Несущий знамя Воителя

*«Мы не искали совершенства. Мы искали эффективность. Но варп смеётся над намерениями — он даёт форму, а содержание оставляет нам. И мы приняли эту форму, ибо она помогала убивать. Вопрос лишь в том, когда форма пожрёт содержание окончательно.»* — Из личных записей претора Мореуса (Владыки Блэкфайра), 011.М31 *** Он не был красив. Даже до варпа, даже до того, как Дети Императора начали свою безумную погоню за совершенством, Вортек Ковач всегда был угловатым, неловким, с руками, которые больше привыкли к гаечным ключам и паяльникам, чем к мечу. Технодесантник 88-й роты, приписанный к ремонтным бригадам ещё на Криге, он пережил Истваан III, Истваан V, Карадон, Хтонию и само Око Ужаса — и каждый раз выходил из огня более искореженным, но более живучим. Выход из варпа изменил его сильнее, чем многих. Когда «Коса Кемоса» стабилизировалась в реальном пространстве, Вортека нашли в машинном отделении. Он сидел на груде собственного инструмента, и его тело… пело. Не метафорически — буквально. Из разрезов на его руках, из вживлённых в позвоночник кабелей, из присоединённых к черепу ауспекс-сенсоров доносилась низкая, пульсирующая мелодия. Это были гимны Омниссии, но искажённые, перевёрнутые, смешанные с шёпотом варпа. — Брат, — прохрипел он, когда Морган вошёл в отсек. — Ты видишь? Машины говорят со мной. Не духи машин — сами машины. Их металл, их схемы, их боль. Они хотят… меняться. Они хотят стать лучше. Морган посмотрел на его руки — вместо пальцев у Вортека теперь были тонкие, гибкие механодендриты, покрытые органической плотью. Глаза технодесантника светились зелёным — не светодиодами, а биолюминесценцией. — Стань кузнецом, — сказал Морган. — Не для себя. Для роты. С тех пор Вортек Ковач работал без остановки. Он модифицировал «Косу Кемоса», превратив её в нечто среднее между кораблём и живым организмом. Корабельные системы теперь дышали, их пульс можно было ощутить рукой, прижатой к стене. Орудийные башни научились «чуять» врага, наводясь на цели до того, как оператор отдавал приказ. Гуттерианские поля завывали на частотах, сводящих с ума астропатов, но их эффективность выросла на сорок процентов. Он создал новое оружие. «Гром-Пушка» — гибрид плазменного и звукового орудия, устанавливаемый на шасси «Хищника». Выстрел разрывал цель не только теплом, но и вибрацией, проникающей сквозь броню и превращающей экипаж в кашу из костей и плоти. Первые испытания уничтожили три собственных танка и два десятка рабов-невольников, но Вортек лишь ухмыльнулся и записал данные. «Когти Варпа» — модификация грозовых когтей, в которую он встроил миниатюрные варп-генераторы. При ударе оружие не просто разрывало броню — оно открывало микро-разрывы в реальности, высасывая кровь и плоть жертвы в имматериум. Астартес, попавшие под удар, исчезали без следа, оставляя лишь сладковатый запах озона. «Железные Псы» — боевые автоматоны, собранные из обломков техники и тел павших врагов. Они не имели сознания, только инстинкты — убивать, двигаться вперёд, умирать. Вортек назвал их «детьми», и иногда, в минуты затишья, его слышали разговаривающим с ними. — Они понимают, — шептал он, поглаживая корпус одного из «Псов». — Они не предадут. Они не станут танцевать и петь. Они просто… делают. За свои заслуги Вортек получил прозвище **«Мастер Осадной Кузни»**. В роте его боялись и уважали — ибо он мог починить любой доспех, любое оружие, любую машину. А если не мог — он переделывал их в нечто новое, страшное и эффективное. Но цена была высока. С каждым днём Вортек всё меньше походил на человека. Его лицо исчезло под слоем металлических пластин и органических кабелей. Он перестал есть, пить и спать — его тело питала энергия, вырабатываемая реакторами корабля. Он стал частью «Косы Кемоса» — живым мостиком между плотью и сталью. — Когда-нибудь я сольюсь с ней полностью, — сказал он однажды Моргану. — Стану ядром корабля. И тогда мы будем летать быстрее мысли. — А что останется от тебя? — спросил претор. — Достаточно, чтобы помнить, кого убивать, — ответил Вортек. И его механический смех эхом разнёсся по отсеку. *** Индуктии были расходным материалом. Так считалось во всех легионах, которые использовали ускоренные протоколы создания астартес. Но среди тысяч безликих новобранцев, прошедших через лаборатории Корвакса, один выделялся. Горгон (он отказался от прежнего имени, сочтя его «слишком мягким» для того, кем стал) был набран на Арканус-Прайм из числа шахтёров-каторжников. Он не имел ни военной подготовки, ни благородного происхождения, ни даже особой физической силы. У него был голос. Варп, коснувшийся его во время выхода из Ока Ужаса, не изуродовал его тело — он усилил то, что уже было. Гортань Горгона трансформировалась в органический динамик, способный издавать звуки, которые проникали прямо в мозг. Когда он шептал — люди слушали. Когда он говорил — они подчинялись. Когда он кричал — они умирали или сходили с ума. Морган заметил его во время одного из боёв на Пентархе. Горгон, тогда ещё просто один из десятка индуктиев, приданных к штурмовой группе, оказался отрезанным от основных сил. Вокруг него собрались две роты Солярной Ауксилии — около пятисот солдат с тяжёлым вооружением. Горгон не стал стрелять. Он снял шлем и запел. Это была не мелодия. Это была команда. Низкая, вибрирующая частота, которая заставляла кости резонировать, а мозг — забывать всё, кроме голоса. Солдаты Солярной Ауксилии бросили оружие. Их глаза застыли, лица обмякли. Они подошли к Горгону и встали на колени, ожидая приказа. — Убейте своих офицеров, — сказал он. — А потом убейте себя. Они выполнили приказ. В ту ночь Морган назначил Горгона главным погонщиком «смертных легионов» — тех самых модифицированных рабов, которые должны были служить пушечным мясом и живым щитом. Горгон получил силовой кнут, боевые стимуляторы и право убивать любого невольника, который ослушается. — Твои люди не должны думать, — сказал ему Морган. — Они должны делать. И умирать, когда ты им прикажешь. — Они будут, — ответил Горгон, и в его улыбке не было ничего человеческого. Только органический динамик, вибрирующий в ожидании следующей песни. Со временем у Горгона начали просыпаться психические силы. Он не был обучен контролировать их — библиариев в роте было мало, а те, кто выжил после варпа, были заняты более важными делами. Но он научился использовать свой дар интуитивно: внушать страхи, подавлять волю, заставлять людей видеть то, чего нет. Пленных он использовал для экспериментов. Одних он заставлял убивать друг друга. Других — петь вместе с ним, пока их голосовые связки не разрывались. Третьих — просто стоять и смотреть, как он ест, пока голод не сводил их с ума. — Я не садист, — говорил он, когда Некс спросил его о методах. — Я инженер. Мои рабы — это инструменты. Инструменты нужно калибровать. Некс, сам бывший предателем, смотрел на него с отвращением. Но молчал. Потому что «смертные легионы» Горгона действительно работали — они прикрывали фланги, разминировали поля, отвлекали огонь. И они умирали, не задавая вопросов. *** Корвакс (он взял имя в честь примарха, которого предал, считая это «изящной иронией») всегда был циничным даже по меркам апотекариев. Но после Ока Ужаса его цинизм превратился в нечто иное — в холодную, методичную жестокость учёного, для которого живой материал был не более чем сырьём. Лаборатория Корвакса располагалась в трюме «Косы Кемоса», в отсеке, который когда-то был ангаром. Теперь там стояли сотни койок с прикованными пленными — астартес из лояльных легионов, захваченных в боях. Железные Руки, Саламандры, Имперские Кулаки, даже несколько Гвардейцев Ворона. Их геносемя было ценно. Их тела — ещё ценнее. — Мы не можем позволить себе роскошь этики, — говорил Корвакс, когда Морган посещал его лабораторию. — Наши запасы истощаются. Каждый павший враг — это ресурс. Каждый живой — тем более. Он создал несколько линий «продукции»: «Мясные щиты» — астартес, подвергнутые лоботомии и накачанные боевыми стимуляторами. Они не чувствовали боли, не знали страха, не могли мыслить. Их отправляли в первые ряды штурма, где они впитывали вражеский огонь и умирали, позволяя основным силам прорваться. Производство одного «щита» занимало три дня и требовало минимум ресурсов. «Одержимые» — более сложная и опасная линия. Корвакс, при содействии нескольких выживших библиариев роты (которые сами были мутированы и едва контролировали свои силы), научился вселять в тела пленных малых сущностей варпа. Не демонов — слишком сложно и рискованно. Тварей помельче: голодных духов, шептунов, искривлённые отражения эмоций, застрявшие в имматериуме. — Они не слушаются приказов, — объяснял Корвакс, показывая очередной образец. — Но их можно направить. Выпустить в нужном направлении и позволить инстинктам делать своё дело. «Одержимые» не носили доспехов — их тела и так были покрыты костяной броней, выросшей из-под кожи. Они двигались рывками, издавали звуки, похожие на плач и смех одновременно, и атаковали всё, что двигалось, включая друг друга. Их отправляли на позиции врага в десантных капсулах, где они сеяли хаос и панику, позволяя основным силам нанести удар. — Они умирают быстро, — добавлял Корвакс. — Но успевают убить в десять раз больше, чем обычный астартес. Морган смотрел на эти творения и чувствовал, как внутри него закипает отвращение. Но он не запрещал. Потому что рота выживала. Потому что врагов становилось всё больше, а своих — всё меньше. *** Морган пытался бороться с влиянием варпа. Он запрещал ритуалы, казнил тех, кто начинал поклоняться «голосам», требовал дисциплины и порядка. Но варп не спрашивает разрешения. Он просачивается сквозь трещины в реальности, сквозь раны, сквозь страх. И через год после выхода из Ока Ужаса Морган заметил, что его рота меняется. Они начали собирать черепа. Сначала это были отдельные воины, которые вешали трофеи на пояса. Потом — целые отделения, украшавшие свои доспехи костями поверженных врагов. Кто-то сказал, что это традиция Хтонии, что Сыны Хоруса делают так же, и это дань уважения их союзникам. Морган знал правду — это был ритуал. Кровь и кости привлекали сущностей варпа, давали им точку входа в реальность. Он запретил. Его не послушались. Он казнил троих — остальные спрятали трофеи под доспехи. Затем появились погребальные монеты. Астартес начали класть под язык убитых врагов маленькие металлические кружки с изображением молота и молнии. Говорили, что это плата за переход в загробный мир, что мёртвые не будут преследовать живых, если заплатить. Морган знал, что это варп-вера, ересь, начало культа. Но он не мог остановить это, не разрушив дисциплину роты. Они переняли тактику Железных Воинов и Гвардии Смерти. Осадные линии, траншеи, артиллерийские дуэли — всё то, что раньше было чуждо Детям Императора, стало основой их боевого стиля. Морган поощрял это — прагматизм работал. Но вместе с тактикой приходили и ритуалы: клятвы, вырезанные на доспехах, жертвоприношения перед битвой, пытки пленных для «успокоения духов машин». Они начали использовать варп-сущности как оружие. Библиарии роты, мутировавшие и едва контролирующие свои силы, научились призывать малых демонов и заточать их в снаряды. «Демонические боеголовки» — ещё одно изобретение Вортека Ковача — при взрыве выпускали на волю голодных тварей, которые пожирали всё живое в радиусе сотни метров. Использовать их было опасно — иногда сущности вырывались на свободу до выстрела, уничтожая расчёты орудий. Но эффективность была такова, что Морган не мог отказаться. — Мы используем их, — сказал он однажды Нексу. — Как инструменты. Как оружие. Мы не поклоняемся им. — Они не инструменты, — ответил Некс, чьё лицо было бледнее обычного. — Они — паразиты. И каждый раз, когда мы их используем, они становятся сильнее. А мы — слабее. — У нас нет выбора, — отрезал Морган. — Выбор всегда есть, — тихо сказал Некс. — Вы просто не хотите его видеть. *** Он появился так же внезапно, как и исчез. Флагман Байла, «Искажённая Страсть», вышел из варпа рядом с «Косой Кемоса» в середине 011.М31. Никто не ожидал его — Морган не получал никаких сообщений. Но когда на связь вышел сам главный апотекарий III легиона, его голос звучал так, будто он никогда не покидал их. — Мореус! Мой любимый эксперимент! — голос Байла был полон фальшивой радости. — У меня для тебя есть задание. И награда. Ты же любишь награды? — Что нужно? — спросил Морган, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Есть один мир. Исследовательская станция Адептус Механикус, сектор Ахерон. Они хранят там образцы… древней биотехнологии. Ксеносов. Дотехнологической эпохи. Мне нужно это. Всё, что сможешь забрать. Взамен — я поделюсь с тобой некоторыми… наработками. Твои апотекарии оценят. Морган согласился. У него не было выбора — Байл знал слишком много о его роте, о мутациях, о методах. Отказать — значит, навлечь гнев не только на себя, но и на весь легион. Кампания на Ахероне заняла три недели. Рота Моргана вырезала гарнизон станции, забрала образцы и уничтожила все следы. Байл, прибывший на «Искажённую Страсть» через два дня после завершения операции, был в восторге. — Великолепно! — воскликнул он, рассматривая контейнеры с заспиртованными органами и неизвестными механизмами. — Ты даже не представляешь, что это такое, Мореус. Это ключ к созданию жизни. Настоящей жизни, а не этих жалких копий, которые производят ваши апотекарии. Он сдержал слово. В лабораториях Корвакса появилось новое оборудование, новые реагенты, новые инструкции. Вскоре апотекарии роты научились сшивать тела людей и ксенотварей, создавая боевых монстров — медленных, тупых, но невероятно живучих и сильных. «Сшитые Псы», как их называли, использовались для прорыва укреплений и борьбы с тяжёлой бронетехникой. Через месяц после завершения обмена Байл исчез так же внезапно, как и появился. «Искажённая Страсть» ушла в варп, оставив после себя лишь сладковатый запах озона и несколько десятков новых образцов, которые Корвакс уже начал препарировать. — Он вернётся, — сказал Некс, глядя на уходящий корабль. — Они всегда возвращаются. — Пусть, — ответил Морган. — Пока он полезен — пусть возвращается. *** К концу 012.М31 88-я рота насчитывала почти три тысячи астартес и более пятидесяти тысяч модифицированных смертных. У них был свой флот — «Коса Кемоса», два эсминца и несколько захваченных транспортов. У них была своя символика — молот и молния на чёрном поле. У них была своя репутация — жестокие, эффективные, дисциплинированные. Но Морган знал, что это иллюзия. Он смотрел на своих воинов — на их мутировавшие тела, на их трофеи из черепов, на их глаза, в которых иногда загорался фиолетовый огонь варпа — и понимал, что они становятся тем, от чего он пытался их уберечь. — Мы — не Дети Императора, — сказал он однажды Нексу, когда они стояли на мостике «Косы Кемоса», глядя на звёзды. — Мы — Молоты Огня. Мы — прагматики. Мы — выжившие. — Мы — чудовища, — тихо ответил Некс. — Такие же, как они. Просто другие. Морган промолчал. Потому что знал: Некс прав. Но выбора не было. Война не прощает слабости. А варп не прощает иллюзий. Остаётся только убивать. И выживать. И надеяться, что когда-нибудь, когда всё закончится, останется хоть что-то, ради чего стоило становиться монстром.