paws

впервые целуются они почти что по воле случая. если волей случая можно назвать то, как лохматый мальчишка зажимает рана в общественном туалете. веснушки у него горят, из носа течет кровь, и несет от него пылью и дешевым кофе с заправки. как же неприятно, мелькает было в голове у рана, но перестать пялиться на гребанного нахою кавату он не в силах. нахоя кавата упирается своим коленом куда-то в пах и самодовольно ухмыляется. из носа у него хлыщет фонтаном кровь, но ему похуй, похуйпохуй, плевать с эйфелевой башни. нахоя кавата носит узкие дранные джинсы, обтягивающие его пухлые ляжки, и теперь-то ран может разглядеть это вблизи. колени у нахои каваты тупые. нет, правда, расположены так, под тупым углом, и ощущается очень скомканно, когда одно из этих тупых колен пихается между ног долговязого дурня, зажатого в ебанном общественном туалете. спереди мальчишка с горящими угольками веснушек на своем нахальном лице и его колено под тупым углом, сзади спинка унитаза, на который ран благополучно приземляется как раз тогда, когда блядский нахоя кавата выхватывает его из толпы на улице и заталкивает в общественный мать его туалет. как это некультурно. но сам нахоя похоже так не считает. и ран так не считает, но все равно очень осторожно пытается собственным телом облегчить тяжесть чужой конечности и дергается. — ссышься? нахоя похоже получает максимум удовольствия-удовлетворения от всей ситуации, еще и ржет над ним. круто. — очень, — предельно честно сипит ран. а почему сипит — неясно; ему зажали паховую область, но не голосовые же связки в конце концов. — у тебя кровь. блятьблятьблять, как же это глупо. как будто блядский нахоя кавата сам не знает, что у него кровавый фонтан на лице. — я знаю. что и требовалось доказать. а нахоя продолжает: — и чего ты боишься? в туалете пахнет хлоркой, чужим ядренным одеколоном, просроченными шоколадными батончиками и потом. хреново, да так что ран почти задыхается, но не от убийственной смеси запахов вокруг себя, а от того, что нахоя подвигается к нему чуть ближе. — ситуация нестандартная, сладкий. ужас. просто тихий ужас. ну или громкий, кричащий такой, прям, как назревающий стояк рана хайтани, зажатого в очень узкой кабинке общественного туалета. — круто звучит, — нахоя улыбается. горячо, как его угольки-веснушки, сладко, как его волосы, похожие на кусок сахарной ваты. улыбка у него широкая, и ран почему-то беспокоится за то, чтобы кровь, текущая багряным водопадом из носа, не стекла в расщелины меж чужих белоснежных зубов. — сделай так еще раз. ран обескураженно хлопает глазами. нахоя кавата непонятный, как учебник по физике, но ран физику любит, просто не всегда разбирает. — в плане? нахоя тяжко вздыхает, и его сладкая улыбка на секунду изчезает, лишь только на пару мгновений, чтобы он смог состроить рану наигранно-недовольную рожу. подходит ближе, его второе колено под абсолютно тупым углом касается чужой острой, как край листа бумаги, коленки. нахое кавате следует быть более осторожным, иначе кровь у него пойдёт не только из носа. хотя рану вообще-то западло такие нежные колени царапать своими несуразными ногами. — ну назови меня «сладким» еще раз, это было мило. «ты милый» ой как ужасно. — как скажешь, сладкий, — горько скалится ран. по-другому и не умеет, он же не нахоя кавата (читать, как сладкий уебский мальчишка с волосами — сахарной ватой, кровищей из носа и запахом дешевого кофе с заправки). нахоя улыбается. — кру-уто, — тянет он, пристраивая свои мягкие бедра на чужих плоских икрах, и рану хочется наорать на него, мол не смей, у тебя джинсы эти идиотские и так дранные, а ты хочешь порвать их (и нежные участки кожи под ними заодно) еще больше? хотя, наверное, ему в любом случае будет похуй. — ты сладкий. — ага, я знаю, а ты наоборот. ран морщится. нахоя кавата читает его, как раскрытую книгу (пособие по тому, как существовать на этой земле, если ты полный идиот), и ему это не нравится. — откуда ты знаешь? — ниоткуда, — тот ерзает на его коленях, прислоняясь своим пахом к тому месту, куда раньше упиралось его колено. колено под тупым углом. — хочешь, проверим? блять. — давай. блять. нахоя кавата целует его. ран сцеловывает чужую улыбку. губы у нахои каваты мягкие, приторные. сахарные блять. когда он там последний раз сдавал кровь на анализ содержащейся в ней глюкозы? неважно, это совсем неважно. важны только чужие влажные губы, хватающие один поцелуй за другим. жадные до нежностей и шалостей губы, очень небрежно мнущие другие. рану совсем немного кружит голову, но это так, побочный эффект от чужой обворожительности. или от чужих бедер, тяжело трущихся о его безнадежно плоские икры. нахоя кавата — вор. крадет один поцелуй за другим, не успевая даже отдышаться. а рану и не требуется, его заботит только блядский нахоя кавата, который появляется из ниоткуда, никогда, пахнет пылью, дешевым кофе с заправки, а потом сидит на его коленках и целует его так, словно до этого он только раздавал воздушные поцелуи своим мягким игрушкам. ран совсем не против. — боже, — вздыхает нахоя, наконец отрываясь от него. — я не буду трахаться с тобой в общественном сральнике, ран хайтани. ты грязный. ран уходит куда-то очень далеко в прострацию и очнуться у него получается только, когда он переваривает, что только что спизданул мальчишка спереди него. — я и не собираюсь трахаться с тобой. и кого ты грязным, блять, назвал? у тебя все еще идет кровь из носа, очнись, придурок. а еще он понимает, что его опасения подтвердились, только чужая кровь стекла не на зубы своего владельца, а куда-то рану в глотку. нахоя кавата смеется. все также сахарно-сладко. — блин, ты жалкий. — ты хуже. — я думаю, ты нравишься мне. — я думаю мне нравится целоваться с тобой, — ран говорит это шепотом. так тихо, чтобы услышала лишь чужая нахальная улыбка и стала немножечко шире. — хочешь, поцелуемся еще раз? просто ужас. — хочу. сладкий-сахарный-гадский мальчишка не оставляет рану и шанса не влюбиться в него.