В шепоте тени

      Время мертво.       Перечеркнуло обречённые мечты.       В чёрных слезах – кровь и печаль.       Конец смертных дней.       Этой войны не желал никто из них, но она началась. Чаша терпения переполнилась, и старая вражда, что культивировалась годами, выплеснулась наружу, захлестнула неудержимой волной, пролилась дождем слёз и крови на страдающий мир, не щадя ни смертных, ни бессмертных. Когда ангелы и Безликие схлестнулись в битвах, слишком поздно стало искать, кто ударил первым: это уже никого не интересовало. Теперь была лишь бесконечная война и лишь один выбор: или убиваешь ты, или убивают тебя. Сражайся или умри.       Когда начались Войны Древних, Йорген взялся за оружие и пошёл в бой вместе с братьями и сёстрами. Прямому конфликту он предпочёл путь поиска информации, наблюдения и скрытности: можно выиграть битву ещё до её начала, можно оттянуть её наступление или вообще предотвратить. Шпионаж, диверсии, чужие секреты и тайные операции – вот его работа. Йорген вовсе не боялся испачкать руки – оружием и боевой магией он владел не хуже других – просто стремился свести потери к минимуму – с обеих сторон, ведь кровопролитие только увеличит всё разрастающуюся гору трупов. Непростительное милосердие, но если Йорген чему-то и научился у смертных, так это уважению к чужой жизни.       Стоит ли говорить о том, что братья далеко не всегда разделяли его мнение, а уж ангелы – тем более.       Я вижу тебя и чувствую,       Что боль забыла обо мне.       Я вижу тебя и всегда чувствую       Свою смерть.       Для крылатых воителей все Безликие на одно лицо: и буквально, и фигурально. Одинаково порочные, лживые, беспринципные твари, что хуже демонов Шио, с чёрными сердцами и такими же чёрными умыслами, богомерзкие исчадия Тьмы, а Тьма по умолчанию должна быть развеяна. Йорген прекрасно знает, какого ангелы мнения о нём и его сородичах. Да и это никогда не было секретом: ангелы с особым удовольствием декламировали, что Тьма и её приспешники будут уничтожены, и в красках расписывали её злодеяния. Так, в том числе, они переманивали на свою сторону малые расы, и те верили лучезарным крылатым воителям: Свет ведь на то и Свет, что несёт истину, он не может ошибаться.       Они просто не видели, насколько ослепляющим бывает этот Свет, какая жгучая – слепая – ненависть свойственна его лучезарным детям. Но Безликие не раз познали её на себе, а потому горько усмехались. Тьма лишь запутывает и прячет тайное, но, если постараться, его можно отыскать. Свет же выжигает подчистую всё, что считает неправильным, для него нет истин, кроме его собственной. Все речи Тьмы априори фальшивы, а значит, она и её творения должны быть уничтожены. Поэтому Йорген никогда не забывал об осторожности: однажды любой ангельский клинок может стать для него топором палача.       И когда это, в конце концов, происходит, он не удивляется: даже самый опытный шпион однажды совершит ошибку, и платой за неё будет жизнь.       После падения света       Мой взгляд слепой и погибший.       После падения света       Мои глаза слепы.       Сияние ангельского меча опаляет взгляд, от него никуда не спрятаться. Чёрные крылья укрыли бы от этого света, если бы его не было так много. Йорген даже не может сказать, сколько лучезарных воинов явились по его тёмную душу: четверо или пятеро? Или больше? Сколько бы их ни было, этот бой Йоргеном безнадежно проигран. Не стоило здесь задерживаться, ты же знал, что у тебя больше нет времени! А теперь его зажали в угол. Йорген нырнул бы в ближайшую тень, но Света слишком много: ему отрезали пути к отступлению. Такова цена ошибки, шпион.       Йорген знает с самого начала, что обречён, но всё равно сражается насмерть. Уходит в оборону, пытается закрыться крылом, как щитом, от лобовой атаки, но он вымотан, и ослепительный Свет словно высасывает из него остатки сил. Защита не выдерживает. Сверкающий клинок разрезает тёмное крыло пополам. Удар со спины, почти наотмашь, – Безликий пронзительно шипит, и отсечённое второе крыло падает на землю. Равновесие не удержать. В этом поединке четверо – да, всё-таки четверо – на одного в принципе не было особого смысла. Йорген знает это и, падая на землю, закрывает глаза.       Когда сверкающий ангельский меч обрушивается вниз, наступает невыносимая боль. Смерть, пережитая сотни раз как чужая, становится собственной. Маска раскалывается на части, лужа чёрной крови расползается по земле. Братья и сёстры вскрикивают в унисон, словно пытаясь дотянуться до собрата, вытащить его из бездны, но поздно. Их тихие голоса отзываются эхом на краю ускользающего сознания и навсегда теряются. Наступает тишина, и в этой тишине – темнота, за которой нет больше ничего, кроме Неё.       И Матерь-Тьма ловит верное дитя в свои вечные объятья.

***

      Пока разум ещё царствует,       Раздастся последний крик.       И теперь смерть ждёт в тишине,       В колодце затухающих глаз.       Стены световой тюрьмы невыносимо давят: больше на разум, а не на тело. Тело – мастерская подделка, но сейчас оно – тот барьер, который не дает Свету испепелить Йоргена на месте в считанные секунды. И этот же сосуд, прячущий тёмную сущность, накладывает на него огромные ограничения: человеческое тело невероятно хрупкое, с низким болевым порогом, его так легко искалечить и сломать.       С вымученным стоном Йорген чуть поворачивает голову и слабо двигает пальцами. Ногти вырвали первым делом, но кровь больше не течёт. Правда, смотреть на них всё равно противно. Спина его разодрана не меньше, и Йорген рад, что не может обернуться: одних ощущений будет достаточно, чтобы вспомнить всё, через что пришлось пройти. Он язвительно усмехается про себя: как это инквизиторы не содрали с него кожу живьём, зная, что перед ними Безликий? Ведь Тьма и её исчадия должны быть уничтожены по умолчанию. Впрочем, всё, что они не доделали, закончит Свет.       Напоминание о пережитых мучениях заставляет вздрогнуть, и крепкие цепи, наполненные чистым Светом, обжигают кожу. Йорген вскрикивает от боли. Цепи оплетают его руки и торс, их задевает любое неосторожное движение, растягивая эту пытку. То, что было рубахой, давно превратилось в лохмотья, и Свет прижигает раны на спине, на запястьях кожа прожжена почти до мяса. Йорген часто дышит, пытаясь не шевелиться и отрешиться от происходящего, облизывает искусанные в кровь губы, смаргивает слёзы в уголках глаз. Он уже не считает, сколько часов или дней пробыл здесь. Ему невероятно хочется пить и спать. Сознание то и дело ускользает, но боль быстро возвращает его на место, вырывая ещё один крик. Нужно сохранять концентрацию, нужно поддерживать смертное обличье: оно единственное, что отделяет от гибели…       Впрочем, Йорген слишком хорошо понимает, что ему всё равно осталось недолго. Даже если Свет не сожжёт его заживо, он умрёт или от травматического шока, или, на худой конец, от кровопотери и голода.       Я вижу тебя и чувствую,       Что даже боль забыла обо мне.       Я вижу тебя и понимаю,       Что моя смерть будет вечной.       Со временем тело перестаёт что-то чувствовать. Его не тревожит ни неудобное положение, ни холод, ни раны. Цепи по-прежнему стягиваются вокруг него и обжигают при каждом движении, но Йорген как будто начал привыкать к этой боли. Но слабее она не становится, и в попытках укрыться от неё Безликий отступает в последнее убежище: в крепость собственного сознания, стены которой неминуемо рушатся под натиском чистого Света. Йорген концентрируется на магии: нужно поддерживать физическую оболочку. Нельзя надолго закрывать глаза. Думай, о чём угодно, слушай, что угодно: треск световых стен, звон в ушах, прислушивайся к далёким голосам собратьев – что угодно, только не закрывай глаза.       Только не закрывай глаза. Даже если Свет грозится выжечь их.       Йорген вспоминает барона Джордже, которого постигла именно такая незавидная участь, и видит лишь небольшую разницу между его слепотой и своей. Свет невыносим, от него нигде не укрыться, он уничтожает всё, что кажется ему неверным, и всех. Безликий склоняет голову, делает глубокий вдох, потом выдох. Потом ещё один. Думай, о чём угодно.       А Свет, тем временем, продолжает подтачивать и без того хрупкое тело и ломать разум.       – Маласса, укрой меня своей тьмой, – шепчет Йорген почти неслышно.       Как все дети в час опасности зовут родителей, так и он точно так же взывает к своей великой матери, чтобы она защитила его, укрыла своими крыльями и исцелила его раны. Звать её, думать о ней – последнее, что ему остаётся. Надеяться на чудо, которое никогда не произойдёт.       Йорген знает, что это конец. И смерть смотрит на него своими пустыми глазами из тёмных углов.       За упавшим светом       Мой взгляд слепой и погибший.       За упавшим светом       Я слеп и потерян.       Ощущение времени теряется: кажется, оно больше не существует вовсе. Здравый рассудок рассыпается после стольких дней и ночей без сна. Затёкшие конечности только слабо напоминают о себе время от времени, если попробовать шевельнуть ими. Даже жажда больше не так мучает: тело становится просто страдающей оболочкой по мере того, как световая тюрьма убивает его. Йорген давно не видит окружающего пространства за пределами сверкающих стен, словно он уже ослеп. Но зрение всё ещё с ним, и он вновь натыкается туманным взглядом на обожжённые ещё больше, кое-где уже прожжённые руки, и того, что он может разглядеть, уже достаточно, чтобы с трудом вспомнить: смертные с такими ожогами долго не живут, и даже если излечить их, последствия будут страшными. Впрочем, какая разница, если его оставили здесь умирать медленно и мучительно, сгорать заживо в коконе боли.       И он сгорает.       Йорген всё ещё взывает к Матери Теней, тихо, жалобно, из последних сил, но Тьма ничем не может помочь ему: ей не пробиться сквозь завесу Света. Голоса братьев и сестёр – далекое эхо, слишком неразборчивое, чтобы отозваться. Он потерян в тишине, которая глуха к его мольбам.       Сознание ускользает окончательно. У Йоргена больше нет сил сопротивляться Свету, как нет и смысла растягивать эту пытку без надежды на спасение. Смерть одного Безликого мало что значит, и, в конце концов, он отпускает себя. Страдающая оболочка человеческого тела растворяется в тенях. Один вдох, а за ним – агония последних секунд, которая, кажется, длится вечно. Пронзительный вопль невыносимой, раздирающей боли отбивается звонким эхом от стен тюрьмы, когда Свет сжигает Йоргена заживо, растворяет тело и душу в пепел и крошит сознание на множество осколков.       «Маласса, прими меня», – всхлипывает Безликий еле слышно, и слабый голос теряется в шёпоте живых и мёртвых.       И Матерь-Тьма принимает под крыло своего измученного сына.

***

      Время мертво.       Перечеркнуло обречённые мечты.       В чёрных слезах – кровь и печаль.       Конец смертных дней.       Время – просто бесконечный ход истории, смена дня и ночи и времён года. Цикл жизни и смерти, когда одни уходят, а на их место приходят другие. Сменяются правители государств. Дети взрослеют, родители умирают, дети сами становятся родителями, и так по кругу. Это не хорошо и не плохо: это просто… есть. Очевидно, так и должно ощущаться время, когда жизнь длится тысячелетиями: как нечто, что просто существует, организует ход истории. Да и сама история – что-то фоновое, просто череда событий, за которыми можно понаблюдать из интереса. Но не вдумываться, иначе можно сойти с ума.       В этом была ключевая ошибка Йоргена: он не просто наблюдал за ходом истории, а непосредственно вмешивался в него, оставляя свой след в разных эпохах. И теперь он пожинал плоды своего участия. Он слишком долго жил среди смертных, что стал иначе воспринимать время. Слишком сильно привязался к малым народам, что смерть хоть немного близкого существа отзывается сердечной раной.       Он видел, как, окруженный потомками и близкими, отошел к Эльрату гордый Антон Грифон, консорт Священной Империи, который глубоко в памяти Йоргена навсегда останется маленьким мальчиком, что заваливал множеством вопросов всеведущего учителя, и юношей, полным решимости молодым герцогом.       Сквозь общую память он вместе с Мукао пережил последние минуты Ирины Волк, великой даймё Дзюбо с Хасимы – Йорген запомнил её своенравной и непокорной девой-воительницей, которой всегда больше нравилось фехтовать на деревянных мечах с Сандором и Краалом, а не учить придворный этикет.       Он с горечью вспоминает, как исчез принц Раилаг. Когда-то он прислушивался к нему, своему советнику и другу, так же, как и Антон в своё время, задавал множество вопросов и недовольно вздыхал, когда Безликий по обыкновению отвечал загадками и метафорами. И всё же принц, в конце концов, ступил на скользкий путь Хаоса, как и Силсай, которого за это же когда-то возненавидел. Плохой ты учитель, Йорген, раз уже второй ученик поворачивается к тебе спиной.       Белкет, Ангел Смерти, старый приятель, великий и нерушимый Архонт Дома Этерна – даже он ушел к Асхе! Йорген, на самом деле, не удивился, узнав, что тёмный ангел пал от руки смертного мага. Ему даже кажется, что Белкет и сам хотел бы умереть: первым шагнувший на другую сторону жизни, он первым понял, как тяжело это бремя, и ещё раз подтвердил Йоргену ту страшную истину, от которой тот упорно отмахивался. А теперь она настигла его сонмом призраков, от которых Безликий не может отвести взгляд.       Бессмертным опасно проводить слишком много времени среди малых рас, привязываться к ним, видеть, как меняется их мир, и пески погребают под собой то, что некогда было дорого. Тогда забвение становится таким желанным избавлением от памяти и страданий.       Вот только Безликие обречены помнить всё до самой последней секунды.       Глядя на тебя, я чувствую,       Что даже боль забыла обо мне.       Глядя на тебя, я чувствую       Мою вечную смерть.       Поэтому Йорген снова и снова возвращается к самой мрачной странице своей жизни. Воспоминания о потерянном доме – отравляющий душу яд, что вгоняет в глубокое уныние вернее, чем слезы баньши. Он был там и видел разум Ваярона. Он ведь сущность тени, сын самой Тьмы, он должен был догадаться о его планах! Должен был оказаться прозорливее и быстрее, должен был успеть, задержать заклинание, обратить его вспять, должен был…       Мастер-шпион покаянно склоняет голову, и вина обрушивается на шею топором палача. Он должен был защитить своих братьев и сестёр, спасти их, даже пожертвовав собой. Но он этого не сделал. Он снова допустил ошибку и провалился по всем фронтам. И из этой вины парадоксальным образом прорастает уверенность в своём новом предназначении: исправить содеянное, отпереть двери Библиотеки и освободить собратьев. Чем дольше Йорген лелеет хрупкую мечту, тем больше она превращается в идею-фикс, одержимость, достигающую болезненных масштабов, и Безликий даже не удивляется, когда осознает, что эта зыбкая надежда стала единственным весомым смыслом его существования.       И как можно дольше он старается игнорировать собственный внутренний голос, рациональный, голос разума, который напоминает: ты же знаешь, как опасно отдавать всего себя чему-то одному. Что от тебя останется, если отнять заветное? Эребос не был бы собой, если бы допустил оплошность, когда дело касается мести предавшим его братьям. Твоя надежда – магический сосуд, прекрасный снаружи и пустой внутри, который вытягивает из тебя силы – ты сам охотно отдаёшь их, подпитывая свою иллюзию. Когда этот сосуд разобьётся – а он разобьётся – ты останешься ни с чем, усталый и опустошённый.       Йорген обманывает, как и подобает Безликому, успешно обманывает самого себя, ведь тогда кажется, что душевная боль отступает, что поиски его не бесплодны, а существование не бесцельно. Чем хрупче становятся стены стеклянного замка иллюзий, тем глубже Йорген уходит с головой в исследования. Он знает, что это лишь сладкий самообман, но всё равно отчаянно бежит от правды, ведь стоит взглянуть ей в глаза, и она ослепит его, сожжёт вернее тюрьмы чистого Света.       Но даже мастер обмана не способен вечно лгать самому себе, и предрешённый конец неизбежно настигает его.       Вслед за крахом света       Мой взгляд ослепнет и погибнет.       Вслед за крахом света       Я ослепну и погибну.       И когда хрупкая надежда, в конце концов, рассыпается в прах, Йорген больше не видит смыла в своём бесцельном скитании по миру. Ему никогда не отпереть двери Библиотеки. Эребос сполна отыгрался за своё пленение и предательство братьев, свершив страшную месть руками фанатика-ученика. Единственные, кто могут знать ответ на главный вопрос, мертвы, и даже некроманты едва ли вызовут их с той стороны. Йорген совершил ошибки, которые не способен исправить. Бессилие, в конце концов, затапливает его с головой, утягивает на дно, словно зыбучие пески Сахаара, и у Йоргена нет больше ни сил, ни желания противиться ему: он и так слишком долго увиливал от неизбежного. Его время вышло: человечность, которую он взрастил в себе, острым клинком укоротила срок, который его душа сможет вынести под гнётом памяти.       И когда последняя капля переполняет чашу отчаяния, Йорген уходит от мира, бросив на него прощальный взгляд, оставляя позади путь, полный приобретений и потерь, ошибки и вину, воспоминания и имя на страницах истории. Он мог бы тенью сопровождать Анастасию, где бы она ни была, вот только нужен ли он ей так же, как она нужна была ему? Душевная усталость и глубокая меланхолия укутывают саваном, и Йорген принимает последнее решение. За спиной его горят мосты в прошлое, но он больше не оборачивается. Тусклый свет надежды угас, и Йорген уходит туда, где ему самое место, к самому началу, замыкая круг.       Из тьмы он был рождён, и во тьму он вернётся.       Смертные назвали бы это самовольным уходом из жизни, возвращением к состоянию не существования, но Йорген не умрёт. Смерть – начало новой жизни, что она такое для подобного существа? Он не умрёт, нет, – лишь уснёт в объятьях Матери-Тьмы, где ему будет спокойно и не больно, где он больше никогда не будет один. Раз и навсегда.       И, шагая в глубокую тень, он закрывает глаза и зовёт Малассу, как потерянный отчаявшийся ребёнок, чтобы она прогнала его кошмары и успокоила.       – Прости меня, Мать, я не справился. Я сдался. Но я так устал… – голос страдальчески надламывается, когда он протягивает руки во тьму. – Я устал чувствовать и помнить каждую смерть. Устал любить и терять. Я понял свою ошибку. Пожалуйста, помоги мне. Забери мою боль.       «Спи, дитя моё, и я сниму бремя горя с твоих плеч», – мягко шепчет Скользящая Тень со всех сторон, и братья и сёстры вторят ей: отдохни рядом с нами, брат, засыпай, Мать успокоит тебя.       Йорген не видит – зрение ему больше не нужно – чувствует, как Тьма обволакивает его, укрывает своими крыльями, что переливаются, словно звёздное небо ясной ночью, и братья и сёстры окружают его: «Покажи нам свою память, раздели с нами свою тоску». И Йоргену уже всё равно, голоса это живых или мёртвых. Один миг растягивается на минуты, дни, года – время и пространство ничего не значат. Память действительно растворяется, воспоминания больше не режут тёмную душу. Образы распадаются, личности-маски истлевают, а имена превращаются в эхо бессмысленных звуков, за которыми больше ничего нет. Становится так легко и тепло, спокойно, безопасно. Наверное, точно так же они все ощущали себя в самом начале времён, когда Мать ещё не дала им форму и имена: едиными друг в друге, едиными с Матерью, едиными во тьме. Тьма и тени баюкают его, и Безликий забывается долгим – вечным – сном. Он мог бы однажды пробудиться… но Безликий, которого звали Йоргеном, не хочет просыпаться.       И Матерь-Тьма дарует ему долгожданный покой.