Когда просыпается совесть...

Красноярск, 1973 год Вот и всё! Жизнь его, как Леонида Фомича Уварова, можно сказать закончилась. Да и не только как Уварова. Фёдор Гаврилович Дросов, шарфюрер СС в концлагере, тоже вряд ли доживёт до тридцатилетия своего «побега» под видом военнопленного. Таких, как он, советская власть не прощает. До сих пор рыщут, словно опытные гончие, сотрудники КГБ в поисках нацистских преступников. Сколько уже переловили тех, кто считал, что прошлое быльём поросло. Вот и Дросов так же считал. Ан нет, стоят сейчас перед ним товарищи из органов. Все суровые до невозможности. Накопали ещё до кучи и махинации Дросова на посту начальника автоколонны. Честно, уже плевать на всё! Обыск шёл долго и за это время Дросов ни проронил ни слова, сидя на стуле и уставившись в одну точку. Майор КГБ пытался его расшевелить вопросами, что-то там говорил про совесть и всякую другую ерунду. Какая, к чёрту, совесть?! У Фёдора совесть сдохла ещё в начале войны, когда он сдался в плен. Но реагировать как-то было нужно и Дросов буквально мазнул взглядом по лицу полковника и снова уставился в никуда. Возмущённо фыркнул кто-то из молодых милиционеров. — Оставь его! — махнул рукой другой сотрудник КГБ, полковник, и сел напротив Дросова. Тот теперь смотрел исключительно на узел галстука оппонента. И всё б ничего, да только сердце внезапно стало бухать, словно Дросов долго бежал. Виски заломило, лоб покрылся испариной. Полковник саркастически смотрел на него. Видимо думает, что боится предатель Дросов возмездия. Ну, боится, чего скрывать? Только тут два варианта: либо с собой покончить (духу не хватит), либо «при попытке к бегству». Да какая уже попытка в его-то возрасте? Дросов пытался сосредоточиться и вспомнить фамилию полковника КГБ. Как же там? Игнатов, во! Разумеется, где-то в дальнем уголке мозга билась мысль о том, что надо бы продумать нормальную версию, чтобы смягчить приговор. « И что дальше?» — вспыхнул в голове вопрос, заданный ехидным голосом Уварова. Память тут же подсунула Дросову облик Уварова с презрительной усмешкой на лице, когда он заходил туда, откуда никто не возвращался. — Как так получилось, гражданин Дросов, что вы смогли убить Кудрявцева фактически на глазах его соседки? — вдруг спросил Игнатов, рассматривая разложенные на столе улики. Как-как! Просто! Эта дура блондинистая закрылась у себя вместе с любовником. Она б и выстрелов не услышала, не то, что удар ножом. Да и глупо всё получилось. Какого он вообще потащился за Кудрявцевым в Москву? Дросов внезапно испытал дикое желание растереть лицо руками. Подумав полсекунды, так и сделал. Полковник с майором удивлённо смотрели на него. А Дросов вспоминал концлагерь. Лагерь для военнопленных. Осень 1944 года Звуки канонады были слышны с каждым днём всё ближе и ближе. Немцы готовились к эвакуации. Дросов нутром понимал, что пленных не возьмут однозначно. Куда тут с ними? Мало того, на днях, как назло, внезапно прибыла новая партия пленных из соседнего лагеря. Человек триста. Плюс оставшиеся свои. Итого шестьсот с лишним. Как, мать вашу, они успеют всех уничтожить? Именно этот вопрос Дросов и задал коменданту прямо в лоб. Ну а что? Уже терять нечего. Комендант опешил от наглости Дросова, но насчёт новой партии смертников ответил следующее: очередной эксперимент по способу умерщвления низшей расы. — Вам их жалко, Теодор, потому что вы проводите с некоторыми из них ночи? — усмехнулся комендант. — Особенно с тем, у кого жуткая фамилия? Дросов промолчал. Комендант выгнал его прочь. Вообще-то не только Кудрявцев «проводит ночи». Точнее, Дросов вызывал всех троих отдельно или всех вместе, но с одной целью — дать понять, что побег им будет, но в качестве такой радости они должны подтвердить личность Дросова, как Уварова. Конечно, Дросов не шибко походил на изнурённого работами военнопленного, но решил что пара дней голодовки исправят положение. Первым сломались Кудрявцев и Волощук. Ян Пурвит ещё долго упирался, но Дросов умел убеждать. Да, шантаж ещё никто не отменял. Дату побега он, Дросов, наметил сам. Комендант как раз отдал приказ об умерщвлении всех военнопленных в лагере через три дня. Значит, бежать нужно накануне ночью. Побег чуть было не сорвался. За день до дня «Х», когда Кудрявцев был у Дросова, выслушивая очередные угрозы и наказы, а так же во сколько, где и когда они побегут и что послужит сигналом. Во время монолога Дросов успел расстегнуть ворот мундира и ослабить ремень. Он ходил туда-сюда по комнате и монотонно капал Кудрявцеву на мозги. Внезапно он, выглянув в окно, застыл, как соляной столб и тут же выругался. Выдохнув, он бросил взгляд на Кудрявцева и рявкнул: — Раздевайся и ложись! — Что? Я не буду! — возмутился пленный. «Нашёл время!» — зло подумал Дросов и, нависнув над военнопленным, прошипел: — Раздевайся, иначе завтра уже ты и твои дружки окажутся в крематории! И я вместе с вами. Кудрявцев быстро снял одежду и попытался лечь так, чтобы не было видно его голого тела. Дросов равнодушно скользнул по телу Кудрявцева взглядом. Н-да, после Уварова было совсем не то! Затем быстрым движением Дросов снял сапоги, китель и нательную рубаху. В дверь настойчиво постучали. Дросов, помедлив, распахнул её. На пороге стоял комендант. — Теодор! Почему так долго не открывали? — спросил он по-немецки. — Занят был, герр комендант. Вошедший комендант брезгливо оглядел сжавшегося под простынёй Кудрявцева и, повернувшись к Дросову, сказал: — Фи, Теодор! У вас плохой вкус! — Возможно, герр комендант, — ровно отвечал Дросов. — Но он хоть не перечит, как некоторые. — Жду вас через час, Теодор! — с этими словами комендант выплыл из комнаты. Дросов захлопнул дверь и и со всей силы треснул кулаком по стене. Чуть штукатурка не отвалилась. Кудрявцев, судя по виду, хотел сползти вниз и притвориться ветошью. — Одевайся, — буркнул Дросов. — А… — Что тебе не ясно? — прорычал Дросов. — Одевайся и вон отсюда. Кудрявцев торопливо натянул одежду и рысью кинулся к двери. — И вот ещё что, — остановил его Дросов. — О том, что тут было — ни слова. — А побег? — пискнул Кудрявцев. — Я не про побег, понятно? Кудрявцев кивнул и выскользнул за дверь. Дросов привёл себя в порядок и пошёл коменданту. Наутро он мог лишь сказать одно — комендант превзошёл себя, словно чуял, что в последний раз. Побег всё-таки удался. Не зря же Дросов почти месяц ломал над ним голову. Правда его едва не загрызла одна из овчарок, выбравшаяся через разрезанную колючую проволоку вслед за ним. Собака с рычанием кинулась на сидящего под деревом Дросова, но тот успел вынуть нож и завалить её. Троих бывших пленных он нагнал только в окопе, где один из них торопливо ел оставленную в котелке кашу. — Быстрее, чего расселись? — шипел он, стягивая с себя немецкую форму и оставаясь в робе военнопленного. Пурвит недовольно посмотрел на номер военнопленного — уваровский. А дальше везение кончилось. Едва Дросов выскочил вслед за Кудрявцевым, Пурвитом и Волощуком, как его сразила автоматная очередь. Рот мгновенно наполнился солоноватой кровью, ни вдохнуть, ни выдохнуть не получалось. Он лишь как подкошенный рухнул обратно в окоп и свет померк. И всё-таки судьба хранила предателя Родины Дросова. Его нашли советские войска, потом он лечился в госпитале, СМЕРШ не шибко задавал вопросы, никого для опознания личности не предъявляли и из госпиталя вышел уже Леонид Фомич Уваров, а вовсе не Дросов. Красноярск — Москва, 1973 год. Так и жил себе Дросов-Уваров почти тридцать лет, пока не повстречал в Крыму Валентина Кудрявцева. И словно заворожённый поехал за ним в Москву, чтобы убрать свидетеля его военных преступлений. Он попал в квартиру (открыл сам Кудрявцев). Они даже умудрились поспорить. Затем нож из кармана пиджака Дросова оказался у него в руках, а потом и лезвие воткнулось в тело бывшего узника концлагеря. Впрочем, ранение было не слишком страшным, но судя по всему Кудрявцев потерял много крови и сил, пытаясь сначала достучаться до равнодушной соседки, а потом доползти до телефона. Умер до того, как его обнаружила соседка по квартире. Нож? А что нож? Нож Дросов умудрился посеять в лифте, но его нашёл сначала соседский мальчишка, а уж потом милиция всё-таки его отыскала. Сдал Дросова бывший уголовник, который и сделал это самый нож. Однако решил за счёт предателя Дросова кое-что себе скостить, а может и по краю свидетелем пройти. Скотина уголовная! Обыск закончился. Полковник Игнатов бросил попытки достучаться до Дросова, сделал знак, чтобы выводили к машине и ехали в аэропорт. В самолёте до Москвы Дросов сидел с краю, рядом с полковником КГБ. Предусматривалось, что теперь-то государственному преступнику некуда бежать. Впрочем, Дросов и не собирался. Через час он задремал или просто отключился и ему показалось, что он слышит голос Уварова, который говорил что-то насмешливое, а потом вдруг отчётливо произнес: «Я жду тебя, Дросов». — «Черта с два!», — крикнул Дросов в ответ и почувствовал как его кто-то трясёт. — Гражданин Дросов, прекратите балаган! — сердитый мужской голос заставил его открыть глаза. Когда туман рассеялся, Дросов обнаружил, что на него смотрят люди, а полковник госбезопасности буквально сверлит взглядом. Дросов пробормотал: — Кошмары. Извините. — Неудивительно, — с каким-то облегчённым раздражением ответил полковник Игнатов. Дросов не ответил. В Шереметьево прибыли вовремя. Но едва Дросов вступил на землю Москвы, сердце вдруг сделало кульбит и бешено заколотилось. Резко закружилась голова, к горлу подступила тошнота и Дросов буквально рухнул прям у трапа.