковой бритвы оставило жутко красную черту, которая кроваво растаяла и стекла по губам. Каору не почувствовал боли, только лёгкое жжение. Он, бездумно смотря на себя в зеркало, вытер рот и решил в следующий раз насчёт бритья посоветоваться с Фуюцуки. Сейчас над губой осталась лишь блёклая еле заметная полоса, тускнеющая с каждым днём. Но боли не было.       Закат краснел тревожно, болезненно, но Каору даже не заметил этого, заходя в кафе и проверяя время на настенных часах. Когда он посмотрел перед собой, то увидел, что Рей уже ждёт его. Они собирались так каждый четверг, как по расписанию, в одном и том же месте. Рей увлечённо игралась со своим йо-йо и вздрогнула, когда Каору подсел к ней напротив. Она еле заметно улыбнулась, со стороны и не увидишь. Она поздоровалась, подняв кроваво-красные глаза, смотря не совсем Каору в лицо, но куда-то в его сторону и не переставая делать несложные трюки с йо-йо. Каору улыбнулся, усаживаясь. Рей тихо чихнула, подобно зверьку, и мгновенно нырнула рукой в сумку за носовым платком. — У тебя аллергия на что-то? — Каору прищурился. Он видел как-то раз, как Тодзи подарил Хикари цветы и она внезапно покраснела, стала чихать и почему-то даже заплакала. Позже доктор Акаги объяснила, что это было такое. Каору был уверен, что Рей что-то про это знает. — Нет, я просто простудилась, — ответила она и пожала плечами. — Это серьёзно?       Простудилась. Простуда. Незнакомый термин. Каору не слышал его в разговорах, не видел по телевизору что это такое. Как будто тайна, покрывая пылью, как будто что-то из прошлого, до Второго Удара, что-то, отчего у Каору в горле ворочалась глухая тревога. Может, это просто тупой укол незнания. — Скоро пройдёт.       Они заказали то, что брали обычно, но Рей взяла порцию меньше, чем в прошлые разы, пока Каору уплетал удон с креветками так, как будто способен был испытывать человеческий голод. Видимо, дурной аппетит Рей был связан с её недугом. А потом она заговорила. Она была помешана на генетике, постоянно про это читала, узнавала больше и больше, и ко времени их встречи её голова изнутри, должно быть, походила на энциклопедию. Она рассказывала про то, как передаются разные заболевания и когда Каору спросил, есть ли у аллергических реакций генетическая причина, Рей ответила, что есть, но есть ещё другие теории, и пустилась их объяснять. Она явно перерыла всю библиотеку Токио-3. Рей рассказывала про то, какие выводы исследований уже устарели, а какие ещё не подтверждены, генетика была одной из быстро движущихся наук, в которых всё постоянно опровергается и усложняется. Каору знал, что карманные деньги Рей утекали на подписки на навороченные журналы для учёных с хорошей плотной бумагой цвета яичной скорлупы. Рей отдавала Каору то, что уже прочитала и он на полях практиковался с каллиграфией.       Рей пришлось отложить йо-йо, но она всё равно продолжила рассказывать про то, что она прочитала и её глаза горели алыми огнями, как небо в фейерверках в праздник Танабата. — Жаль, что у Акаги закончились документальные фильмы про генетику, — закончила Рей свою увлекательную тираду, произнесённую мягким монотонным голосом.       Каору усмехнулся и посмотрел на часы. Синдзи, наверное, уже ждёт, волнуется и в горячечном оцепенении сидит на кровати. Каору жил у Синдзи почти всю неделю, благо Кацураги была не против, «Нерв» открывал новую базу и она была слишком занята, чтобы понять, что в её квартире вместо одного худого мальчика было целых два.       Когда Каору вышел из приятных мыслей, пахнущих чаепитием, Рей уже доела и поправляла лёгкий макияж: светлый блестящий мазок на эпикантусе, синий вокруг наружного угла глаза, где верхнее веко целует нижнее. Её воротило от блесков и помад, «текстура неправильная», говорила она и её как будто пробирал озноб. Сегодня она провела пальцем по теням, потом по губам и они внезапно воспалились красным. Тени были той текстуры. Она нашла решение.       Рей чихнула ещё несколько раз перед тем, как помахать на прощание рукой и удалиться. Возвращаясь, Каору увидел пульсирующую красноту заката, который начинал чернеть, как нарыв, становящийся гангреной, как вечер становился ночью. Пройти недолго через парк, завернуть — тёмная аллея, несколько жилых домов, парадная, лифт не работает — значит, снова пешком, лестничная клетка, дверь. Синдзи открыл и Каору наклонился, растворяясь в объятиях тощих рук. Синдзи такой тёплый, жмурился и тёрся об него носом, потом впустил и закрыл дверь. — Рей передавала тебе привет. — Это очень мило с её стороны, — улыбнулся Синдзи с приятным удивлением.       Мальчики выпили чай, решили, что сделают домашнее задание завтра во время обеда и легли спать. Перед тем, как погрузиться во тьму, Каору почувствовал что-то непонятное, незнакомое ему. Как будто что-то должно было с ним случиться. Его голова была очень тяжёлой, а тело очень лёгким. Синдзи вздрогнул в его руках и прижался спиной к его животу.       Каору проснулся из-за солнца. Оно жгло, как горящий магний, ярко-белые лучи лавы просачивались сквозь окно. Каору закрыл руками глаза. У него что-то было с головой. Что-то инородное, что-то совсем другое. Синдзи возник рядом, загораживая своим телом атаку света, нагнулся, погладил Каору по спине ладонью. Каору вздрогнул. От ласковой руки кожа покрывалась мурашками, в голове было ощущение похожее, но прямо противоположное. Новое чувство можно было в первую очередь описать, как неприятное. Оно было неприятным на каком-то подсознательном уровне, так же как голубое небо практически невозможно с первого раза описать, глаза просто смотрят на него и в голове отзывается: «голубое». — Холодно, — прошептал Каору, сдаваясь свету и открывая через силу глаза. — Окно закрыто, — сказал Синдзи с расплывчатой полупрозрачной тревогой.       Синдзи наскоро приготовил даши-маки тамаго, запах выманил Каору из спальни. У Синдзи действительно был талант. Каору торопливо сел за стол, схватил палочки и жадно поглотил один из кусков, предварительно подув на него. Горло Каору свело, он сначала подумал, что из-за того, что омлет горячий, но потом понял, что жар ощущается по-другому. Это было что-то иное. Он проделал тоже самое и результат повторился. Каору осенило, он весь загорелся болезненным свечением пьяной звезды: он чувствовал боль. Он ущипнул себя и ощущение было похожим. Каору сглотнул слюну, что начала отделяться во время приёма пищи; та же самая боль сдавила его глаза внутри черепа. — Прости меня, я не хочу пока, — с трудом проговорил Каору, отодвигая тарелку. Синдзи выглядел обеспокоенным, огорчённым, — У тебя получилось невероятно вкусно, но ты знаешь, я не нуждаюсь в еде. Я обязательно доем вечером.       Синдзи успокоился, пока Каору занял себя покрытием тарелки слоем прозрачной плёнки. Его стеклянные глаза бегали, он был напряжён, как красноглазая подопытная крыса в лаборатории под страхом иглы. Незнакомая ему прежде боль вошла в его жизнь, как по-хозяйски у лилин мать входит в комнату ребёнка. Что это значит? Каору обратился к самой своей сути; он — семнадцатый ангел, немного даже человечный, но не до конца, который прижился у лилин, хотя должен был быть убит Синдзи. Синдзи не захотел этого делать и Каору остался без какой-то высшей цели, зато довольный и любимый. Понимание настигло его, как укол шприца подопытного. Ему конец. Он, грубо говоря, не был спланирован для таких дистанций, к этому моменту он уже должен быть мёртв. Его тело само по себе развалится, как никчёмный механизм. Каору закрыл холодильник и посмотрел в окно, на красивый мир, который ему не суждено было более рассматривать, как открытку. Каору потянулся к обернувшемуся Синдзи, но тот предупредил: — Мы сейчас опоздаем.       Каору всё ещё было холодно, переодеваясь, он надел кофту на молнии, которую носил всю зиму, и закутался в неё. Что-то было такое человечное в этом жесте. Синдзи поцеловал его в щёку, они схватили портфели и побежали в школу.       Мальчики успели до звонка. Рей не было в школе, Хикари только суетливо спросила, но больше никто не заметил. Каору надеялся, что завтра, когда его уже не станет, его так же не заметят, но Синдзи сидел напротив и раскалённые ланцеты его глаз препарировали Каору, смотрели сквозь пергамент его кожи, сквозь сетку птичьих косточек, в самое нутро, в горящий узел сердца, которому осталось биться лишь дюжину часов. — Всё хорошо? — спросил Синдзи и Каору не знал, что ему ответить, потому просто предложил свою улыбку. Синдзи это устроило, хоть в его лице на миг отразилось сомнение, и он сжал руку Каору под партой.       Учёба проскользнула мимо обречённого взгляда Каору, как указатель, когда быстро едешь на велосипеде. Каору было жаль, что он не смог больше прокатиться на нём, он так любил проезжать мимо шикарных цветочных полей, пылающих цветом на закате. Каору любил мир, любил причудливых насекомых и не менее причудливых лилин, любил концерты на природе и остросюжетные сериалы по телевизору, любил Рей и любил, о как он любил Синдзи. Тот был центром его существования, кровью в его жилах, воздухом в его лёгких. Швом, соединяющим Каору с этим миром.       По пути домой Синдзи болтал о новом проигрывателе, на который нужно было накопить деньги и купить пока не разобрали. Синдзи предположил, что для того, чтобы купить новый, надо было бы продать старый, но если новый к этому времени уже разберут, то можно остаться ни с чем. Каору слушал про такие житейские дела с невиданным упоением.       Чувство, сложно поддающееся описанию или пониманию, что-то из подсознания или на уровне инстинктов. Поле зрения Каору расслоилось на трупные пятна и рой двоящихся мясных мух, в больной периферии пестрили меняющие траекторию капли крови и гноя, все изображения накладывались друг на друга, разваливались на рябь. У Каору в горле словно по слизистой карабкался паразит, вызывая в спинном мозге древнюю и замысловатую реакцию. Каору, семнадцатый ангел, чей срок жизни с лилин, длящийся чуть больше пятнадцати лет, подходил к концу, согнулся пополам, даже не почувствовав этого, облокотился на какую-то изгородь и уже полностью перестал видеть. Его дыхание перекрыло, как будто весь воздух выкачали из пространства, и Каору, вытащив язык, открыл рот, его горло издало неестественный треск, будто что-то вырывалось из него против его воли или щитовидный хрящ и все кольца трахеи рушились, как ветхие стены, всё тело свело спазмом. После нескольких секунд агонии и удушения, зрение немного улучшилось, но глаза наполнились слезами, в этом красно-синем рябом аду Каору зацепился за два испуганных глаза Синдзи, мерцающих, как две звезды, утопленные в двух озёрах. Ещё немного и спазм угомонился, непонятный позыв спал на нет и мираж рассеялся. Каору, цепляясь пальцами за изгородь, глотал, что есть мочи воздух. Синдзи вышел из ступора и в ужасе прыгнул к Каору, схватил его, помогая ему держаться на ногах. — Что с тобой такое?! — практически взвизгнул Синдзи. — Мои дни сочтены, — улыбнулся Каору, пытаясь умиротворённым выражением лица успокоить Синдзи, на самом деле ему было очень страшно, — как видишь, у меня отказывает дыхание, скоро моё тело совсем перестанет работать и я сам перестану существовать. Я просто не предназначен для того, чтобы жить так долго. Я умираю. — Что? Нет, — возразил Синдзи нахмурившись, положил тёплые руки на худые плечи Каору. — Ты разве не видел, что со мной происходит? После этого будет ещё хуже. — Пока что ты просто покашлял.       Каору впервые за весь день усомнился в своих предположениях. — Так, что ты чувствуешь? — продолжил Синдзи с серьёзным видом. — У меня болит горло, я кашляю…я слаб? У меня мало энергии, я не знаю, как это сказать, — ангел съёжился.       Синдзи потёр подбородок, посмотрел задумчиво в сторону, как будто решал задачу по математике, топнул носком кроссовка по асфальту и уверенно заявил, что надо немедленно идти к доктору Акаги, после чего схватил Каору за руку, как хватал тяжёлый портфель с учебниками сегодня утром, и потащил Каору к лаборатории «Нерв». Это всё происходило так быстро, Синдзи смотрел вперёд, двигался так складно, что Каору не мог не повиноваться этому порыву.       Доктор Акаги свела густые брови, чёрные как смоль. Её безошибочно красные губы изогнулись и она скомандовала Каору пойти за ней, оставив Синдзи за дверью. Акаги приказала Каору раздеться по пояс, холодный воздух вокруг атаковал его беззащитное тело, как стая хищных рыб в реке, следом за ними атаковали руки Акаги, держащие ледяную морду стетоскопа на длинной резиновой шее. Каору вздрогнул от неприятного прикосновения и доктор посмотрела на него, как будто он сделал что-то безумное. «Дыши-не дыши» — стандартная процедура, которую Каору видел только в детских передачах. — Как странно, — проговорила Акаги, постучала когтями по столу, потом резко встала, обошла Каору, как плотоядная большая кошка, — можешь одеваться. Мне нужно взять у тебя кровь и сделать несколько мазков.       Акаги сноровисто натянула кряхтящие резиновые перчатки. Каору надел оранжевую футболку, за ней хлопчатобумажную рубашку. Он открыл рот, Акаги бесцеремонно запихивала в темноту одно за другим копья ватных палочек, чьи белые головы скребли влажное воспалённое горло, вылезая наружу быстрее, чем сработает рвотный рефлекс. Потом Акаги тисками сжала фарфоровый локоть Каору, отполировала поверхность спиртом и одним пружинящим, слаженным, отработанным движением вонзила иглу с прозрачной трубкой в плоть, как копьё римлянина пронзило Сына Человеческого между рёбер. Каору с тихим шоком смотрел на почти чёрную неповоротливую змею, лениво сочащуюся в склянки, наполняя их. На четвёртой Акаги остановилась, положила на сгиб руки вату, туго обмотала бинтом и послала обратно ждать. Боль только появилась с утра, но уже была кем-то знакомым. Каору надел кофту, застегнул её и подумал о том, как всё-таки странно видеть собственную кровь; Кацураги всегда говорила, что ангел был кожа и кости, потому мысль о жидкой крови была неудобной, неужели, если пронзить его иглой, то вся жёсткость и костистость его покинет и он вытечет из собственной кожи? Тёплое присутствие Синдзи остановило поток мыслей, он за это время сбежал и поедал онигири с довольным видом кота, которому бросили рыбьи головы всеблагожелательные руки людей. Каору встал перед ним, открыв слегка ему ладони. Мальчик поднял взгляд, смутился. — Что с тобой? — проронил он. — Пока не знаю, — ответил Каору присаживаясь рядом и опуская голову Синдзи на плечо, — может, всё действительно не так плохо.       Двое сидели в тишине, только цокали чужие шаги в дали коридора. У Каору гудело за глазами, он хотел уже вздремнуть, как дверь с грохотом распахнулась, Акаги показалась из кабинета, как победительница с поля боя, она вся сияла, безупречная белизна её халата слепила, её вид обескураживал. — Я не знаю как это получилось, Каору, но у тебя обычный грипп, — воскликнула доктор Акаги, с трудом сдерживая возбуждение — твоё тело вырабатывает аналог белых кровяных клеток и антител, так что я уверена, что ты будешь в порядке.       Голос Акаги дрожал, как натянутая струна, звучал при этом очень уверенно, словно она читала о своих открытиях статным коллегам с умными лицами занятых людей. В тёмных блестящих глазах Акаги было крупным шрифтом катаканы написано «Эврика!». Каору встрепенулся, словно встревоженная птица, выпрямился. Он не совсем понимал, что сказать, потому, кажется, Синдзи заговорил за него: — И что теперь делать? — Ему надо отдохнуть и лечиться. Позвони Кацураги, она знает что делать. Если температура поднимется до тридцати девяти градусов или будет совсем плохо, звони мне. Через пару часов зайди за медикаментами, — голос Акаги теперь звучал более холодно, но её острые скулы пылали лесным пожаром.       После долгих благодарностей и прощания, Синдзи взял Каору под руку и повёл его к себе. Каору был влюблён в то, как Синдзи главенствовал сегодня, словно ещё недавно не знал, как уживаться с самим собой, а сейчас уже таскал за собой семнадцатого ангела, как больного щенка, найденного в каком-то переулке. Весна была безрадостная после аномально холодной зимы, из-за которой, видно, все и болели. Солнце мигало, высунувшись из пелены облаков, как слепой глаз, который озирается, но не видит, оно светило безжизненным бледным светом, но не грело. Большинство деревьев были суховатые, но должны были вскоре зазеленеть. Видимо, это земля восстанавливалась.       Каору наскоро вымыл руки горячей водой, пока Синдзи с деловитым видом стал звонить Мисато, приготовив ручку и блокнот, чтобы записывать инструкции, важно хмурясь, кивая и соглашаясь. Каору заплетающимися бескостными ногами добрался до спальни и тут же, едва переодевшись в домашнюю одежду, плюхнулся в кровать, заворачиваясь в одеяло, надеясь проснуться уже мотыльком. Каору всегда думал, что был бы им, все его так любят, а он всего тут на пару дней. С мыслями об этом, под журчащую болтовню в другой комнате, Каору уснул беспокойным сном больного.       Каору очнулся в той же комнате, но как-то по-другому. Солнце шпарило из окна, как и утром, но матрац порос мхом и плющом, высокие замысловатые ростки, похожие на папоротник, пробивались из всех щелей, загибаясь спиралями. Каору поднялся, его тело не ощущалось весомым и не ощущалось полностью в его власти. Ничего не болело, недомогания не было, но всё было очень не так как обычно. Образы вокруг колебались и не принимали до конца должный облик, как Фата Моргана. Синдзи был там, как будто существовал всегда и в то же время был вымыслом, что-то в его облике было подобно юному оленю, у которого только начали резаться рога. Каору потянулся к нему и он исчез, почему-то его это не испугало, вызвало только удивление. Травы качались вокруг Каору, сплелись в хоровод, двигались в такт мелодии, которую легко было услышать и невозможно запомнить. Ростки оторвались от земли, расслоились на конечности, взялись за зелёные руки друг друга и стали кружить кольцо вокруг ангела. Каору почувствовал теперь, что они ему не друзья, что они не народец из сказок, а злые создания, черти-О́ни. В этот миг с человечков как будто маска спала, они вытянулись, как тени в сумерках, почернели, и там, где были их лица, засияли нехорошие огни недоброжелательного света. Каору и не заметил, как они стали единственным источником освещения в пространстве, ложным маяком, на который даже смотреть издалека — это дурное знамение. После выросло второе кольцо чертей, их светящиеся головы отвалились, как переспелые сливы падают с веток, комната вокруг потухла, словно и не было её никогда, а чёрные тела стали разбухать и перевоплощаться в того, кем они были с самого начала.       Ангелы. Вокруг Каору было два кольца ангелов, его враждебных собратьев. Он, в ровной напряжённой позе, похожий на заколдованную фигурку, хрупкий и несломленный, обернулся вокруг своей оси, чтобы хорошенько взглянуть на них. Во внутреннем кольце, окружавшем Каору, готовом замкнуться и задушить его, было четырнадцать ангелов, во внешнем только два. Каору оглядел их всех, вспоминая забывшиеся формы и цвета: Сакиил с фарфоровой маской вместо лица, Самусиил с хлыстами неумолимого Божественного света, Рамиил, гранёный и крутящийся в пространстве, как дрейдел, Гагиил, похожий на вымершего морского динозавра, Израфил, подобный гидре, множащийся с каждым ударом, вышедший из лавы Сандалфон, вечно плачущий Маториил, Сахакиил, смотрящий на подсудимого ангела тёмными мультяшными глазищами, Ируил, сейчас подобный рою синевы, Лелиил, полосатый, как дикое животное, Бардиил, заражающий всё, как плесень, разрушительный Зеруил, Ариил, самый красивый из них, подобный рваному осколку неба и Армисаил, спаянный в окружность смерти. Позади них была почти вся кровная семья Каору: Лилит и Адам, Лилит на своём рубиновом кресте и Адам, светящийся авторитетом. В последний раз Каору так окружали надгробия «Сил». Ангелы были похожи на «Сил». Но «Сил» не имели теперь власти над Каору и он решил, что сделает всё, чтобы и ангелы не имели над ним власти тоже. — Почему он не убил тебя? — заговорили два кольца, голоса их звучали ужасно, словно тридцать надорванных глоток взывали к справедливости. — Потому что он полюбил меня. — Почему он не убил тебя? — снова заревели они и вторили долго, отвратительно канонизируя, создавая обвинительную песнь истца. — Он сам сделал такой выбор, — Каору пожал плечами, изображая непринуждённость. Он никогда не мог быть уверен в том, как хорошо с этим справляется. — Ты должен был умереть. Мы пали от руки лилин и ты должен был тоже. Ты был самым важным, Табрис. Твоя смерть должна была запустить Третий Удар и Комплиментацию. Ты подвёл всех живых существ на свете, — не умолкали ангелы. Их поганые слова падали Каору под ноги, нисколько его не задевая, ведь он считал себя правым. — Я умолял третье дитя убить меня. Он не захотел, — парировал Каору. — Тогда ты должен был дать ему повод! — возмутились два кольца сотнями ртов. Атомы между ними хаотично вибрировали, потому что были бы они людьми, то шептались бы сейчас между собой, — Если не третье дитя, то кто-то ещё должен был убить тебя! — Те, кто хотел, не пересилили меня. Все остальные не хотели, потому что любили меня, — тихо ответил Каору, боясь громкостью голоса пошатнуть свою уверенность. — Ты должен был убить себя и выполнить свою цель, — теперь ангелы похолодели, вернули себе деловитость и их формы стали мерцающим льдом, с трудом сдерживающим красный гнев. — Я не собираюсь. Все качества лилин имеют ценность по отдельности, а не когда они одно целое. Я люблю их, а они меня. Я не о чём не сожалею, — Каору сиял. Он всегда хотел это сказать. — Любовь уничтожит тебя, но гордость будет смертью и тебя, и всех нас.       С этими зловещими словами ангелы растворились в пространстве, удаляясь в небытие. Свет от них распался на цвета спектра и Каору, заворожённый радужными отблесками, провалился вниз. Он снова был в прохладной невесомости космоса, не в первый и не в последний раз. Темно, пусто. Луна, как будто кусочек пемзы, в этот раз серая и безжизненная. Перед собой Каору увидел Синдзи, барахтающегося в неукротимом вакууме, как птенец в воде, слабо тянущего руки к ангелу, смотрящего пронзительно в вечном своём страхе отстраниться, оказаться совсем без никого и сгинуть в пустоте, холоде и одиночестве. Каору попробовал подобраться к нему поближе и успокоить, но тут стало явно, что само пространство вокруг них расширяется, как тянется сок каучуковых деревьев, оттягивая их всё дальше и дальше. Каору не заметил, как страх просочился в мимику его лица, а когда заметил, уже было поздно: Синдзи паниковал, кричал бесследными воплями, тонущими в космосе, из-за резких движений его тела, похожего в темноте на блестящую булавку, отдалялся всё дальше, норовя скрыться из виду в холодном горизонте мёртвого пейзажа. Каору тоже неумолимо бросало назад, он сам словно пытался выплыть из потока, рассекая пространство против течения. Каору всё-таки удалось сделать рывок и изо всех сил приблизиться к Синдзи. Каору хотел уже прикоснуться к нему, схватить за руку до хруста костяшек, которого не будет слышно, но в пульсирующей голове появилось ясно очерченное знание, что если он сделает это, то они оба расколются на куски. Каору оскалил зубы и сжал в крепкие кулаки ладони, которые уже тянулись погладить Синдзи по щеке. Каору был так зол от беспомощности, что ему хотелось порвать космос на части, уничтожить гравитацию, пуская планеты дрейфовать без цели до конца дней, как стеклянные шарики, с которыми играют дети, если бы это позволило ему прикоснуться к Синдзи. Каору готов был пожертвовать всем ради этого, даже какими-либо живыми формами, скулящими и просящими пощады. Синдзи, маленький человеческий мальчик, стал сворачиваться в позу эмбриона, переставая бороться и сдаваясь безответной стихии; у Каору всё сжалось внутри, превратилось в сферу и покрылось шипами, как каштан, распирая его изнутри, причиняя страдания, непостижимые ангелу, а только человеку. Каору заплакал и его слёзы отсоединились от его лица, как две прозрачные бусины, и мгновенно похолодели, так же как все переживания и страдания двух существ должны были скоро поникнуть и быть вытеснены вечной пустотой космоса.       Синдзи глядел из-под нежных трепещущих век, полный теперь смирения и даже прощения, взгляд его, как у поверженного лесного зверя, умирающего на обочине. Каору понадеялся уже, что это конец, но космос начал сжиматься, как будто руки грозного Бога желали превратить их в плоский диск, который можно смотреть на экране вселенной, наблюдать за их вечными страданиями, пока они крутятся подобно галактике. Вместе с этим невыносимым давлением, между изнеможёнными телами Каору и Синдзи было буквальное физическое отторжение, как между магнитами с одинаковыми полярностями. Ангелу захотелось зажмуриться и исчезнуть, у него внутри всё звенело, пресловутые колокольчики глушили его каждый раз, когда он двигался или сжимающееся пространство толкало его ближе к Синдзи; Каору мог думать только о том, как было хорошо, когда он не чувствовал всего этого и о том, как успокоить побледневшее мученическое лицо напротив, как сделать ему лучше, когда он сам не способен покорить давление темноты. Каору пошевелил пересохшими губами, но слова не полезли из горла, оно заболело, как тогда, утром. Синдзи раскрыл синие глаза, самые яркие сокровища на свете, бросил последний паникующий взгляд.       Каору как будто ослеп, всё вокруг было тёмное, в голове стало тихо, космос и третье дитя исчезли. Каору нашёл себя неясным образом в лабиринте бесконечного здания, похожего на медицинскую цитадель «Нерв». Каору слонялся по качающимся комнатам, тонул в сине-зелёном яде люминесцентных ламп. Перед его взором, полным тихого безумия, появилась железная дверь. Внутри снова стало громко, что-то было не так. Что-то скреблось толи снаружи, толи у Каору за лицом. Без труда открыв дверь, тот обнаружил чернильное место, в котором стоял Синдзи и упоённо целовал отрубленную голову Каору, которая кровила, пачкая руки, что её держали, окропляя рубашку Синдзи, его живот.

***

— Ну, давай, вставай же, — шёпот был так же мягок, как пух вербы.       Каору разлепил глаза. Его тело сгорало и замерзало одновременно, голова болела и он тут же разразился кашлем, царапавшим его изнутри, заставляя Каору присесть, по совпадению двигаясь прямиком в любящие объятия Синдзи, сидящего на кровати рядом с ним. — Прости меня, — умолял хрипящим голосом Каору, прижимаясь щекой и кончиком носа к Синдзи и чувствуя его напрягающиеся сухожилия через ткань одежды, — прости, что не уберёг тебя. Я должен был стараться лучше, я должен был не позволить им… Я сам не знал, что делать, я подвёл тебя. Я не должен был так тебя оставить, — Каору задыхался, когда это говорил, пытаясь снова не закашлять и сдерживая себя, как мог. Он снова был на грани слёз. — Каору, пожалуйста, успокойся, — щебетал Синдзи, гладя ангела по впалой цветущей красной щеке пальцем, похожим на согнутый тростник, — ничего не случилось, ты меня не подвёл. Мы в безопасности тут.       Последнее предложение вызвало в Каору столько нежности, что она подступила к горлу, перекатилась за порог гортани, как солнце через порог земли, чтобы взойти на утро и залезть по склону небосвода до зенита, по скулам слезинки падали вниз, как роса с цветков шиповника. Каору хмыкнул и прижался к Синдзи, чьё сердце, бьющееся громко сквозь слои плоти и одежды, пульсирующее теплом, как ядро Земли, приняло его и его чувства. Каору было гораздо лучше после того, как Синдзи впустил его в кольцо своих рук, венок из гибких прутьев, как ни в чём не бывало, но от этого плакать хотелось почему-то куда сильнее, как плачет глаз-срез на берёзе после избавления от ветки, отягощённой ложным гнездом, заражённой тафриной. — Ты видел что-то после того, как лёг? — поинтересовался мальчик тем же тоном, которым спрашивал о самочувствии Каору ранее, когда они возвращались из школы.       Каору рассказал всё так подробно, как мог, болезненно кашляя в промежутках, проходя через неуютную цепочку событий заново, как будто сдирал с дерева оплетающий его сорняк. Видно было, что Синдзи не были знакомы эти события: такие же выражения лица у него были, когда Каору дал ему почитать свою книжку. Глаза у Синдзи к концу рассказа невесело засияли, как тёплое небо в середине года, рот открылся слегка в недоумении. — Мне очень жаль, — отозвался Синдзи, прикасаясь тыльной стороной руки к шее и лбу Каору, очерчивая костяшками, розовыми, как цветки миндаля, ручьи вен и артерий, — тебе приснился сон. Когда болеешь и спишь с жаром, то снятся страшные сны, ничего из этого не было реально. Ты не оставил меня тогда, потому что я был на кухне.       Каору мог лишь слабо улыбнуться в ответ и отодвинуться немного. Синдзи с ухмылкой задумавшего что-то школьника, убежал в другую комнату, Каору заинтриговано за ним проследил и изумился, когда тот вернулся с неказистым ящиком, от которого веяло прохладой. Несмотря на свои неэнергичные сопротивления сомнительному сюрпризу, Каору всё же пришлось лечь на пакет со льдом, положенный ему под голову за место подушки. Дополнительный пакет накрыл его лоб и Каору уже не смог понять, хорошо ему или плохо; как будто он окунул голову в прорубь, исполняя священный баптизм, крещение и принятие в жизнь лилин. Синдзи суетился вокруг Каору, который лежал неподвижно на спине, и румянец на лице мальчика становился всё ярче и ярче, как спели яблоки, его щёки наполнялись цветом. Каору совсем не понравилось мерить температуру, металлический холод градусника подмышкой вызывал волны дискомфорта во всём теле, расходившиеся от эпицентра, как почва расходилась от горящего метеорита, образуя шрам кратера, потому, закончив мучение, Синдзи, как будто не сумев себя сдержать, поцеловал Каору очень крепко, а когда закончил, долго держал его лицо близко к своему, так, что их мысли как будто сливались в общий поток, словно в толще океана полидактид Pseudoceros Liparus, вывернувшись определённым характером, образовал ленту Мёбиуса. Синдзи сидел подле больного ангела, давал ему препараты с непроизносимыми названиями, гладил аккуратно, когда Каору кашлял, держал его тело так осторожно, но крепко, будто ствол молодого дерева. Лёд в пакетах стал подтаивать и Каору полегчало. Он, выйдя из несуразных мыслей в состоянии, граничащем со сном, озирался вокруг, смотря на полосы вечернего света на стенах. Когда Каору посмотрел на Синдзи, то увидел, что тот писал сочинение за него, тряся коленом, острым, как шип розы. — Тебе лучше? — моментально поднял голову Синдзи и прикрыл раскрытую тетрадь с сочинением, словно его застукали. Каору кивнул, больно сглатывая, — я тебе что-то приготовлю.       Ангел растянулся, как избалованный питомец, пригревшийся в логове у лилин, спящий теперь в их кровати. Синдзи вернулся с двумя мисками рисовой каши окаю, подобной снегу. Когда Каору присмотрелся, он был доволен найти в ней кусочки водорослей и имбиря. От такой еды горло меньше болело. Когда Каору уже пил горячий чай, то подумал, не тяжело ли Синдзи ухаживать за ним так, одному. — Если ты заболеешь, то можешь рассчитывать на тоже самое от меня. — Конечно же рассчитываю, — игриво, как солнечный зайчик, подмигнул Синдзи.       Каору задумался о долгом дне, за который с ним произошло больше нового, чем за пятнадцать лет жизни. Болезнь, боль, страх, беспрекословная забота к себе — человеческий опыт, ради которого он поставил на кон всё, что у него было. Всё это так ново, но уже так близко, как кровь в его теле, что всегда в нём, но так непривычна в ампуле. Как новые ростки из спиленного рассохшегося дерева, как влюблённость в мальчика, полного внезапно сил, словно ветер, подувший из ниоткуда, как геном человека, сокрытая новизна, как всплывшее в луже памяти воспоминание, ясное, как падающие звёзды. Каору готов уже был с мастерством оратора подарить Синдзи длинную речь об этом, но вернулась Кацураги, звуки её неуклюжих движений в прихожей, как треск ломающихся падающих деревьев. Доковыляв до входа в комнату Синдзи, она посмотрела на них с совершенно сконфуженным выражением лица. — Какое странное поколение, мы с вами. Никогда не знали простуды и вот опять, — её голос и побуждения были такие же мутные, как пруд, в котором будут обитать щитни.       Она покачнулась и пошла восвояси. Каору уловил на себе взгляд Синдзи и они понимали друг друга, ни говоря ни слова, как два растения, что сплелись корнями, храня часть друг друга в себе.