Когда просыпается совесть...

Ялта. Первая половина 1970-х гг. В городе Ялта много гостиниц, пансионатов, домов отдыха и санаториев. В одну из ночей, на балкон роскошной гостиницы с отличным видом на горы и море, вышел мужчина приятной внешности. Он был в пижаме, на носу квадратные очки с затемнёнными стёклами. Мужчина достал из кармана трубку и нервно прикурил. Звали мужчину Валентин Викторович Кудрявцев, бывший узник шталага. Ему повезло — он совершил побег из лагеря в октябре сорок четвёртого года с двумя другими военнопленными. Удача, можно сказать, была на их стороне: они ушли от погони, не были подстрелены советскими часовыми и особый отдел оказался лояльным. Бывших узников лагеря особо не третировали на допросах, а после проверки направили в действующую армию. Бывшие военнопленные дошли до Берлина, участвовали в штурме Зееловских высот. Вспоминая войну в эту бархатную южную ночь он, Кудрявцев, курил на балконе и постоянно оглядывался в сторону номера. Что ж там такое, интересно? Заглянем в номер и мы. Отличный люкс на двоих. На одной из кроватей лежит мужчина примерно тех же лет, что и Кудрявцев, в шёлковой пижаме и тоже задумчиво курит, но сигарету. Дым летит в потолок, образуя живописные тени, а потом улетает в открытую дверцу балкона. Курящий на балконе Кудрявцев не выдерживает и садится на плетённый стул, раздраженно выбивая содержимое трубки под балкон. Причина его раздражительности — это сосед по люксу. Зовут его Фёдор Гаврилович Дросов или, как сейчас, Леонид Фомич Уваров. Когда-то он был охранником того самого лагеря откуда бежали Кудрявцев и его товарищи по несчастью. В лагере Дросов носил звание шарфюрера СС. Невелико звание-то, но пленным казалось, Дросов мог буквально всё. В этом сегодня лишний раз убедился Валентин Кудрявцев, когда Дросов как бы между прочим сказал, что из-за труднопроизносимой фамилии Валентина могли вычеркнуть из списков и только он каждый раз уговаривал коменданта оставить пленного в покое. На что Кудрявцев раздражённо заметил, что вместо него пошёл другой. Намёк был на новое имя Дросова — Леонид Фомич Уваров. Дросов ничего не ответил на этот выпад. Настоящий Уваров, погибший в печах шталага, был примерно одного возраста с Дросовым. Валентин Викторович до сих помнил, как Леонид Уваров выглядел в тот день, когда его вели к печам крематория. Был странно спокоен, даже успел крикнуть что-то крайне патриотичное, когда стоял у дверей крематория и напоследок бросил полный ледяного презрения взгляд на стоящего чуть поодаль Дросова. Тот стоял в чёрной форме СС, заложив руки за спину, и совершенно не реагировал на выпады не только Уварова, но и других, которые шли и проклинали таких как он предателей. Рядом с Дросовым надрывались едва удерживаемые проводниками овчарки, а над лагерем звучала русская «Катюша». Только когда за обречёнными на смерть закрылась дверь, Дросов, думая, что его никто видит, позволил себе странную гримасу, словно его мучила зубная боль. Ни в годы войны, ни после Кудрявцев никак не мог взять в толк, откуда у человека столько ненависти, чтобы партиями гнать людей на убой? Ну и пусть ты сын репрессированного кулака. На фронт же добровольцем ушёл. Жена с дочкой на оккупированной территории оказались. Или поэтому-то и пошёл на фронт, чтобы к немцам перебежать? А семья? Кудрявцев решительно не мог понять логику действий таких предателей, как Дросов. Кудрявцеву и Дросову, жившего под личиной Уварова, судьба уготовила встречу много лет после Победы, в самом сердце города-героя Ялты. Всё произошло, как набор случайностей. Кудрявцев получил от профсоюза путёвку в ялтинский санаторий. Воспользовавшись тем, что у него было два дня отгула, он прилетел в Крым пораньше. Разумеется, в санаторий его не заселили — рано, а в гостиницах города ему твердили, что мест нет. Только в последней гостинице, после долгих уговоров, администратор смилостивилась и подселила его в номер люкс, за который уже четыре дня не платил проживающий там постоялец. Постоялец заявился за полночь, слегка нетрезвым и казалось, что совершенно не расстроен тем, что в его люксе кто-то есть. Кудрявцев сначала делал вид, что пытается спать, предварительно извинившись, но сосед оказался упрямее и предложил ему холодной минералки. Поняв, что нетрезвый мужчина не отцепиться, Кудрявцев сел и уточнил, что он тут только на две ночи, а потом в санаторий. Неожиданно сосед, на вид тех же лет что и он, успевший переодеться в пижаму, вдруг воскликнул: — Кудрявцев?! Холодок пробежал по спине Кудрявцева, когда он услышал свою фамилию, произнесённую с полузабытыми интонациями. Мужчина поспешно схватил очки и нацепил их на нос. Быть не может! Перед ним сидел тот самый охранник шталага, который бежал вместе с ними, чтобы легализоваться как Леонид Фомич Уваров. При удачном стечении обстоятельств, тройка бежавших военнопленных должна была подтвердить, что это тоже пленный красноармеец Уваров. Жизнь внесла коррективы: бежавшего охранника сразили две пули (непонятно чьи), когда он выбирался из немецкого окопа. Тогда сбежавшие подумали, что Дросов убили. Проверили, разумеется. Лично Ян Пурвит бросился обратно, оглядел валявшегося без движения на земле Дросова и решил, что он мёртв. На допросах в особом отделе трое бывших заключённых лагеря умолчали о том, что побег им организовал охранник и бежал с ними под личиной честного советского бойца. Чтобы хоть как-то придать своему рассказу правдоподобный вид, Кудрявцев, Пурвит и Волощук, сообщили, что к ним по дороге присоединился ещё и Уваров Леонид Фомич, но угодил под пули. Троица слажено пела в одну дуду. Особенно упирали на то, что лагерь военнопленных должны вот-вот уничтожить. Для проверки их слов отправили танковую роту и на самом деле спасли шестьсот восемьдесят человек. И тут случилось непредвиденное. Когда капитан СМЕРШ сообщил бывшим узникам концлагеря, что они прошли проверку, а теперь зачислены в ряды Красной армии, прибежал один из офицеров и сообщил, что возле окопов нашли тяжелораненого Уварова. Его отправили в госпиталь, но он без памяти. Шок был у всех троих, но они смолчали, хотя Пурвит пробовал возражать. Кудрявцев и Волощук убедили его не губить свою судьбу и судьбу других. Пурвит скривился, но принял такую вот правоту друзей по несчастью. Прошли годы, десятилетия. Война давно отгремела и единственное, что до сих пор не мог понять Кудрявцев, почему никому из числа спасённых узников концлагеря не предъявили раненого «Уварова»? Тот, кто сейчас забрал себе его имя, умудрялся на весь лагерь шороху наводить. Лишь ближе к осени сорок четвёртого, когда частично обновился состав военнопленных, Дросов стал вести себя несколько тише. Продолжая сидеть на балконе, Кудрявцев припоминал (или ему так хотелось думать), как Дросов во время общих проверок пленных стоял где-то сбоку, так чтобы лицо всегда было в тени. Да и контингент заключённых менялся: одних уничтожали, других переправляли в Германию на работы. С другой стороны, оставались же ещё те, кто знал Дросова в лицо? Почему, почему им не показали раненого? А захваченные немцы, работники лагеря? Беда! В общем, смалодушничал Валентин с друзьями в своё время и поэтому Дросов стал Уваровым вполне законно. Настоящий Уваров был сиротой, поэтому вряд ли кто бы стал искать его после войны. Кудрявцев тяжело вздохнул и положил трубку в карман. Спать хотелось зверски: от усталости и от шока, — но находиться рядом в номере с Дросовым было выше его сил. Правда, и на балконе глупо торчать. Валентин Кудрявцев вернулся в номер и сел на свою кровать. Лежащий на соседней кровати Дросов спал, ну или делал вид. Ничего не скажешь, холёный, несмотря на инвалидность, которую он приобрёл после тяжёлого ранения. Так и сказал: пробито два лёгких и у самой аорты пуля застряла. Врёт или не врёт? Да похоже, что нет. Какая-то злая горечь у него в голосе прозвучала, когда он сообщил об этом. Потом ещё бурчал, что его смерть сбежавшей троице всё списала, а ведь он преподнёс им свободу, как пасхальное яичко. После этих слов всегда вежливый и тихий Кудрявцев хотел его удушить. Валентин Викторович забрался в постель и с трудом задремал лишь тогда, когда над городом забрезжил рассвет. Проснувшись утром с тяжёлой головой, Кудрявцев увидел, что Дросова-Уварова уже нет. Пригляделся к балкону. Показалось, что сидит там. Вздохнув, Валентин Викторович принял окончательное решение — он сегодня же вылетает обратно в Москву, по телефону советуется с Пурвитом и Волощуком, а так же пишет письмо в КГБ. Да, с приятелями надо посоветоваться. Он не имеет права принимать решение один. Времени прошло достаточно и возможно их даже не осудят, но это он один как перст, а у Яна со Степаном семьи, дети… С другой стороны, они один раз смалодушничали и Дросов теперь живёт себе припеваючи, уверенный в своей безнаказанности. Кудрявцев стал кидать разложенные в тумбочке мелочи в чемодан. По правде, вопросов было больше, чем ответов. Особенно вопросы были к особистам, которые как банный лист прилипли к ним с подозрениями, а «Уварова» начисто лишили подобной проверки. Лишь этим Кудрявцев мог объяснить для себя то, что Дросов не знал о спасённых военнопленных лагеря. Он-то думал их сожгли поутру, как и хотели. В голове всплыл кусочек диалога на эту тему, случившийся ночью. — «Вы?» — ворчливо бросил Дросов, буравя его взглядом и имея в виду, что бывшие пленные спасли остальных. — «Мы», — слегка улыбнулся Кудрявцев. Дросов встал, прошагал от балкона и обратно, а потом высказался, потирая рукой левую сторону груди: «Хоть камень с души свалился». Честно? Кудрявцев так и не понял: издевается Дросов или серьёзно его тяготила смерть более шестисот человек. Странно, пацифистских замашек за ним в лагере не замечалось. Но вот растирание груди подле сердца было совершенно бездумным, тут уж глаза не обманешь. Наконец уложив всё, кроме пижамы, тапочек и гигиенических принадлежностей, Кудрявцев в раздумьях буквально ввалился в душевую и нос к носу столкнулся с Дросовым, стоявшим над раковиной в одних пижамных штанах. Дросов слегка вздрогнул, расплескал воду на пол и недовольно посмотрел на вошедшего зелёными, словно болотная тина, глазами. Взгляд же Кудрявцева невольно зацепился за едва заметные шрамы на предплечье левой руки бывшего шарфюрера. Он видел такие шрамы в лагере, когда немцы спускали овчарок и собаки начинали рвать пленных. Далее волей неволей глаза заскользили по неожиданно не по-стариковски прямому торсу и, наконец, нашли что искали — хирургические швы на груди. Догадавшись, что невольный сосед, он же бывший военнопленный, изучает его, словно под микроскопом, Дросов вздохнул и потянулся за полотенцем. Он больше ничем не выдал того, что ему не нравится подобное. — Извините, я думал вы на балконе, — смутился Кудряцев уже после того, как, ну чего греха таить от себя, осмотрел ладную фигуру Фёдора Гавриловича. — Да это вы извините, привык один-то, — пожал плечами Дросов и вместе с полотенцем вышел прочь. Как-будто и не было ночного разговора. Кудрявцев закрыл дверь на щеколду и сел краешек ванны. Полуобнажённый Дросов вызвал из памяти одно воспоминание. Как-то раз Валентин видел раздевающегося в душевой Дросова при открытых дверях. По-дурацки тогда получилось. Кудрявцев только отдраил душевые и собирался вернуться в барак, тем более что рядовой охранник из немцев торопил его. Но, едва он вышел из подсобки, вытирая руки какой-то ветошью, то увидел, как в раздевалке душевых стоит Дросов в нательном белье и стягивает с себя рубашку. Рубашка была вся красная от крови. Кинув её на скамейку, Дросов, вдруг почувствовал на себе взгляд Кудрявцева и резко повернулся. На его лице мелькнуло раздражение, но охранника он не позвал, лишь недовольно выдохнул и направился к двери. Кудрявцев невольно попятился, думая, что Дросов сам решил избить его. Как бы нет так! Дросов слегка приоткрыл дверь, чтобы Кудрявцев увидел в глубине душевой подвешенного на руках обнажённого и окровавленного Уварова, а затем с силой захлопнул дверь. Через неделю Уварова не стало. Вынырнув из воспоминаний, Кудрявцев наскоро побрился, умылся, принял душ, потом одевшись, направился к выходу. — Вы же сказали, что на две ночи? — своим глуховатым голосом спросил Дросов, выпивая неизвестно какой по счёту стакан минеральной воды. — Звонил в санаторий. Меня примут, — скороговоркой ответил Кудрявцев и, взяв вещи, быстро вышел прочь.