paws

колено, обтянутое плотной тканью дранных джинс, бьет точно между ног. мальчишка со злой улыбкой бьет рана по всем слабым точкам. он слишком легко одет для середины февраля; распахнутая куртка, эти самые ободранные узкие джинсы, кеды виды видавшие, шапка, съехавшая почти на самый затылок. мальчишка похож на плюшевого кролика и на дешевый брелок для ключей. как странно, разве клочки сахарной ваты умеют драться? но бьет он чертовски сильно. ран в прострации. даже не пробует бить в ответ. только в перерывах между толчками по телу пялится то на чужие спутанные волосы, то на прикрытые глаза, обрамленные короткими светлыми ресницами. то на злую улыбку на лице сахарного мальчишки. сахарный. кажется, сладость. кислые конфеты с шипучкой. улыбка его горчит, отдается во рту горячим сгустком крови, когда он разбивает рану губу. еще чуть-чуть и может вцепится своими грубоватыми пальцами в волосы, оттянув хорошенько. мальчишка видимо читает мысли, потому в полете своих кулаков бросает: — ну и че, ублюдок, хочешь, чтобы я оторвал тебе твои хорошенькие косички, а? и тут ран его узнает. кажется, он избил мальчика очень похожего на него до полусмерти пару недель назад. вот дерьмо. а дерьмо вот в чем: они встречаются совершенно случайно, выходят вместе из магазина, когда низкий мальчишка смотрит на него, и вроде распахивает свои нежные-нежные (холодные) глаза, усердно хлопая ресницами. а потом пихает рана куда-то за угол, и тогда уж тот чувствует на себе его руки. наверное, тот мальчик его брат, или что-то в этом роде. ну ясное дело, для него это важно. ран тоже готов за риндо любому пальцы сломать. «хорошенькие косички», как это мило ах, про себя ран успевает на мгновение смутиться, лишь только на мгновение, потому что сладкий мальчик притягивает его за шиворот ближе. — слушай, какого рожна ты не отбиваешься? ты не боишься, что я прямо тут и добью тебя? сладость-сладость. но ему одну гадость подсовывает. ран вовсе не разочарован, это ожидаемо. поэтому предельно спокойно отвечает ему: — нет. — а чего? — мальчишка только шире улыбается, тянет так напевно, словно он только что сбежал с занятия в церковном хоре. ран мнется. — твой брат бы так не сделал. конечно, он получает в челюсть. кровь снова горчит где-то под языком, растекшись по кромке зубов, перебивая легкий шум в голове. — кому бы говорить про моего брата, — он делает тянучий акцент на этом слове. он не намекает на то, что злюка (кажется, так его звали товарищи) — его собственность. напротив, этот злюка, может, для сладкого мальчишки заменяет целый мир, на ладонях помещается. ран понимает. прекрасно понимает. — извини, — вдруг роняет он. именно роняет, слова слетают с языка против воли, утыкаясь в чужое плечо, прикрытое легкой курткой, падая в ноги, испачканные в крови и грязном снегу. холодно. ветер в уши задувает, губа все еще кровоточит. саднит все тело, все тело — сплошной синяк. и правильно, ран заслужил. — че? — я сказал, извини. — неожиданно твердо. несвойственно эмоционально. в ушах вдруг звенит, потому что сладкий-сахарный-гадский мальчишка смеется. и смех его звучит, как горячий глинтвейн и новогодние песни. жаль только, новый год уже прошел. дерьмо. тут он успокаивается и хмыкает: — перед ним бы лучше извинился. мне-то что. мне на тебя плевать, только ноги тебе переломать хочется. — ну-ну полегче. — иди нахуй, — приторно, сладко, прямо тает на языке, почти обжигает. как странно, и как хорошо. — ты мне совсем не нравишься, не попадайся мне на глаза, иначе я отправлю тебя на тот свет. ран жмурится. снежинки осторожно приземляются на его скулы, на волосы, на очаровательные косички. но перед глазами лишь маячит силуэт сахарного мальчишки. жуть. просто ужас. брелок для ключей, кусок тающей сладкой ваты. узкие ободранные джинсы стягивающие, кажется, пухлые бедра. наверное, это абсолютно не нормально — заглядываться и рассматривать того, кто отмудохал тебя до полуобморочного состояния. но так хорошо, кисло, горько во рту. новогодние песни, гребанные церковные хоры, мальчишка с волосами цвета клубничных мармеладок. персиковые цветы в прикрытых глазах. рану, конечно же не нравится, совсем не нравится. может только немного, самую малость. и та самая малость заканчивается на чужих грубых пальцах, впивающихся в его кожу. нет, ну это просто ужас. губа кровоточит, и челюсть, разбитая чужими пальцами челюсть болит. снежинки теперь смело хлыщут в лицо, ветер задувает в оголенную шею. и самое страшное и опрометчивое, что рану приходит в голову напоследок, это окликнуть уже уходящего мальчишку. — эй, как тебя зовут? тот оборачивается и ухмыляется. одаряет рана еще одной сладкой улыбкой, она вроде и не сходит с его лица, но меняется порой. — нахоя. нахоя кавата. но все-таки не попадайся мне больше, ран хайтани, я реально убью тебя. середина февраля уводит с собой легко одетого мальчишку со злой улыбкой, оставляя рана. и тот лишь тихо смеется ему в след. он определенно хочет увидеть нахою кавату снова.