В шепоте тени

      Заседание Совета Теней было закончено, и советники начали расходиться, когда герцог Грифон произнёс:       — Муразель, Йорген, останьтесь, пожалуйста.       Ангелица и Безликий пожали плечами и кивнули. Вернулись за стол Совета, сели на достаточном расстоянии друг от друга: даже спустя столько веков исторические враги старались держать дистанцию, это почти вошло в привычку.       Когда в зале не осталось никого, кроме них троих, Иван произнёс:       – Мне бы хотелось прояснить один вопрос. Вы, вероятно, удивитесь. Он касается Войны Древних.       Советники мгновенно помрачнели. Муразель чуть сильнее сжала губы, глаза Йоргена, и так тёмные, даже без тени капюшона, словно потемнели ещё больше. Ангелица и Безликий холодно переглянулись.       — Именно поэтому мне нужны вы оба.       — Чтобы из двух мнений сложилась истина, — Йорген безошибочно прочитал мысли герцога. — Разумно.       Сам Иван в этот момент в десятый раз напомнил себе не думать о сугубо личных вещах при Йоргене. Разумеется, мастер-шпион обо всём узнает, но некоторые мысли и желания хотелось бы как можно дольше оставить при себе.       — Безликие не знают истины и вряд ли способны на правду, — напомнила Муразель.       — Сейчас наша память — не менее достоверный источник, чем ваша, и за точность своих воспоминаний я могу ручаться, — отозвался вышеупомянутый.       Иван предполагал, что этот разговор будет тяжёлый для них всех. Война Древних — одинаково больная тема и для ангелов, и для Безликих, и не будет ничего удивительного, если Йорген и Муразель начнут обвинять друг друга во всех грехах, которых на обеих сторонах немало. И всё же Иван надеялся на благоразумие советников. Сумеречный Завет подписан, прошлое осталось в прошлом, а вопрос, который Иван хотел задать, мучил его уже давно.       — Неужели не было способов избежать Войны Древних или хотя бы закончить её раньше, своими силами? — герцог Грифон поглядел на представителей враждующих фракций. — Что если бы Сар-Илам не стал Седьмым Драконом и не принудил ангелов и Безликих к перемирию?       — В таком случае, война бушевала бы дальше, унося всё больше жизней, — с тенью печали сказала Муразель, — и я не знаю, закончилась бы она раньше, чем мы утопили мир в крови.       Иван приподнял бровь и перевёл взгляд на мастера-шпиона, ожидая, что тот скажет. И отчего-то немало удивился его словам.       — Война началась, потому что должна была начаться, — голос Безликого звучал бескомпромиссным приговором. — Это было неизбежно. Напряжение между ангелами и нами росло слишком долго, и, в конце концов, оно достигло критической точки. Открытая война оставалась лишь вопросом времени, — Йорген скрестил руки. — Мы, конечно, могли запереться в своих городах и Невидимой Библиотеке и надеяться, что ангелы никогда нас не настигнут. Но, я уверен, вы понимаете, что в тех случаях, когда война неизбежна, подобная тактика — это трусость и скорейший путь к поражению.       — Я вынуждена согласиться с Безликим, — вздохнула Муразель. — Увы, герцог Иван, та война не была похожа на смертные войны, её невозможно было предотвратить умелой дипломатией: она стала делом принципа. Маласса и Безликие предали Асху и помогли демонам скрыться во время Войн Творения, и мои братья и сёстры никогда не простили бы этого им. Вопросом оставалось лишь то, когда архангел Михаэль призовёт нас к оружию.       — Мы не питаем никакой симпатии к демонам, но у наших действий были веские причины.       — Очевидно, недостаточно веские для наших братьев и сестёр, — ангелица тоже скрестила руки.       — Я бы сказал, что для вас этих причин не существовало вовсе, — заметно съязвил обычно невозмутимый Безликий. — Я знаю только одного ангела, который понял, что толкнуло Малассу и нас на такие действия, и даже пытался донести эту мысль до остальных, — он негромко усмехнулся: саркастично. — Его заклеймили еретиком и отступником, и не покинь он небесные города сам, его бы, скорее всего, казнили в качестве предупреждения таким же вольнодумцам.       Муразель нахмурилась: она поняла, о ком говорит Йорген. Братья и сёстры намеренно не упоминали имя падшего ангела, считая его недостойным такой чести, хотя того, кажется, уже давно перестало волновать, что думают о нём его сородичи. Особенно сейчас.       — Если ты так хорошо его знал, то должен понимать, насколько скользкой была избранная им дорога, — проговорила ангелица. — Путь смерти извилист и опасен. И пускай именно благодаря его открытиям Анастасия сейчас среди нас, эти же открытия принесли и ещё принесут Асхану немало бед.       — Каждое решение имеет последствия. Он сделал свой выбор, так же, как ты и я, и не тебе и не мне судить его, — ответил Безликий. — Любая магия — лишь инструмент. Как её использовать, решает сам заклинатель — мне кажется, для тебя это должно быть очевидно.       — Йорген, Муразель, не начинайте! — прервал их Иван. — Нам не нужна локальная Война Древних в пределах отдельно взятой комнаты.       — Не беспокойтесь об этом, герцог Иван. Сумеречный Завет связывает нам руки, он не позволит нам поднять клинки против друг друга. По крайней мере, я надеюсь, что мы оба, — ангелица подозрительно глянула на Безликого, — подписали его.       Йорген кивнул. В этом выбор всех — и ангелов, и Безликих, — тоже был предопределён: продолжения войны не желал никто, кроме отдельных безумцев.       — Так расскажите мне о ваших выборах, — попросил Иван. — Пусть это будет одной из ваших историй за этим столом.       Йорген усмехнулся. О да, ему есть, что рассказать.       Свой путь он избрал уже давно и век за веком оттачивал свои умения. Он наловчился принимать облик смертного, неотличимый от них самих, жить, словно один из них — точная копия, идеальная, мастерская подделка. Ангелы тоже обратили внимание на людей и упорно пытались обратить их к Эльрату, поэтому человеческое обличье было весьма удобным, чтобы следить за противником. Именно этим и занимался Йорген во время Войны Древних — и именно этим занимается и сейчас: шпионажем. Он старался не обнажать оружие без веской на то причины и предпочитал сражению наблюдение — не менее, а то и более важную стратегическую задачу. Выведывал чужие секреты и планы, меняя одну маску на другую, слушал, запоминал и молча делал выводы, делясь ими лишь с братьями, которые взяли на себя ту же задачу. Для Йоргена не существовало закрытых дверей: он приходил и уходил, куда хотел, забирал то, что было нужно ему, оставаясь неузнанным.       Укрыться от ангельского взора получалось не всегда: крылатые воители ведь так же пристально наблюдали за Безликими и давно поняли, какими трюками те пользуются. Приходилось каждый раз корректировать планы, хитрить и ещё сильнее запутываться в искусной лжи. Обманывать — и других, и себя так, что всем сердцем верил в собственную ложь, — Йорген умел. Сражаться — тоже. И когда стычка с врагом становилась неизбежной, сплетённые из самой тьмы клинки привычно ложились в ладони, словно продолжения рук, и начинался смертельный танец. Ангелов было больше: на одного Безликого приходилось по двое, а то и по трое или четверо. Но на стороне Безликих всегда были тьма и тени, что неизбежно появляются везде, где есть хоть капля света. Крылатые воители полагались на физическую силу и мастерство меча, Безликие — на ловкость и скорость.       Эту тактику Йорген освоил в совершенстве. Стычки с ангелами он воспринимал как ещё одну суровую необходимость, потому что война давно установила непреложные правила на все времена: или убиваешь ты, или убивают тебя. Поэтому сияющий клинок едва задевал тающие хвосты теней, а Безликий уже атаковал со спины, и даже лучистый свет не защищал крылатых воителей от смертельного проклятья. При этом Йорген всегда здраво оценивал обстановку и точно знал, когда следует отступить. В этом не было ничего позорного: сражаться насмерть с превосходящим противником — бессмысленное самоубийство и глупость, когда существует возможность перегруппироваться и нанести неожиданный удар.       После Йоргена слово взяла Муразель: ей тоже было, о чём рассказать, но их монологи неизбежно перетекли в диалоги. Слова цеплялись друг за друга, выстраивались в цепочку взаимных обвинений. Йорген вменил ангелам в вину Инквизицию; Муразель, в свою очередь, припомнила Безликим Эребоса и его последователей. Один-один. Повисшее в воздухе напряжение словно готово было в любой момент заискриться и вспыхнуть, и только герцог Грифон удерживал советников от окончательной словесной перепалки. Обычно спокойные и рассудительные, ангелица и Безликий бросали друг на друга неприязненные взгляды, а в словах то и дело проскакивала ядовитая усмешка. Вероятно, Иван уже пожалел, что вообще завёл эту тему и растревожил старую рану. Возможно, стоило расспросить их поодиночке, наедине…       Однако Иван с удивлением и даже удовлетворением заметил, что, чем дольше ангелица и Безликий рассказывали свои истории и спорили, тем больше успокаивались, как бы странно это ни звучало. Первоначальный запал иссяк, напряжение в воздухе как будто ослабло. Словно старым врагам, а ныне союзникам, уже очень давно нужно было выговориться и быть услышанными — в том числе, друг другом.       Йорген предпочитал наблюдение, но ангельской крови на его руках всё равно немало: достаточно для того, чтобы Муразель возненавидела его. Впрочем, её собственный клинок тоже обрывал жизни Безликих. И это ещё одна страшная неизбежность, таковы правила войны: или ты, или тебя. Только братья и сёстры знают, сколько раз Йоргену приходилось зализывать тенями раны, и сколько шрамов оставили на его крыльях сияющие клинки. И только сама Муразель расскажет, сколько часов она провела в молитвах об исцелении.       Но они оба точно знают, что такое страх: какой леденящей дрожью он порой отдаётся в основании крыльев, и как руки сильнее сжимают клинки — единственное, что отделяет их от смерти. Ведь страшно было им обоим. Когда тьма сгущалась вокруг, и даже белоснежные крылья не защищали от неё; когда братья погибали словно на глазах, и каждая их гибель ощущалась клинком в собственной груди. Они оба одинаково взывали к Эльрату и Малассе о защите, ведь они оба знали, что эта война — на истощение, насмерть. Её невозможно выиграть, и обе стороны обречены на поражение, просто у кого-то в конце останется больше фигур. Но ангелица и Безликий сражались бок о бок с братьями и сёстрами, потому что не могли иначе, оба, и в этом они понимали друг друга лучше, чем кто-либо.       — Теоретически выбор есть всегда, однако порой он сводится к выбору не просто между действием и бездействием, но между действием и гибелью. Это можно назвать предопределённостью, судьбой, паутиной Асхи — как пожелаете. Та неизбежность, к которой можно относиться, как угодно, но которую не отменить, поэтому остаётся только принять правила игры и действовать в соответствии с обстоятельствами, — подытожил Йорген. — Словно невероятно длинная карточная партия, когда приходится играть теми картами, которые на руках, а не думать о тех, что в колоде, и сетовать на раздающего. Выйти из игры можно в любой момент, но за стол уже будет не вернуться. А пока игра продолжается, всегда есть шанс выигрыша, каким бы ничтожным он ни казался.       — Узнаю Безликих. Вы никогда не говорите прямым текстом, — прокомментировала Муразель.       — Мы не желали войны и не поддерживали её — в большинстве — она была противна нашей природе, но это никак не влияло на её наступление, — тот так и держал руки скрещенными, но взгляд Безликого уже не был таким тяжёлым. — Когда Свет и Тьма схлестнулись в битвах, мы приняли войну как суровую необходимость и сражались, потому что от этого зависело наше выживание. Теоретически мы всегда могли сдаться. Тогда крылатые воители истребили бы всех нас, и меня бы здесь не было.       Иван обратился к Муразель. Её светлый лик сделался печальным и задумчивым.       — Мне тяжело это признавать, но Йорген прав, — возможно, впервые за относительно недолгое их знакомство ангелица назвала Безликого по имени. — Мои братья и сёстры, ведомые Михаэлем, готовы были признать лишь окончательную и безоговорочную победу над Безликими, и никаких полумер и перемирий. Только вмешательство Седьмого Дракона заставило нас прекратить кровопролитие, хотя жажда борьбы в умах многих моих братьев и сестёр не угасала ещё долго.       — Не только твоих, — мрачно протянул Йорген, вспомнив расчерченную царапинами маску Эребоса. — Некоторые мои братья тоже долго не желали признавать перемирие. Один, уже упомянутый тобой сегодня, не признал до самой смерти.       — Поразительно, как две совершенно разные точки зрения сходятся к одному, — протянул герцог Грифон.       — Это и есть истина. Вы поступили мудро, решив выслушать нас обоих. Только так вы смогли бы понять, чем в действительности была та война. Любое взвешенное решение принимается только после того, как услышаны все мнения, — произнесла ангелица.       — Верно сказано, Муразель, — согласился Безликий, тоже впервые назвав собеседницу по имени, и вдруг загадочно улыбнулся и обратился к Ивану: — Теперь вы понимаете, почему Безликие не знают истины? Обычно это расшифровывают так, что мы лжецы. Отчасти это правда, обманывать мы умеем. Но главное в том, что мы не знаем и не может знать всего, а истина может сложиться лишь из множества частей. Как и для драки, здесь нужны, как минимум, две стороны.       — Удивительно точная метафора, — усмехнулась Муразель.       — Разве я не прав?       — Только не подеритесь, — то ли в шутку, то ли всерьёз попросил Иван, на что советники напомнили про Сумеречный Завет. И хотя Йоргену было, что добавить по этому поводу, он промолчал, чтобы не нарушать хрупкое равновесие.       Когда ангелица и Безликий вышли из зала Совета, оба чувствовали себя морально истощёнными.       — Герцог Иван умеет задавать сложные вопросы, — покачала головой Муразель, и Йорген молчаливым кивком согласился с ней: Грифоны есть Грифоны, они умеют порой усложнять дело.       — Но я не могу не отметить, что этот разговор, насколько я могу судить, пошёл на пользу нам обоим и помог лучше понять друг друга, — с ангельской чопорностью добавила белокрылая.       Безликий усмехнулся:       — Прошлое следует помнить, чтобы не совершать ошибок, но оно не должно мешать строить мосты в будущее, — и вдруг его тёмные глаза сверкнули недоверием: — В идеале.       Несмотря на спокойный и даже доброжелательный тон, взгляды исторических врагов были серьёзны. Напряжение между ними никуда не исчезло — лишь рассеялось на время — и вряд ли когда-нибудь исчезнет. Старая рана слишком глубока, и стоит растревожить её, как она вновь начнёт кровоточить обвинениями и проклятьями. Ангелы и Безликие — и конкретно Муразель и Йорген — слишком хорошо всё помнят и едва ли действительно простят другую сторону. Но сейчас они двое — союзники — ещё одна неизбежность, которую им остаётся только принять. Это они оба понимали без слов.       Муразель напряжённо вздохнула и кивнула. Через несколько секунд она и Йорген синхронно протянули друг другу руки. Но ладонь ангелицы будто обжигала Безликого губительным лучистым светом, а Муразель словно чувствовала, как в кожу впиваются короткие острые когти тени.       А потом они двое разошлись в разные стороны.