Когда просыпается совесть...

Москва, 1974 год До суда Дросов всё-таки дожил. Он так и пообещал сотрудникам правоохранительных органов, что до суда дотянет. Правда, не уточнил, что на заседания это не распространяется. Он с трудом на них высиживал. Слушал каких-то людей, которые утверждали, что они были узниками того самого концлагеря и это зверя-охранника прекрасно помнят. Что-то там блеял Волощук, косясь на Дросова со страхом. Где-то на пятом или шестом узнике, Дросов не выдержал и ехидно заметил: — А что ж в сорок пятом-то не пытались меня опознать? Никаких вопросов моя личность не вызвала. Шпилька, что называется, в сторону работников с площади Дзержинского. Полковник Игнатов, присутствующий на заседании, с трудом сдержал гнев. Судья призвал к порядку. Больше Дросов не сказал ни слова. На заседания иногда приходила дочь, которую отыскали в Тульской области. Когда она впервые вошла в кабинет следователя и представилась, у Дросова что-то дрогнуло в душе и он едва мог говорить. Дочь вряд ли что могла путного сказать, так как по окончании войны ей было всего пять лет. Она почти не помнила отца. Воспоминания о матери были лучше, но омрачались её гибелью. Жена Дросова во время оккупации была связной у партизан, но её выдали и немцы казнили её. Девочку же удалось переправить на «большую землю». Воспитывалась в детдоме. Отучилась, замуж вышла. — А нашли того, кто выдал? — вдруг хрипло спросил Дросов у следователя. — Странный вопрос. — Почему? — удивился Дросов, а потом понял. — А, я ж тоже предатель, убийца. Как я могу жалеть жену, так? Следователь смутился, а сидевший за соседним столом Игнатов старался спрятать ухмылку. Дочь смотрела на Дросова во все глаза и тоже ничего не понимала, но всё-таки нашла в себе силы ответить: — Насколько я знаю, нет. Дросов промолчал, потому что вдруг понял, что жил он как-то не так. Под чужой личиной, каждый раз оглядываясь по сторонам, что-то мухлюя и прочее, а вот жена прожила пусть и короткую, на судя по всему правильную жизнь. Встреча с дочерью так подействовала на Дросова, что он несколько дней провалялся в горячке. Врач тюремной больницы, несмотря ни на что, старался вытащить его и ругался с прокурором, что Дросов при таких методах допроса не доживёт до суда. — Доживу, — проскрипел Дросов, подслушав разговор. — Если ВАМ, гражданин прокурор нужно, доживу. Прокурор что-то там проворчал, но сдался под напором доктора. На суде сердце Дросова, несмотря на лечение, продолжало чудить: то колотилось, словно бешеное, то резко замедляло пульс. Иногда Дросову хотелось умереть прям тут, на заседании, но он боялся напугать дочь. Единственное, что он выпросил у прокурора — не вызывать дочь на заседание суда как свидетельницу, не расспрашивать при всех. Прокурор дал согласие. Да и что, собственно, она могла сказать? А суд тем временем добрался до вынесения приговора. Но едва судья хорошо поставленным, но монотонным голосом, начал зачитывать приговор, как вдруг открылась дверь и кто-то зашёл в зал. Наступила тишина. Дросову же было неинтересно. Он даже головы не повернул. — Вы прерываете заседание, гражданин, — строго сказал судья. — Назовите ваше имя. Твёрдый мужской голос ответил: — Леонид Фомич Уваров. Бывший военнопленный, а теперь лесник в Псковской области. Зал ахнул, зашумел. Судья от неожиданности сел обратно в кресло. Вскочил прокурор, работники КГБ с удивлением повернули головы в сторону двери. Дросов, стараясь сохранять ледяное спокойствие, нашёл в себе силы повернуться к двери. Мужчина его возраста, с саркастической усмешкой, медленно шёл к нему. Уваров! Да, это тот самый. — Что ж ты им не сказал, что выпустил меня? — тихо спросил он, оказавшись совсем рядом с Дросовым. — А что бы это изменило? — только и смог ответить Дросов, прежде чем упасть замертво.