В шепоте тени

      – Подожди. Эта женщина покончила с собой… «растворившись в крыльях Безликого»? – с явным непониманием на лице Иван остановил Йоргена. – Это очередная хитрая метафора?       – Увы, нет, – тот чуть помрачнел. – Действительно, очень специфический и не самый простой способ расстаться в жизнью, – и прежде, чем герцог успел что-то сказать, добавил: – И, на самом деле, мне не хотелось бы обсуждать эту тему, по крайней мере, в данный момент. Но если она действительно интересует Вас, мы можем поговорить позже.       Советники переглянулись, но предпочли тактично промолчать. Только Муразель слегка нахмурилась, словно она поняла что-то, неведомое остальным. Герцог жестом попросил Йоргена продолжить рассказ и с некоторым удивлением подметил, как лицо мастера-шпиона в считанные секунды вернуло себе благодушное выражение. Удивительная и очень полезная способность!       Реакция Йоргена только сильнее разожгла интерес Ивана: на его памяти это был первый раз, когда Безликий прямо отказался отвечать на вопрос, а не уклонился от него намеками и иносказаниями. Поэтому, несмотря на то, что затронутая тема была очевидно не слишком приятна Йоргену, Иван все же оставил его после собрания: интерес оказался сильнее.       Сам Безликий ни капли не удивился: ничего другого он и не ожидал от Грифона. В своем стремлении доискиваться правды Иван невероятно походил на своих дальних предков: Вячеслава и его детей. Анастасия легко это подтвердит.       – Вы все же хотите задать вопрос, – констатировал Йорген.       – Еще никогда ты так резко не отказывался от ответа, – развел руками герцог, намекая: «Ты должен был понимать, что так ты еще больше заинтересуешь меня».       Воздохнув, Безликий кивнул.       – Что ж, если Вы желаете, я расскажу Вам в подробностях, как умерла мать Соршана. Но предупрежу: Вы можете пожалеть о том, что узнали.       – Почему же?       – У Вас появится еще одно веское основание бояться меня, – с настораживающей серьезностью заявил мастер-шпион. – Мы говорим об одном из самых страшных оружий Безликих, которое при очень большом желании можно использовать как способ самоубийства: к слову, весьма болезненный и для жертвы, и для нас самих.       – Но ведь это не ты… убил эту женщину, – приподнял бровь Иван. – Или ты просто решил не упоминать это при всех?       – Технически не я. Но я – один из многих. Мы все чувствовали, как это происходит, словно каждого из нас она попросила даровать ей забвение.       Зная, на что способны Безликие, страшно предположить, какими может быть их абсолютное оружие, если Йорген даже предпочел бы о нем не рассказывать. И все же Иван решительно поднял глаза на советника: что бы там ни было, Грифоны не боятся, ни Света, ни Тьмы, ни Ада. К каким бы последствиям их бесстрашие ни приводило.       – «Поцелуй тени» – так мы зовем его, – произнес Йорген и коротко усмехнулся: все так же мрачно. – Слишком романтичное название для такой страшной смерти.       Безликие помнят все. Память одного из них все равно, что своя собственная. Поэтому каждый из них помнит полный отчаяния взгляд эльфийки. Той, что ушла от сородичей, подальше от сына, которого не могла больше видеть, и жизни, которую не могла больше жить, как бы дорого она ни обошлась им обоим.       Она отыскала сына Тьмы в бесконечном лабиринте пещер, которые теперь служат домом обоим народам: расслышала далекий шепот Малассы, различила среди теней одну-единственную, которая молча наблюдала за ней. А когда Безликий по просьбе смертной предстал перед ней – отчего бы ему не показаться? – бросилась ему в ноги, и братья и сестры в едином порыве изумились этой женщине. Тонкими руками она цеплялась за длинные хвосты-щупальца, словно они – ее единственное спасение, смотрела на белоснежную маску с такой мольбой, словно темное создание перед ней – ее последняя надежда. Страдание раздирало ее душу на части, эльфийка умоляла о покое, о забвении, и Безликие перешептывались с тревожным недоумением: еще никто не обращался к ним с просьбой о смерти. Они предложили свою помощь: они могли бы исцелить ее разум, но женщина лишь сильнее стиснула дрожащими руками хвосты теней, и слезы катились по ее щекам. Она не хотела возвращаться в мир, где каждое мгновение напоминает ей о пережитом ужасе в плену, о том, как сыну пришлось убить отца, чтобы сохранить жизнь ей и себе. Память отравляла ее кошмарами, от которых нигде не укрыться, смертная не видела смысла продолжать свое существование, а потому молила Тьму сжалиться над ней.       И Тьма согласилась.       – Существует множество способов окончить свою жизнь, но все они оставляют шанс на спасение, каким бы крошечным он ни был. Призрачная надежда на то, что кровопотеря будет недостаточной, яд подействует не так, как нужно, а веревка окажется недостаточно крепкой, – ровно и неторопливо говорил Йорген, словно о совершенной обыденности. – В отличие от них, «поцелуй тени» не оставляет такой надежды: это гарантированная смерть в объятьях Тьмы, которую не отвратить и не отменить, как только окончательный ответ озвучен. Единицы опускались достаточно глубоко в бездну отчаяния, чтобы попросить нас об этом. Мать Соршана была первой из них.       Когда длинные щупальца обвились вокруг хрупкого тела, поднимая над землей, сердце эльфийки затрепетало, словно в сладостном предвкушении. С облегчением во взгляде она смотрела в глаза Безликому, когда тот укрыл ее своими крыльями, склонился к ней – так близко, что можно разглядеть все серебристые узоры на недвижимой маске, а длинные черные волосы почти касались лица. Смертная знает: если долго смотреть во Тьму, Тьма посмотрит в тебя, и тогда ты не сможешь отвести взгляд.       И когда маска спадает, смертная вымученно улыбается.       А потом наступает боль, ломающая и сводящая с ума. Темная магия разъедает смертное тело, подобно сильнейшей кислоте, не оставляя ни крови, ни костей. Тысячью глаз сама Тьма смотрит в чужой разум, и взгляд ее – словно множество самых острых клинков. Раскраивает, очерняя, забирая себе все и не оставляя ничего. Множество голосов шепчутся, перебирая чужие мысли и воспоминания, словно тасуют игральные карты, а вместе с ними забирают и чужие страдания, делят их на всех. В эту минуту им одинаково больно, как и смертной: и душевно, и физически. Такова высокая плата за тайны, которые забирают силой. На секунду многоголосый шепот оказывается заглушен полным боли вскриком, но он тут же стихает. Последняя искра жизни гаснет в остекленевших глазах эльфийки, тело окончательно тлеет без остатка. Когда Безликий возвращает маску на место, в объятьях хвостов теней больше никого нет. От несчастной женщины остались лишь воспоминания и имя в приглушенном шепоте теней.       На ладони Йоргена возникла иллюзия в виде маленького стеклянного шарика.       – Агония разума. Краткий миг невыносимой боли, последнее воспоминание жертвы, которое будет казаться ей вечным.       Безликий сжал руку в кулак, и шарик, словно настоящий, с характерным треском раскололся на мелкие части.       – Поэтому «поцелуй тени» одинаково болезненный и для жертвы, и для нас самих. Ее разум становится нашим, ее память – нашей памятью, ее боль – нашей болью, какой бы сильной она ни была. Разница лишь в том, что мы способны вынести эту боль и не сойти с ума, – завершил он, высыпая на стол иллюзорные осколки под гробовое молчание герцога Грифона. На ладони Безликого вспыхнули алым и тут же затянулись иллюзорные раны. Точно так же ломается и осыпается прахом хрупкий смертный разум под натиском ненасытной тьмы.       Иван похолодел, скрестил руки, прокручивая в голове все услышанное. Повисла напряженная пауза. От мысли о том, как что-то мучительно копошится в его разуме, вытягивая и самые светлые, и самые мрачные воспоминания и выжигая все остальное подчистую, герцогу стало не по себе. Его фантазии определенно не хватало, чтобы представить себе эту жуткую картину, и он был этому несказанно рад.       Уловив тень чисто человеческого испуга и отвращения в мыслях Ивана, Безликий хмыкнул и ухмыльнулся уголком губ:       – Теперь Вы понимаете, к чему было мое предупреждение.       Герцог медленно кивнул. Грифоны не боятся ни Света, ни Тьмы, ни Ада, но они – по-прежнему люди, смертные. А даже самым храбрым смертным свойственен страх перед непознанной древней силой, что гораздо могущественнее их и способна одним движением смести их с шахматной доски. Тревога и настороженность Муразель отнюдь не беспочвенны: ангелице лучше всех известно, на что способен даже один Безликий, и насколько опасна может быть тьма, спрятанная за спокойной улыбкой мастера-шпиона. В этот момент Иван, кажется, разделил ее опасения, а следом с искренним облегчением порадовался, что этот Безликий все-таки на его стороне.       Сам Йорген лишь слегка качнул головой, словно соглашаясь с мыслями смертного: да, герцог Грифон, Вам очень повезло, что я благоволю Вашему роду.       – Но если смерть гарантированно наступает, то почему та эльфийка превратилась в баньши, а не отправилась к своему Дракону? – спросил Иван, пытаясь вернуть разговор в прежнее русло.       – Подобное может произойти. Иногда чужая боль слишком сильна, и ее слишком много, что даже мы не в силах полностью принять ее и освободить от нее носителя. Разум ломается, тело истлевает, а все, что остается, превращается в неупокоенный сосуд скорби, и для него агония действительно становится вечной, – ответил Йорген. – Если Вас интересует, почему в мире появляются призраки, то Вам лучше обратиться к Анастасии.       Настолько же сильны были душевные страдания несчастной женщины, если даже Безликие не смогли утолить их, и ее дух остался бродить по подземельям. Чтобы много лет спустя принести смерть вождю кланов и своему сыну. Переплетения судеб бывают очень жестоки.       – Да уж, твои братья выбрали весьма ироничное название для такого страшного оружия, – покачал головой герцог Грифон.       Йорген развел руками.       – Эребос бывал романтиком: специфическим, но все же. Любовь и смерть для него были так же близки, как и любовь и ненависть. Именно «поцелуем тени» он когда-то убил архангела Михаэля. Конечно, тот мучился гораздо меньше смертных, но все же. Выводы делайте сами.       Иван на секунду вскинул бровь и хмыкнул. Как бы другие Безликие ни относились к Эребосу, тот, похоже, не просто приложил руку к наследию своего народа, а почти что написал на нем свое имя, хотят этого братья или нет.       Почти анекдотическую мысль о том, что Эребос буквально зацеловал архангела Михаэля до смерти, Иван отодвинул подальше. Куда любопытнее и страшнее было тот факт, что даже предводитель ангельского воинства не выстоял перед всепоглощающей Тьмой. А если так, то сломить смертного, словно сухую тростинку, ей не составит труда.       – И часто твои братья… предоставляют смертным подобные услуги? – осторожно поинтересовался герцог.       – Как можно реже, – Йорген скрестил руки. – Я ведь сказал: «поцелуй тени» достаточно болезненный и для нас самих, поэтому мы стараемся не использовать это оружие без действительно веской на то необходимости где бы то ни было.       А что Эребос имел привычку снимать маску перед поверженным противником – то лишь часть его натуры, непонятное братьям упоение страданиями, в том числе и своими, которое отличало мастера-ассасина абсолютно ото всех.       Но у Ивана был еще один вопрос, более личный. Он несильно рассчитывал, что Йорген ответит, но все же решил попробовать. Правда, реакция на него оказалась весьма неожиданной.       – А тебе самому когда-нибудь доводилось это делать?       Безликий отрицательно покачал головой.       – И очень надеюсь, что не придется.       – Даже если… – не успел Иван закончить фразу, как Йорген резко перебил его:       – Нет.       Сложно сказать, чему герцог изумился больше: тому, что советник перебил его подобным образом, чего не делал раньше, или тому, что уловил его вопрос быстрее, чем он был озвучен. Или же тому, как в одно мгновением посуровел обычно невозмутимый советник.       А вопрос Ивана был прост: согласится ли Йорген даровать ему забвение Тьмы.       – «Даже если», – продолжил Безликий мрачно. – Можете сколько угодно просить, умолять, требовать, приказывать. Можете апеллировать к верности Грифонам, можете угрожать выдать меня церкви Света и Инквизиции. Даже под страхом смерти мой ответ неизменен: нет.       Решительный взгляд, в котором плещется тщательно скрываемое недовольство, бескомпромиссный тон, напряженная поза – Йорген готов до последнего стоять на своем, и его холодность все же сбила неуемное и крайне неуместное любопытство Ивана, которому нужны были конкретные ответы, даже если те породят лишь десятки новых вопросов.       – Извини, это было бестактно с моей стороны, – после небольшой паузы Иван примирительно приподнял руки.       Йорген вздохнул, ненадолго прикрыв глаза, и повисшую паузу герцог истолковал как подтверждение: да, действительно, это был очень лишний вопрос. Иван не жалел, на самом деле, что задал его, но теперь, когда неуемное любопытство удовлетворено, почувствовал укол вины. Лучше поскорее закрыть тему: Безликий не раз и не два намекнул, что она ему неприятна, и мучить его дальнейшими расспросами и бить по больным местам Иван точно не хотел.       – Такой смерти не пожелаешь и врагу, и определенно я не желал бы ее никому из вас: ни смертному, ни бессмертному. Тем более, Вам, милорд, – тон голоса мастера-шпиона смягчился.       – Спасибо за честность, – ответил Иван. Приятно знать, что хотя бы ближайшее окружение не желает ему мучительной смерти.       Лицо Безликого вновь приобрело выражение спокойного внимания.       – Надеюсь, ты не в обиде: тебе не слишком понравился этот разговор, – на всякий случай, добавил герцог. – Я узнал все, что хотел, и это останется между нами.       Йорген коротко рассмеялся.       – Не волнуйтесь, милорд: чтобы обидеть меня, нужно гораздо больше, чем вынудить меня обсуждать неприятную тему.       И Иван не стал уточнять, что же такого нужно сделать, хотя догадка сверкнула у него в голове. Но на секунду ему почудилась недобрая искра в темных глазах мастера-шпиона, словно ненавязчивое напоминание: некоторые вопросы не стоит задавать ради собственного же блага.       Йорген стоически воспринимал любые новости, одинаковой полуулыбкой отвечал и на похвалу, и на осуждение, а лицо его менялось очень редко – легко было поверить, что Безликий в принципе непрошибаем, как и полагается его народу, поэтому серьезно задеть его и, тем более, вывести из себя – непосильная задача. А возможно, ему стоило бы почаще напоминать окружающим, что его терпение тоже имеет предел: судя по реакции на последний вопрос про «поцелуй тени», Иван шагнул далеко за черту дозволенного. Йорген вряд ли скажет вслух, что ему что-то не нравится, не будет повышать голос или демонстративно игнорировать: он слишком высокоразвитое существо для этого. Холодная ярость гораздо страшнее открытого гнева, особенно в случае Йоргена: ему хватит одного красноречивого взгляда, чтобы буквально убить на месте даже без ментального воздействия, а тем, кто знает о его истинной сущности, еще и напомнить, что не стоит злить сына самой Тьмы.       Потому что они не хотят знать, что с ними станет, когда его терпение иссякнет.