Константа

я не люблю тебя, это фарс, помутнение, это заплутать в бреде это как верить мавроди ясно же, полетит прошивка; это как сжечь медика вместо ведьмы но я теперь слишком трезвая для такой ошибки. Лера думает о том, что проебалась. Насколько давно — не знает, может, когда родилась, может, когда пошла в медицинский, может, когда просто сделала неверный шаг в сторону подворотни. Но факт останется фактом. У Леры круги под глазами и зубрежка конспектов, завтра с утра две тренировки, у Леры ботинки на плоской подошве, грубые и тяжелые, Лера видит, как покрывается пылью косметичка и немного жалеет в глубине души — она, вообще-то, любит краситься. Особенно темные помады, они на ее губах выглядят и вправду хорошо. Когда она видит тюбик помады на раковине в квартире Разумовского — или это их общая с Волковым квартира? — ей кажется, что она что-то упускает, что-то, что вертится на кончике ее языка, но никак не хочет падать ей в ладони. Оттенок помады темный и блядский, ей такие нравятся. Что она делает в квартире, Лера не знает. Может, забыла какая-то девушка? — думает, и эта мысль отдается в ней тошнотой. А потом Лера тут же ее отметает. Представить что Волкова, что Разумовского с какой-то обезличенной, пусть даже и красивой, женщиной попросту выше ее сил. Она не может, и все тут. Да и сама идея попахивает абсурдом, какая девушка — Разумовский влюблен в собственную идею, а Волкову, кажется, вообще срать на все происходящее и любых людей вокруг. Так думает Лера в самом начале. Вообще Лера предпочитает не думать, у нее нет на это времени и сил. Потому что осознание того, что работает она на гребанного психопата, от которого уходят только в землю и вперед ногами, спокойствия не прибавляет. Лера ненавидит насилие. Лера ненавидит боль. Вот только в последнее время ее жизнь связана с этим неразрывно. В голове у Леры все путано-перепутанно, мысли и образы мелькают, вытесняются конспектами и боевыми приемами. Лера учится, медленно и потихоньку, хотя времени на промедление совсем нет. Лера понимает, что установка «психопат с маниакальной идеей — наемник с похуизмом и ПТСР» размывается, теряется в глубинах ее подсознания. Потому что Лера всего лишь человек. Все начинается с мелочей. С того, что она приходит на тренировку раньше и видит, как Волков разминается и потирает больное плечо, шипит сдавленно. Как Разумовский смотрит на него встревоженным и удивительно виноватым синим взглядом, поднимая глаза от крышки ноутбука. С того, что Волков улыбается ей — впервые искренне и светло, хлопает своей большой лапищей по плечу и хвалит немногословно. С того, что официальное и равнодушное «Лера» сменяется на хрипловатое «Валер» и пылкое, на грани иронии и гротеска игривое «ма шери». Все начинается с ерунды и приходит к тому, где она есть сейчас. Лера выдыхает и трет ладонями лицо. Ей кажется, что пора бы уже навести в голове порядок и заново разложить все по полочкам, маркерами пометить каждую категорию, снова объяснить себе понятия «свой-чужой», снова выстроить обращения и звания, чтобы четко и ясно. Лера не любит, когда сложно — у Леры совсем-совсем нет сил с этим разбираться. Ветер бьет ей в лицо, и она кутается в пальто, пытаясь согреться. Ей кажется, что согреться больше никогда не получится, Лере хочется всхлипнуть впервые, кажется, за всю ее сознательную жизнь — потому что она чувствует, как холод идет откуда-то изнутри. Остановка пустая, народа нет совсем. Лера даже не знает, где находится — Лера убежала быстро и тихо, а в голове было лихорадочно, мутно, и сердце стучало в ушах, и все дрожало перед глазами, пока она неслась по лестнице, перепрыгивая через ступеньки, толком не замечая, куда летит, и мысли бились остервенело, и ногу подвернула, сильно и больно, упала, вскочила и рванулась дальше, будто в свои семнадцать, будто за ней бегут, будто от этого зависит ее жизнь. Правда была в том, что за ней никто не гнался. Боль была в том, что за ней никто не бежал. Лера комкает в пальцах перчатки и устало прикрывает глаза. Ей бы сейчас первый попавшийся автобус и ехать-ехать-ехать, только не сбежать, не уйти от всего этого. Она злится едва-едва. На Волкова, на Разумовского, она хочет, ужасно хочет злиться — и, честно, у нее есть на это причины. На то, что Разумовский втянул ее в это, на то, что Волков не возразил. На то, что Разумовский почти ласково касался ее ребер, когда показывал, как она может быть убита, а Волков отводил его ладонь и прикасался сам — грубовато, спокойно и надежно. Она может бесконечно злиться на них, но получается только на себя. Глупая-глупая Лера. Разумовский и Волков вошли в ее жизнь плотно и крепко, так, что не вырвать. И против ее воли. Всегда была ведь в голове мысль, что нужно держать дистанцию, Волков был для нее тренером и наставником, Разумовский — чуть раздражающим работодателем. Лера стенку между ними выстраивала упорно, и никто не рвался ее разрушить, а Леру обесчестить, как девицу в плену, или бросить на смерть. Когда Лера поняла, что по сути-то ни Волкову, ни Разумовскому нет до нее никакого дела, она иррационально успокоилась. Неважно ведь, в конце концов, она выберется, она умная девочка, главное, чтобы вдруг ни психопат, ни его друг не заинтересовались ею сильнее, чем того требовала работа. Лера совершенно не умела играть в кошки-мышки, а оба этих человека умели слишком хорошо. Она знала, что проиграет, а потому вовсе хотела избежать этой игры. Не получилось. Но вовсе не так, как она боялась — а боялась она этого дикого, липкого чувства небезопасности. Боялась того, что ее прижмут к стене, что ее оставят при первой возможности, кинут на амбразуру, используют и бросят, как расходный материал. Боялась, что однажды сильные руки Волкова сомкнутся на ее запястьях или Разумовский вдруг повернет ключ в замке — и права отказаться у нее не будет. В реальности вышло совсем иначе. В реальности она, вымотанная тренировкой и лекциями, опустилась на диван и незаметно уснула — а проснулась спустя пару часов, укрытая пледом, а рядом стояла чашка еще теплого чая. Волков и Разумовский негромко о чем-то разговаривали, а за окном было уже темно. — Проснулась, ма шери? — голос Сергея был чуть мягче, чем она привыкла слышать, расслабленный, спокойный. — Дорогая, я вовсе не против, если ты будешь спать здесь, но тогда предупреди нас, мы поставим кровать. — Сережа еле-еле нашел этот плед где-то, чтобы ты не замерзла, — Олег улыбнулся и поднялся, чтобы налить себе воды. — Мы живем не здесь, но будить тебя не хотели и остались. Выспалась? — Нет, — вышло очень ворчаще и недовольно, Лера потерла глаз кулаком, совсем по-детски. — Поеду домой, спать. Извините, что задержала. — Мы не против, Валер, — Олег кивнул ей и протянул сумку. — Тренировка во вторник, мы напишем. Точно не останешься на чай? — Мгм, — Лера перехватила лямку сумки и закинула на плечо. — Еще раз спасибо. — Обращайся, — легко бросил Сергей, снова утыкаясь в ноутбук. Лера сбежала тогда быстро, даже как-то отчаянно — волосы хлестали по лицу, по темной улице ботинки топ-топ-топ в тишине вечера, пальцы стиснули лямку сумки. Лера тогда и не понимала, отчего бежит, но знала одно. Не доверяет. Ни Разумовскому, который до дрожи бесил и пугал, ни Волкову, чье молчание и спокойствие ее бы не спасло. Не доверяет. Но после этого вечера расставлять привычные установки стало сложнее. Стало сложнее и после, когда вдруг забота и грубоватая, неумелая ласка проникла во все их взаимодействие. Лера стала чувствовать себя безопасно — и дико, до одури страшилась этого. Безопасность была вовсе не тем, что нужно было испытывать рядом с этими людьми. Не Лере. Не с ними. Не теперь. Лера никогда не была слабой — с самого детства была терпеливой и стойкой. Никогда не плакала, если разбивала коленки, никогда не жаловалась и не сдавала обидчиков в школе. Лера сама старательно, высунув кончик языка от напряжения, заклеивала пластырями ссадины и сама же, гораздо позже, рыдала на бортике ванной, вытирая кровь между бедер. Лера рано поняла, в каком мире она живет — в мире сильных мужчин и слабых женщин, и если ты хочешь, чтобы к тебе прислушивались, надо быть сильной. Сильнее их всех. И потому ни словом, ни жестом она не позволяла себе пожаловаться — она зубрила днями и ночами, ехала на пары, потом выжимала себя на тренировках. По вечерам мазала синяки, оставшиеся ей от тяжелой руки Олега, и снова шла учить. А потом снова тренировки, снова пары, а потом примерка костюма от Сергея, а потом конспекты, потом… мама мамочка рыдает Лера в старенькой покоцанной ванной мамочка боже что же он сделал со мной Глаза у Разумовского синие. Как небо в ясный день, в них нет ни крохи янтаря, который заполнял эти глаза на старых снимках. Он хитро щурится, глядя на ее с Волковым тренировки из-под крышки ноутбука, угол губы его как-то странно и тепло ползет вверх. мама остервенело кричит Лера захлебываясь всхлипами и пытаясь содрать с себя кожу мочалкой мама я пыталась бежать но он догнал меня А Волков ощущается чем-то спокойным. Да, в нем бушует страшная, разрушительная сила, но он будто бы чуть более человечный, чем Разумовский. Он казался обычным мужчиной — со своими слабостями, со своими привычками и желаниями. Сергей был увлечен лишь идеей, в нем было нечто неземное все равно, какое-то нездешнее, а Волков казался хоть и бешеным, но обычным. Может, носки разбрасывает, может, посуду не моет или надирается в ближайшем баре, или… может поэтому она боится его больше чем Сергея потому что Олег неуловимо проще Олег просто мужчина Олег такой же Лера думала так, пока вдруг не увидела, насколько гармоничны эти двое в своих устоявшихся, будничных взаимодействиях. И ничерта Олег не раскидывал носки. Он вообще был аккуратистом до мозга костей и всегда ругал Сергея за немытую посуду — Лера дважды случайно услышала и удивилась. Неужто они живут вместе? А Сергей любил до ужаса приторный чай — с тремя кусочками сахара, корицей и еще печеньем вприкуску. И тоже со временем образ психа, образ повернутого на своей идее маньяка растворялся и таял, так же, как таял образ грубоватого наемника. Все чаще в квартире, где проходили тренировки, звенели шутки и смех. Лера медленно, постепенно позволяла себе впустить этих двоих чуть дальше — потому что Олег всегда помогал ей встать, после того, как заваливал на маты, а Сергей беззлобно и вправду смешно подшучивал. Олег всегда делал чай ей и Сергею, и всегда бурчал, что у «Сережи задница слипнется, если так много жрать сахара будет». Великий и ужасный Сергей Разумовский показывал ему язык и, забавно прихлебывая, пил горячий чай, обжигая губы. Лера становилась своей — неуловимо и верно, она чувствовала, будто в этом обшарпанном тренировочном зале становится теплее. Они вовсе не были друзьями, нет, но между ними проскальзывало хрупкое чувство доверия, которое Лера всегда ценила и берегла. Она чувствовала и боялась поверить — ее впустили, ей показали, ей позволили. Те самые люди, которые без сомнения убивали за одно только слово, позволяли ей видеть, как болит спина, слышать, какие дерьмовые сковородки делают, чувствовать, какие на самом деле у них теплые и умные руки. Но за теплом всегда идет жар, — вспоминала она голос отца и не могла не согласиться. Впервые жар она почувствовала тогда, когда Олег помог ей подняться и дернул слишком сильно, так, что они оказались лицом к лицу. Ее лицо вспыхнуло, в груди полыхнуло — воздух был нагретым и раскаленным, и они вдыхали его вдвоем. Второй раз — когда Сергей вместо того, чтобы попросту подшутить, как он обычно это делал, поцеловал ей руку. Костяшки саднили, Олег перестарался с ней сегодня, поэтому теплые губы Сережи и его синий-синий взгляд запалили внутри фитиль. Лера знала, как Сергей спалил половину Питера. Теперь Лера совсем не удивлялась, как ему это удалось. Он заставил ее полыхать так же, как площадь Восстания. Глупая-глупая Лера. С каждым днем этого становилось все больше — и это вовсе не пугало ее, нет. Внутри росло и ширилось чувство предвкушения, а грани стирались, как мел на мокром асфальте. Лера прогоняла чувство страха перед будущим упорно и неумолимо. Она знала и не хотела помнить о том, что ей нужно будет выбирать, и что это будет очень, очень больно, потому что с такими мужчинами никогда не бывает иначе, Лера затыкала уши и не позволяла себе думать о будущем, потому что у нее было настоящее. Олегу нравилось перебирать ее волосы, а Сереже нравилось слушать ее рассказы, и оба они были в восторге от того, как она рассказывала в ролях отвратительные анекдоты. Они всегда смеялись над ее шутками. И они всегда, всегда смотрели на нее и любовались — издалека, но вовсе не скрываясь, честно и спокойно, Лера умная, она всегда знала, когда ею любуются. Они смотрели на нее гордо и восхищенно, когда ей удавалось отбить особенно трудный удар Олега, их глаза были теплыми и нежными, когда она выходила из душа и расчесывала пальцами еще влажные волосы. Она так думала, она ведь не могла ошибиться. Лера начинает чувствовать себя нужной. Медленно, так медленно, как вязкая кровь исчезает в водостоке вместе со струями душа. Она начинает чувствовать себя красивой и перестает избегать взгляда зеркала. Лера с затаенным страхом признается себе перед сном, что, может быть, она поймала тот самый билет — и ее возлюбили те, кого она возлюбила сквозь тернии, чужие руки и собственные кошмары. Лера забывает наушники в тренировочном зале и возвращается, забыв истину, которую ей твердила мать и советские фильмы. Возвращаться плохая примета. Все помнится урывками — длинные, сильные пальцы в рыжих волосах, трепещущие ресницы и почти пьяная полуулыбка на губах, которые всегда так знакомо и тепло изгибались, проговаривая это глупое и необходимое «ма шери». Глухое, знакомое и хриплое «Сережа, хороший мой…». Сережа сидел на столе и довольно подставлял шею под жадные, трепетные поцелуи Олега — улыбался и мурчал, и эта будничная, совсем-совсем домашняя картина заставила ее прикрыть дверь неслышно совсем и побежать. Она бежала так только однажды и так надеялась, что больше никогда не почувствует этой колющей боли под ребрами и скисшего, мерзкого запаха во рту. мамочка мама я так бежала рыдает Лера закусывая свои пальцы чтобы не кричать в голос мамочка я думала я умру от боли я правда пыталась мама он делал это так грубо мама так больно У Леры трясутся тонкие пальцы на промозглом ветру. Ей хотелось бы пропасть и исчезнуть — ей кажется, будто она раздражает только своим существованием. Лера так сильно устала, что готова была бы упасть прямо сейчас, в эту ледяную осеннюю грязь, упасть и лежать неподвижно, и пусть по ее телу едут машины, скрипят тяжелые фуры, на ладони и лицо пусть наступают люди, плотнее и плотнее утрамбовывая ее в эту грязь. Лера чувствует себя слишком большой и неуклюжей для этого мира, ей хочется стать меньше-меньше-меньше, чтобы пропасть насовсем. Она бежала так только раз. И никогда не забудет этого громкого топота за спиной и чужого дыхания. Никогда не забудет того, как было жутко обернуться и понять, что он почти догнал ее. В этот раз за ней никто не бежал. В этот раз Лера так хотела, чтобы за ней побежали. *** На сообщение о тренировке она отвечает коротким «заболела. извините, не смогу». Олег пишет в ответ что-то, но она даже не читает. Она сворачивается в комок на кровати и тихо-тихо скулит бесслезно, чувствуя себя брошенным щенком. Ей казалось, что они впустили ее. Что они — так глупо! — доверились ей. Что между ними не осталось тайн больше, что она им нужна. Лера пытается разобрать все по полочкам в своей голове — снова разложить все по коробкам и наклеить ярлыки. Хотя бы для того, чтобы внутри перестало ныть и гноить. Лера думает-думает-думает, чувства свои с отвратительной холодностью хирурга препарирует и взглядывается в их сплетение. Она ведь даже не видела. И как все резко обретает смысл. Взгляды Серёжи, прикосновения Олега, их тяга друг к другу, их постоянные шутки, то, что они всегда вместе. Вина в глазах Сережи, плед, заботливо наброшенный на тонкие плечи, чашка чая с сахаром и его любимое печенье. Встает на места странно ласковый, почти нежный голос Олега и его «Сережа», его удивительное равнодушие ко всему, что не касалось Разумовского. Лера ничего не планировала, когда видела их симпатию. Лера толком даже и ничего не ждала — она была в моменте, впервые позволив себе наслаждаться тем, что она любима. Лера закусывает губу до крови почти и стискивает пальцы. Она, глупая-глупая, думала, что две эти параллельные прямые сошлись на ней, но они всегда сходились друг на друге. Она так надеялась, что однажды будет нужна. Ей ведь все равно, кто с кем трахается, всегда так было, и черт их подери, Сережа с Олегом могли бы просто трахаться дальше, но нет, им нужно было втянуть ее в эту глупую, извращенную игру, позабавиться, найти себе девочку на вечер. Может, она была поводом для ревности, может, была просто экспериментом, а может, им просто стало скучно, но правда в том, что ей отчаянно хотелось верить, что хоть раз она нужна кому-то так же, как и этот кто-то нужен ей. Их нужность заметна. Нужность и голод друг до друга, почти звериный — но не тот, страшный, а выщербленый, отдающий плесенью детдомовских спален и голодной юности. Она почувствовала это сразу, как увидела их тогда, как увидела губы на коже, пальцы в волосах. Их нужность лишь дополнение, иллюстрация в книжке о том, как бывает — когда нет никого другого, когда только друг у друга и против целого мира. К полуночи, пустынной и тоскливой, Лера наконец формулирует это четко и ясно. Для них никогда не существовало никого, кроме друг друга. Они никогда не нуждались ни в ком, кроме друг друга. Они были целыми вместе, им вовсе не нужно было никакое дополнение — а Лера так хотела быть этой частью. В двух душах. Как камушек вставили недостающий в фундамент. Лера хотела быть этим камушком для кого-то из них. А они… Они хотели, чтобы девчонка на побегушках, выполняющая грязную работу, привязалась к ним собачкой. Чтобы помимо денег, ее привязывало что-то еще — что-то, что сильнее страха. Любовь. Вот так и родились эти взгляды. Родилась эта история, эти прикосновения — в желании присвоить, чтобы точно не предала, чтобы точно не сбежала. Лера засыпает под утро, рассвет ложится на синяки под ее глазами розовым светом, мажет по худым скулам и полным губам. Лера думает, что она конченая эгоистка. А еще — что проебалась. Когда Олег звонит, она просыпается тихо и беззвучно — сонными глазами смотрит в потолок, машинально принимает вызов: — Внимательно, — говорит вперемешку с зевком. Вообще полная фраза «Внимательно слушаю», но это она от отца нахваталась. — И тебе доброго утра, ма шери, — голос в трубке заставляет ее вздрогнуть и сесть, как будто ее ударили. — Как самочувствие? Вопрос такой будничный, такой простой, что Лера даже не сразу вспоминает, к чему он. — Я… приболела, — говорит бестолково, ей даже не надо притворяться, голос хрипит, тело лихорадит, в голове мутно. — Извините. — Все хорошо, дорогая, ничего страшного, — улыбается на том конце провода Сережа. — Тебе точно ничего не надо? Лекарства, еда? Пожалуйста, позаботься о себе, нам нужно, чтобы Чумной Доктор не шмыгал носом. Голос у него теплый, ласковый. Лера сцепляет зубы так, что они крошатся, кажется. — Спасибо, у меня все есть. Я скоро встану на ноги. — Хорошо, целуем тебя в обе щеки, дорогая! Выздоравливай, — Сережа скидывает вызов, а Лера пялится на экран телефона несколько секунд, чтобы упасть на подушки. Щеки у нее горят так, будто их и вправду поцеловали, и она тихо ненавидит себя за это. Она не могла не пойти на следующую тренировку. Все как в тумане — Лера держится обособленно, настороженно, в Лере боль и обида плещется волнами. Она не смотрит ни в глаза Олега, ни в сторону Сережи, только молча пытается запомнить все, что ей говорит Олег, и отбивать его удары. Кожа плавится раскаленным металлом от любого прикосновения. После тренировки, выходя из душа, она молча и быстро натягивает на себя брюки — прямо на влажное тело, свитер, и не замечает двух встревоженных взглядов. Она так хочет, так торопится сбежать, потому что чувствует себя здесь ненужной, выброшенной, лишней. — Валер, — она вздрагивает, когда тяжелая рука Олега ложится ей на плечо. — Чего такое? Случилось что? От этой неуловимой, теплой ласки в его хриплом голосе Лера говорит ровно-ровно: — Я вас видела. Ее голос не дрожит и не срывается. Она медленно оборачивается, почти искренне улыбаясь. Лицо белое, как фарфор, губы раздвинуты в широкой, белозубой улыбке, а в огромных, распахнутых глазах плещутся слезы — плещутся и бьются, как волны, вот-вот вытекут, но пока лишь стоят железной пеленой. Сережа встревоженно приподнимается со своего края дивана, откладывая ноутбук. — Ма шери, это… — пытается он вклиниться, но Лера его останавливает порывистым движением руки, не отводя взгляда от Олега. — Я только хочу знать… — ее голос все-таки дает трещину. Но Лера девочка сильная, Лера справится, Лера сможет. Она всегда была сильной. — Я только хочу знать, зачем, — она не позволяет улыбке сползти со своего лица. — Зачем все это было? Потому что Чумной Доктор должен быть привязан к своим хозяевам? Потому что вам стало скучно? Лера знает, что не выдержит, если ей скажут это вслух. На секунду она даже думает, что было бы проще, если бы ее пристрелили. Было бы проще, если бы она была и осталась просто расходным материалом. В зале дрожит тишина и лерины пальцы. Олег с Сережей переглядываются, устало слегка, но совсем не испуганно, совсем не расстроенно. — Валер, собирайся, — вздыхает Олег. — Куда? — она отшатывается от него, тело пружинит, готовое дать отпор. — К нам, — подает голос Сережа, закрывая ноутбук. — Поговорить надо. — Да о чем мне с вами говорить? — Лера злится, Лере больно, Лера жмурится, не позволяя слезам течь. Лере хочется сделать два шага назад, развернуться и уйти. Лере хочется сделать два шага вперед и упасть на Олега. И расплакаться. Пока она стоит, бестолковая, глупая, Олег с Сережей собирают вещи, щелкают выключателем. Ведут ее на парковку. У Леры нет сил сопротивляться и думать о том, что сейчас ее прикопают где-нибудь на заднем дворике. Машину ведет Олег — спокойно, собранно, Сережа на заднем сиденье увлеченно лазит в телефоне. Лера втыкает в уши наушники и обреченно прижимается лбом к стеклу, наблюдая, как мимо течет ее город. А смысл сопротивляться? Ее все равно найдут. Захотят — убьют, захотят — продадут. Это же Разумовский. Проебалась она, когда ему поверила. Страшно проебалась. Квартира у них небольшая, но даже в чем-то уютная. Лера стягивает куртку и шапку в прихожей, завороженно глядит на полку явно дорогих и старых изданий книг. — Мы читаем обычно через приложения, — голос Серёжи струится по ее уху. — Но эти книги бесценны. Они даже не для чтения, эти тома — произведения искусства сами по себе. Она вздрагивает, ощущая его тепло за спиной, не оборачивается, лишь скользит взглядом по корешку Библии — совсем старой, в потрепанном кожаном переплете и с золотым тиснением. — Не замечал в тебе страсти к старинным изданиям, — посмеивается Сережа и проходит дальше. Лера впитывает в себя их квартиру — эти стены в уютном темно-зеленом свете, мебель темного дерева. Она думала, что их дом будет похож на склад техники и оружия, но когда она видит на полке ту самую забытую помаду, у нее снова дрожит что-то внутри. — Валер, чай будешь? — кричит из кухни Олег. — Конечно, будет, — кричит Сережа с другого конца квартиры. Лере остается только молчать. Она проходит на кухню и, несмотря на то, как горит и болит в груди, улыбается — кухня явно территория Олега. Все настолько аккуратно, чисто, приятно. И при этом ничего лишнего. Зато да, в раковине гора посуды. Точно, воскресенье же, сережина очередь мыть. Лера не знает, зачем и откуда у нее эта информация. Олег ставит перед ней чашку чая и садится напротив. Смотрит темными, внимательными глазами — под его взглядом Лере хочется спрятаться, хочется закрыть голову руками, сбежать-сбежать-сбежать, потому что он будто выворачивает ее наизнанку, вытаскивая изнутри все важное, то, что она пыталась прятать. Сережа проскальзывает на кухню в свободной рубашке и пижамных шелковых штанах, достает из холодильника вино. Звенит лед о стекло бокала. Он усаживается прямо на кухонную стойку. — Сережа, — Олег вздыхает так тяжело, что Лера едва ли не хихикает, но будет очень невежливо заржать посреди этого веселья. — Я тут готовлю. — Я вытру, — беззастенчиво обещает Сережа, делая глоток. — Ты ничего в своей жизни пока не вытер, сваливай свою костлявую задницу с моей стойки. — Это наша стойка! — У нас не советский союз, чтобы все было общим! Лера думает, что если она выпрыгнет в окно, то они ее не догонят, даже если она сломает ноги. Ей больно и до одури хочется хохотать — ощущения смешанные, но ей как-то не до своих чувств. Как же она могла это не заметить. Глупая-глупая Лера. Наконец-то спор утихает — Сережа недовольно слезает со стойки, садится на стул рядом с Олегом. — Ну и? — первое, что она говорит за ближайший час, горло хрипит. — Я слушаю. Сережа хмурит брови, и глаза у него вдруг становятся серьезными и глубокими, как омуты. Синие. Такие синие. — Ма шери, мы должны были сказать тебе сразу, это правда наш косяк, — говорит Сережа медленно, подбирая слова. Лера заворожена тем, как по запотевшим стенкам бокала текут капли, как тонкие белые пальцы ведут по кромке. В темно-красном вине отражается желтый свет ламп. — Но мы не сказали потому, что не хотели пугать, — Сережа не отрывает от нее взгляда. У Леры мысли путаются в голове. Ярлыки сносит ураганом, все дрожит и кружится. — Почему я должна была пугаться? — язык не поворачивается во рту, слишком сухо. Олег хрипло смеется: — Ну а как, по-твоему, это должно было быть? «Валер, мы вместе всю жизнь, давай к нам?» Даже я, на что уж в отношениях чурбан, понимал, что это гиблый номер. У Леры почему-то мутно в глазах, она не понимает, отчего. Не понимает, почему слова отдаются таким гулом в ушах. «Давай к нам?» о чем они о чем блять они так не бывает что за чушь так не бывает чтобы ничего не потерять так не бывает чтобы оба любили и ты любила в ответ и тебе не надо было выбирать — Лерочка, ты чего? — пальцы у Серёжи ледяные, они отрезвляют. Лера поднимает на них глаза. Растерянная, почти испуганная. Олег с Сережей переглядываются, берут ее сильные, обманчиво хрупкие руки в свои. Она перед ними сейчас такая… юная. — Валер, а чего ты ожидала? — осторожно спрашивает Олег, даже не понимая, что творится в этой голове. — Я думала… — голос Леры звучит тихо и жалко, сломанно совсем. — Я думала, мне придется выбирать рано или поздно… Я думала… Думала, что я вам нравлюсь, но не так… Не для… Не для… — Не для отношений? — переспрашивает Сережа и хмурит брови. — А для… — Ты думала, что мы просто хотим с тобой переспать? — Олег аж брови вскидывает, но желание шутить у него проходит мгновенно, когда он видит, как Лера сжимается и кивает. Так разбито. Они не сговариваются — давно научились понимать друг друга без слов, садятся от нее по обе стороны, держат ее ладони в своих. Лере кажется, что ей все это снится. Лере кажется, что вот-вот ей скажут, что пошутили. Лере чертовски хочется закурить и заплакать, но ни того, ни другого она не может себе позволить. Лера улыбается дрожаще, даже не понимая, что сейчас происходит. Не осознавая полностью. Но это и не нужно, потому что две пары рук гладят ее запястья, мягко что-то говорят, ей не нужно вслушиваться, ей достаточно слышать их голоса. — Тебе не нужно выбирать и бояться, — говорит Сережа негромко, без иронии и даже без пафоса, а как-то серьезно и совсем просто. — Лер, мы… Мы просто хотели, чтобы ты была нашей. И мы… Мы хотим тебя себе. Всю. И явно не только в постель. — Правда, Валер, — голос Олега, хриплый и ласковый, вторит ему, и Лере вдруг становится тепло. Она склоняет голову Олегу на плечо — он ближе. Сережа понимает и обнимает ее со спины. Так и застывают. Лера дышит и думает — неужели правда? — Пойдем, Валер, — Олег мягко тормошит ее. — Время позднее. Тебе бы выспаться. — У меня пары завтра, — отнекивается Лера слабо. Сережа хмурится и становится очаровательно недовольным. — Ну хочешь, я твоего ректора сожгу? — предлагает легко и с абсолютно эгоистичным предвкушением. — Нет, — Лера хлюпает носом. — Хочу, чтобы ты надыбал мне справку от врача о том, что я не хожу на пары по уважительным причинам и конспекты на месяц вперед по всем предметам. — На неделю! — вскидывается Сережа. — Я из-за вас сплю по два часа в сутки, — у Леры под глазами мешки, в которые можно складывать подарки для бездомных детей, поэтому она непреклонна. — Месяц. — Не бухти, — осаживает Сережу Олег. — Все-таки мы виноваты сами. Они идут в кровать втроем. Лера усталая совсем, ее подтягивают в четыре руки в серединку. Между Сережей и Олегом жарко, но ее бьет дрожь от того, как их кожа соприкасается, как их ноги-руки-тела трутся друг об друга. мамочка мамочка молит Лера про себя не позволяя себе напрячься пожалуйста не надо я не хочу сейчас я не хочу — Доброй ночи, — Олег тушит свет и оставляет поцелуи на макушках, светлой и рыжей. — Доброй ночи, — Сережа подтягивается ближе, обнимает Леру гибким, сильным телом. — Доброй ночи, — отзывается Лера эхом почти беззвучно. Растерянная. Удивленная. Но в груди у нее вдруг так спокойно, что сердце перестает колотиться о грудную клетку. Все будто плывет куда-то, и Лере не хочется закрывать глаза — она боится иррационально, но тело умнее ее. Оно доверяет. Лера засыпает в чужих руках. Ей ничего не снится. *** Ничего не меняется. Они все так же смеются и не позволяют себе особо заигрывать на ее глазах. Они все так же обсуждают планы на костюм, и тренировки проходят в том же ритме. Лера не знает, что ей и думать — может, приснилось. Может, глупая-глупая Лера наконец-то сошла с ума от одиночества и выдумала себе сказку, где все хорошо. Это не мешает ей ночью изнывать от страха и тревоги, не мешает ей теряться в пелене неуловимых мыслей, воспоминаний, как старые детские диафильмы. Она лежит, накрывшись одеялом по самую шею, веки сжимает до боли, а перед глазами только сильные руки, губы, горячая тяжесть тела. Лера сглатывает с усилием — во рту сухо и вязко. Лера ведет ледяными пальцами по телу, ниже и ниже. Между бедер совсем сухо, Лере хочется сжаться, но она только проводит по пальцам языком, смачивая, и пытается протолкнуть один внутрь. Внутри все сразу отдается жжением, но Лера, закусив губу, толкается глубже. В школьной раздевалке девочки сто раз обсуждали, как они трогали себя — как внутри было мокро, горячо, как им нравилось чувствовать пальцы, вау, а если это будут пальцы Миши, ох, а ты представь, если это будет его член? Они обсуждали, что сначала было не так уж и приятно, но стоило только правильно толкнуться, стоило привыкнуть, и вот уж тогда… фейерверки, девочки, просто звезды в глазах, не могу понять тех, кому не нравится… Лера, собранная, молчаливая, переодевалась и не участвовала в разговоре. Ей было стыдно и стыло. И сейчас она вспоминает это и чувствует, как внутри больно и сухо. Даже один палец толком не входит, Лера с ужасом думает о том, что будет, если Сережа… Если Олег… От этого становится так стыдно и страшно, что Лера рывком вытаскивает ладонь и зарывается в одеяло едва ли не с головой. На тренировку она приходит еще более напряженная, чем обычно. Мысли о том, что ей нужно хоть как-то подготовиться, хоть как-то… растянуть себя, не оставляет — потому что в голове Леры набатом бьется тревога. Они не будут ждать ее бесконечно, они терпеливы, но рано или поздно им надоест, они не захотят ждать, ей нужно быть готовой, ей нужно сделать все, чтобы было хотя бы не так больно. Она пытается, даже покупает смазку в аптеке, потупившись, но сонной продавщице явно насрать на Леру и ее стыд — со смазкой идет лучше, но Лере все равно больно, и она знает, что с Сережей и Олегом боль будет сильнее, они крупнее, они не знают, где трогать, они не будут щадить. Лере снятся кошмары, у Леры страх и тревога царапаются в груди. Пока в субботу Сережа не ловит ее, выходящей из душа и не предлагает: — Останешься на выходные у нас? И она снова оказывается на той же кухне. Оттуда Лера звонит маме — врет, что у подруги готовиться к сессии будет. А на деле ей вручают мягкую пижаму и даже тактично выходят из спальни, давая переодеться. У Леры тревога сворачивается в груди котенком и тихо мурчит, убаюканная ненадолго. Лере кажется, что у нее еще есть время. Пижаму, кстати, очевидно выбирал Сережа — мягкая, совсем тонкая, какого-то нереального изумрудного цвета. Лера думает, что такое пошло бы ее однокурсницам или самому Сереже, а для нее слишком ярко, но она ловит восхищенные взгляды, когда заходит на кухню, и на мгновение правда думает, что ей стоит носить такое почаще. Сережа наливает ей вина — гранатовое, сладкое-сладкое, но такое вкусное, что Лера выпивает три бокала чуть ли не подряд. Олег ставит на стол мясо, овощи, запеченые с картошкой, салат, и Лера мгновенно чувствует себя зверски голодной. Она ощущает себя… хорошо. С удивлением прислушивается к этому ощущению. Внутри тепло и спокойно. Еда вкусная, вино чуть пьянит и оставляет терпкую сладость на языке, это удивительно приятно — вот так сидеть, обсуждать что-то отвлеченное, книги, фильмы, проекты какие-то в вузе, есть и пить и ловить на себе такие нежные, ласковые взгляды. — Он не читал «Гарри Поттера», представляешь? — смеется Олег, забирая пустые тарелки со стола и загружая в раковину. — Мимо него прошел охерительно большой пласт культуры! — Блять, Сереж, серьезно? — Лера давится смехом и куском морковки, глядя на Сережу во все глаза. — Ты не понимаешь, что упускаешь, ты даже не знаешь первоисточник половины таких офигенных шуток! У Леры развязывается язык от тепла, вина и чувства дома в воздухе. Она смеется в голос, ей вторит хриплый голос Олега. — А вы не читали «Илиаду» в оригинале, но я же молчу! — взрывается Сережа. — И вообще, это второсортная культура! Она наполнена клише и неуместным пафосом! — Сережа, ты буквально создал образ Чумного Доктора, — Лера едва ли не булькает вином. — Ты нам сейчас что-то говоришь о пафосе и клише?! Сережа, оскорбленный в своих лучших чувствах, тянет ее к себе за ворот пижамы. Лера даже не успевает испугаться — он целует ее, перегнувшись через стол. Губы у него мягкие, искусанные, он целует даже бережно как-то, хоть и остро кусается. Язык осторожно раздвигает ее губы и лижет внутри. Поцелуй становится мокрым и теплым — у Леры горят щеки и пульсируют губы, она не может закрыть глаза и видит, как Олег наблюдает за ними, опершись о раковину. Лера чувствует, как воздух вокруг нагревается. И это тепло пробирается внутрь — будто согревается каждая клеточка тела. мамочка Лера с ужасом ощущает как кровь течет по ногам мама почему так больно — Не надо… — она шепчет в самые губы, надеясь даже, что ее не услышат. Ей не хочется быть слабой в их глазах, ей не хочется объяснять и рассказывать, ей не хочется тянуть все это долгой и мутной сточной водой. Но Сережа слышит и сразу же отстраняется. Гладит ее по щеке кончиками пальцев. — Что такое? — спрашивает с улыбкой. И от этой улыбки, от этой мучительной заботы Лера вдруг дрожит и стискивает пальцы. Ей не хочется говорить — о том рассказывать стыдно и грязно, мерзко, а ей так не хочется поворачиваться к ним этой стороной, с которой они, может быть, даже и не знакомы. Да и откуда им знать об этом? Они ведь вместе всю жизнь, два детдомовца, поглощенные лишь друг другом, верно, в их жизни не было страха перед темной дорогой до дома. В их жизни не было испачканных кровью простыней — сначала в тринадцать, когда ты в ужасе будишь маму, и вы вместе перестилаете кровать, а она, стыдясь, отдает тебе пачку прокладок, а потом в семнадцать, когда кровь стекает в водосток. Откуда им знать, что это такое? Но на плечо опускается рука Олега. Горячая, тяжелая. Как защита — перед всем этим ебанным миром, в котором всегда нужно быть сильнее всех. А Сережа ласково гладит ее по щеке. И они смотрят. Ждут. Готовы слушать. Лера вздыхает и начинает говорить. Она говорит скомканно и непонятно, она начинает с конца и возвращается к началу, она медленно вытаскивает наружу ту боль, которая гноилась и гнила в ней все эти годы. Она говорит о том, как цокали ее каблуки по асфальту. Говорит, что врут те, кто считают — насилуют только тех, кто в платьях и юбках коротких, нет, вовсе нет. На ней тогда были широкие брюки и тяжелое пальто. Но какая кому разница, если она просто еще одна цифра в статистике? Она говорит о том, как асфальт ободрал задницу и бедра, когда с нее стянули штаны, а еще что ладонь, зажавшая ей рот, была на вкус как табак и пирожки из ларька напротив ее работы. Говорит о том, как кусалась и как ей разбили скулу, но она почему-то совсем этого не помнит. И как было больно — она орала так, что слышно было сквозь тяжесть ладони. Говорит о том, что кричала так громко, что вспорхнули голуби с карниза. Но никто не вышел. А она не открывала глаза. Говорит о том, какая была густая кровь — и как она текла по ногам, по бедрам и лодыжкам, и как она сама задрожала, увидев так много крови на тонких белых пальцах. Говорит, как рыдала в душе и звала-звала-звала маму, будто ей снова было пять лет. Это единственный раз, когда ее прерывают — Сережа встает и берет вторую бутылку вина из холодильника. Вино разливает всем троим и кидает по кубику льда. — Сереж, — голос у Олега мягкий, такой осторожный. — Не надо, — мотает головой Сережа. — Пускай Лера договорит. И это простое, спокойное «Лера», едва сдерживаемая злость в чужом голосе — злость не на нее, на других, на тех, кто сделал это с Лерой, вдруг подталкивает ее говорить дальше. До самого конца честно и открыто. Так, как и надо с теми, кого любишь, наверное. Лера теперь говорит сдавленно, совсем медленно, подбирая слова. Пальцы у нее ледяные совсем, она их растирает, пытаясь разогнать кровь. Говорит долго и скомканно, стараясь не смотреть на Сережу и Олега, но рассказывает — про тяжелое одеяло, про тянущую, ноющую боль, про аптеку даже и про то, как она старалась. Говорит, мерзко от самой себя, стыдно до дрожи, но говорит: — …И поэтому тогда было… ну, так больно. Потому что очень узкая, — она кусает губы, кажется, до крови. — И я… Я же знала… Я же знала, на что иду, и я бы… Я бы потерпела, правда, но оно… Оно не растягивается, совсем!.. Я пыталась, а там так узко, и больно, и… — Лера совсем позорно частит и закусывает пальцы. У Олега растерянные и почти испуганные глаза. Она впервые видит его таким — отмечает это совершенно отстраненно, пока Сережа залпом опрокидывает в себя вино и тянет их обоих на диван. Сережа прижимает ее к себе крепко, ласково, гладит по спине размеренно и уверенно, всей ладонью. Он впервые выглядит сильнее, чем Олег. — Все хорошо, — он приподнимает ее подбородок. — Никто тебя больше не тронет, ма шери. Мы об этом позаботимся. Сережа в ярости, — удивленно понимает Лера. Но это не та ярость беспомощного мальчика, который жаждет мести, не то изощренное желание сделать больно. Это другое. Сильное и тяжелое, теплое, как свет. Ярость, которая тебя защитит. Огонь, который тебя согреет. Олег разворачивает ее к себе осторожно, грубовато-ласково, смотрит в ее глаза, гладит по щеке, не может остановиться. В его глазах что-то совсем детское и испуганное. — Валер, ну зачем же ты, — он порывисто склоняет ее голову к себе на плечо, прижимается губами к виску. — Мы бы все сделали. Или не сделали, если бы ты сказала, что не хочешь. Это же… Господи, Лера, если больно, то зачем… — Потому что, Олежа, мы растем в том мире, где женщина должна подкладываться под мужика готовой, узкой и мокрой, — яд в голосе Сережи можно пощупать рукой, кажется. — А если, не дай бог, ей что-то не нравится, она плохая и ее бросят. Так у нас девочек воспитывают. А больно или нет — никого не волнует. Сережа выдыхает и разворачивается к Лере обратно, приобнимает ее за плечи. — Ма шери, — его голос почти поет, как виолончель. — Мы, конечно, не идеальные. И определенно не самые нежные и сахарные, да это и глупо было бы, с учетом нашего опыта. Но начнем с того, что никто — слышишь меня, Валерия? — никто не тронет тебя до тех пор, пока ты сама этого не захочешь. — И даже если вдруг что, — Олег заставляет взглянуть ему в глаза. — Ты сможешь сразу сказать нам. И мы остановимся. По первому слову, понимаешь? — К тому же, — Сережа исключительно театральным жестом подливает себе вина. — Если ты захочешь, чтобы я или Олег взяли тебя языком, мы только за. Если ты захочешь взять нас, мы тоже будем рады. Мы открыты к любым предложениям. Есть много способов сделать друг другу приятно без проникновения. А если не захочешь, то это не станет проблемой. Ты только говори, дорогая. Лера давится, Олег фыркает ей в плечо. — Сереж, а ты еще более прямо сформулировать не мог? — спрашивает иронично, отбирая у него бокал и прикладываясь. — Мог, но пощадил нежную психику Лерочки. Лера смеется, прижимаясь к обоим. Ей становится легко-легко, совсем — будто бы город и люди и обязанности и все-все-все перестает давить. Она слышит, как ей вторит серебристый смех Сережи и хриплый Олега, Лера смеется до слез и закрывает лицо руками, хрипло рыдая и мотая головой. Тонкие пальцы трясутся, она закусывает их, чтобы не кричать. Ее окутывают чужие руки и несут в спальню — чтобы накрыть одеялом и двумя горячими телами с двух сторон. Лера дрожит, как в лихорадке, у нее глаза и губы опухли, но ее лицо покрывают ласковыми, совсем легкими поцелуями и что-то шепчут, пока она не засыпает. Ночью она не слышит, как на кухне стучат два стакана — водка льется, звенят льдинки о запотевшие стеклянные стенки. Сережа наклоняется над кухонной стойкой, опираясь на руки. — Я не могу поверить, — Олег выпивает залпом. – Я не могу поверить, сука. — А я говорил, Олеж. Я говорил, блять, что с ней что-то не так, что она боится, — чеканит Сережа и тяжело вздыхает. Повисает тишина. Сережа потирает висок кончиками пальцев и борется с желанием разъебать стакан об раковину. — Когда в тюрьме ко мне приставали, когда… — он сглатывает собственные слова. — Я знал, почему — потому что красивый, потому что похож на девчонку. Помнишь, Олеж? Я тогда худой был совсем, тонкий, волосы еще эти рыжие, длинные. — Помню, — Олег встает из-за стола и прижимается губами к медной макушке. — Я буду по ним скучать. — Это ведь потому, что похож на девушку. И это было всего единожды, — медленно говорит Сережа. — А она в этом живет. Ежедневно. Потому что, Олеж, девушка. У Олега сильнее стискиваются пальцы на бедрах Сережи, внутри бушует ярость и боль. — Я найду его и убью, — рычит он. — Я блять его найду. — Бессмысленно, — откликается Сережа мягко. — Даже ведь никаких зацепок нет. Это было пять лет назад, может, больше? Угомонись. — Я разнесу к чертовой матери этот город! — от хриплого, яростного крика звенит в ушах, Олег беспомощно жмурится, стискивает зубы. — Тише, — Сережа поворачивается, спокойный и стальной, гладит по щеке, утешает внутреннего зверя. — Девочку разбудишь. Олег вздрагивает, но замолкает. Они целуются в тишине кухни медленно, губы к губам, бедра к бедрам, плечи к плечам. — Помнишь, как мы в первый раз переспали? — Олег говорит совсем тихо. — Помнишь, как я долго тебя растягивал? Сколько смазки этой дешевой ушло… — И все равно я боялся, — Сережа улыбается и утыкается губами в шею Олега. — Ты бы со своим конским членом меня порвал. — Не порвал же, — посмеивается Олег. — Это ты вспомнил из-за нее? — Сережа сплетает пальцы на спине Олега в замок и тихо мурчит, когда Олег массирует кожу головы, перебирая пряди. — Ага, — Олег задумчиво прижимается губами к сережиному лбу. — Ты не был с этим один. А она… Так боялась, наверное, больно, стыдно… — Ничего, — Сережа прикрывает глаза и расслабляется в его руках. — Мы еще все исправим. И все покажем ей. *** Лера заново привыкает. К новой картине мира. К миру, где утром ей варят кофе — Сережа абсолютно не умел готовить, но кофе у него получался восхитительный. Он сторговался с ней на то, чтобы Лера хотя бы взяла больничный на полторы недели после того, как закроет сессию, потому что «психическое состояние хрупкая штука, ма шери». Волков тогда, потянувшись сладко, хрустнув плечом и сверкая из-под одеяла обнаженным прессом, поддакнул мол, да, Валер, психическое состояние хрупкая штука, за ним надо следить, Сережа знает, о чем говорит, он так однажды не взял больничный и спалил Питер нахрен, и после этого Сережа пообещал следующую чашку кофе вылить ему на голову. Лера привыкает к миру, где никто не гонит ее из квартиры. Она приезжает туда чаще и чаще, а еще наконец-то интересуется, чья та самая помада — темно-красная, забытая в душевой тренировочного зала. Олег давится, а Сережа, самодовольно хлопая его по спине, заявляет, что как-нибудь он готов накраситься ей ради Леры. У Леры в голове опасно проскальзывает мысль о том, что она хотела бы смазать эту помаду с его улыбчивых губ. Лера привыкает к миру, где ее никто не торопит. Олег и Сережа совсем не давят, иногда обнимают или целуют совсем мимолетно, ласково, почти по-дружески — она привыкает к звонким поцелуям в щеку от Сережи и медленному, вдумчивому прикосновению губ к виску от Олега. Они совсем разные. И целуются тоже по-разному, Сережа размеренно и методично, как будто разговаривает без слов, всегда дожидаясь ответа от собеседника, влажно и тепло, но кусается. Олег целует так, что Лера краснеет щеками, как маков цвет — он буквально берет ее в рот языком, он даже не дает ей бороться, так жадно его губы сминают ее. Они целуются совсем по-разному, но оба всегда спрашивают разрешения перед тем, как поцеловать. Лера привыкает к тому, что Сережа — да, да, да, тот самый Сергей Разумовский — пиздецки тактильный. Ему надо притронуться хотя бы кончиками пальцев, помогая надеть ей куртку, погладить по контуру челюсти, если они ужинают вместе, друг напротив друга. В Сереже вообще умещается то, что, кажется, неспособно уместиться в одном человеке. Он выписывает откуда-то сказочно дорогое вино, носит пижамы и халаты из натурального шелка — и Леру, паршивец, к ним приучил, он презрительно кривится, когда речь идет о массовой культуре. А еще Сережа прямо поверх этой дорогущей пижамы натягивал старый свитер в катышках, больноублюдочного какого-то фиолетового цвета, влезал в огромные носки Олега и шлепал в три часа ночи на кухню, жрать тушенку с фасолью, которую иногда готовил для себя Олег. Сережа жрал втихую, но он настолько варварски скреб по сковородке, что Лера, однажды учившая до поздней ночи, абсолютно возмущенная пришла на кухню и заставила переложить на тарелку. Ей, в принципе, было неважно — но Олег за свои сковородки готов был не метафорически расстреливать. — Хорошо, что Олег не проснулся, — выговаривала она Разумовскому, поджимая босые ноги и зевая. — Он бы убил тебя на месте, на всю квартиру же слышно, ну. — Ма шери, — Сережа отвлекался от перекладывания странной массы в тарелку и обиженно поджал губы. — Я бы убил себя сам, если бы Олег заметил, что я ем его тушенку. Потому что он бы стебал меня этим до конца моих дней, обычно я ему говорю, что он ест страшную гадость, но, боже мой, он эту бурду готовит так вкусно, что я не могу оторваться. Сережа был сложный и странный. Лера видела иногда, как он поглядывает на зеркала с опаской, видела, какой виной был пропитан иногда этот синий-синий взгляд, когда он смотрел на Олега. Но Лера не торопила. Она уважала, что Олег и Сережа на нее не давили. Лера хотела позволить им довериться по-настоящему. Рассказал Олег. Просто в один из вечеров, когда Сережа вырубился в середине их тренировки, потому что кодил до пяти утра, Олег вышел покурить и позвал с собой Леру. — Он застрелил меня, — просто и четко, как будто и не болит. Лера сжимает пальцы и смотрит на осеннюю грязь под ногами. Не «он пытался меня убить», не «он выстрелил в меня». Он застрелил меня. — Очень виртуозно, конечно, — Олег выдохнул в прохладный воздух длинную струю дыма. — Что ты об этом думаешь? Пять пуль и все мимо. Лера много чего может подумать и сказать — что это пиздец, например. Что это стокгольмский синдром, что это мрак, что ей бежать отсюда надо нахуй. А она только сказала: — Но он же стреляет отлично. Олег засмеялся — беззвучно, взглянул на нее одобрительно. На секунду она потеряла образ теплого, родного уже мужчины и снова увидела наемника, который прошел ад. — Правильно, — похвалил мягко, задумчиво взглянул на небо. — А тот, второй — паршиво. У Леры сложился паззл. Она потерла пальцами виски, чувствуя, как начинает зябнуть. Вспомнила старые фото, янтарные, огненные глаза. Вспомнила взорванную Площадь Восстания и вину в синем взгляде. — ДРИ, — сказала и замолчала. Ей нечего было больше сказать, потому что она доверяла. Олег, может быть, и ебанутый — как и Сережа, как и Лера. Но он знает, где остановиться. И никогда не подпустил бы Сережу к Лере, не уверенный в том, что это исчезло так или иначе, Лере тогда было совсем не важно, как. — Больно это, — сказала и шмыгнула носом. — Я имею в виду, понять, что между вами все похерено и ничего не будет, как раньше. Олег взглянул на нее пристально, спокойно и чуть удивленно, а потом взял ее руки в свои, выбросив окурок, и стал греть своим дыханием. Лера стояла и чувствовала себя такой маленькой перед ним. Даром что разница в росте всего сантиметров пять, не больше. Мысли были совсем резкими, рваными, будто куски конструктора, из которых она все пыталась собрать новый дом. Олег наклонился, спросил одними глазами — можно? — и поцеловал. — Спасибо, — прошептал прямо в губы, жарко дыша. От него исходило тепло, как от печки. Лера только потом осознала, за что благодарил. Потому что поняла. Потому что ощутила и уловила то самое, странное, хрупкое — что боль не в шрамах, даже не в предательстве, боль не в янтарных глазах и не в том, что пистолет в руке дрожал, боль в том, что ничего не будет как раньше. И вот за это, старое, драгоценное, то, что навсегда утеряно и разбито — за это больно. Он застрелил меня. Такого, каким я был раньше. Тех, кем мы были раньше. И как мы друг друга любили. Любовь ведь не пропала, не ушла, она лишь переплавилась во что-то другое, не менее крепкое, а может, в чем-то и лучшее, чем прежде. Но вот того, старого — жалко. Жалко поделенных на двоих коек в детдоме и томатного супа по вечерам, жалко поцелуев и кофе с утра. Лера тем вечером оставляет поцелуи — сама, лежа между ними в постели. Сначала на плече Олега, там старое ножевое, она мягко проводит кончиками пальцев по рубцу, а потом выцеловывает прохладно, ласково. Сережу она целует в шею, совсем невесомо, слыша, как он втягивает в себя воздух и осторожно совсем гладит ее по распушенным после душа волосам. Лера привыкает. Она становится сильнее. Не физически, хотя это и так чувствуется хотя бы по тому, как она увереннее ставит блоки и правильнее, четче наносит удары. Как не боится бить в простреленное, ноющее по ночам плечо, чтобы потом, после тренировки, самой же его и зацеловать. Лера становится сильнее внутри — но не так, как раньше, не литым стальным блоком поверх разбитого хрусталя, надеясь, что это шаткая конструкция выдержит. Осколки хрусталя Сережа и Олег вынимают, заменяя их прочными плитами, которые устоят, если что-то пойдет не так. Лера начинает носить шелковые пижамы ярких, насыщенных цветов так, будто имеет на это право. Она пьет это дорогое вино, смакуя вкус, но это не мешает ей таскать у Олега фасоль прямо из банки. Лера позволяет на себя смотреть и прямо смотрит в ответ, потому что ей нечего стыдиться — и она неизменно ловит чужие глаза, наполненные гордостью и восторгом. Поцелуи не перерастают ни во что большее, как и легкие, домашние прикосновения. Лере не нравится это — потому что она чувствует, что готова зайти чуть дальше. С этим она приходит к Сереже, а не к Олегу. Сережа слушает внимательно, легким, элегантным движением потирает веснушку на виске. — Позволишь тебе помочь, ма шери? — спрашивает он буднично, но так ласково, что нельзя не довериться. — Пожалуй, — она задумчиво смотрит в ответ. — Только если это не включает в себя то, что не одобрит Олег и любые подъебы в мою сторону, даже которые он одобрит. Сережа посмеивается, а потом делает шаг вперед, и его чуткие белые пальцы пианиста расстегивают пуговицы пижамы, одну за другой. Лера перестает дышать — внутри бьется сердце, оголтело и отчаянно, Лера сглатывает, но не отводит взгляд. Сережа смотрит в ответ и видит, что ему позволяют, поэтому кивает серьезно и помогает снять верх пижамы, шелк соскальзывает легко, будто куколка с бабочки. Лера остается в своем абсолютно будничном спортивном лифчике, но ей кажется, что на ней как минимум кружевное белье от Виктории Сикрет — с таким восторгом Сережа смотрит. — Так нормально, Лерочка? — спрашивает мягко. Лера прислушивается к ощущениям. Ей не то чтобы некомфортно, скорее, непривычно, но это ощущение спокойное, правильное. Она кивает, а Сережа берет ее за тонкие холодные пальцы. — Пошли ужинать, Олег заждался. Олег смотрит на нее, отвлекаясь от картошки, когда она с Сережей входит на кухню, и Лера почти смущается. Они оба глядят так, как на картины в музее, разве что в глазах Олега легкое удивление, он переводит взгляд на Сережу, тот легонько ему кивает. Олег улыбается и больше не задает вопросов. Лера чувствует, как на коже горят их взгляды, но впервые за долгое время это не кажется страшным. Это не звери, готовые вот-вот сорваться с поводка. Это люди, которые всю жизнь имели дело с произведениями искусства: Сережа – с картинами и книгами, Олег – с Сережей. Их пальцы точно знают, как нужно прикасаться, чтобы не навредить, их глаза не сжимают и не сжирают, а ласкают. Лера чувствует себя тем самым произведением искусства, а не девочкой, которую изнасиловали около мусорных баков. И это, пожалуй, самое главное. Она привыкает. К тому, что она потихоньку делает шаги навстречу. Однажды она зовет Сережу перед ужином и, замирая и прикрывая глаза, кладет его руку на резинку пижамных штанов. Он смотрит на нее понимающе, но молчит — ждет, когда сама попросит. — Помоги мне, — она кусает губу. — Я не хочу сама, хочу, чтобы ты. Сережа любуется, как ресницы оставляют синие тени на белой коже, как розовые искусанные губы движутся, проговаривая слова. Он прижимается в невинном поцелуе к переносице и помогает стянуть штаны. Лера весь вечер сидит за столом в белье и спокойно дышит. Лера не боится, даже когда ловит темный, глубокий взгляд Олега. Даже когда пальцы Сережи аккуратно скользят по ее запястью, очерчивая реки вен под кожей. Внутри все еще смятение и буря, но совсем иначе, нежели раньше. Там еще все путается и переплетается, но это не те обрывки разрушенной жизни. Это что-то, из чего Лера строит себя заново. Да, пока сумбурно и трудно, но ведь строит. Лера ходит по квартире в белье и привыкает к тому, что ей не стыдно. И не страшно. И даже никаких шлепков и щипков, как обычно бывает. И никаких комментариев от Олега и Сережи, они позволяют себе только смотреть, а в остальном будто бы ничего не происходит. У Леры внутри осколки тают, как разбитый лед по весне. Больше нечему ранить грудную клетку — разве что Олег на тренировке перестарается. Но больше нет ни одиночества, ни боли, ни беспомощности. И страха тоже нет. — Я готова, наверное, — говорит она, отрываясь от чашки какао вечером. Сережа поднимает голову от ноутбука, Олег перекидывает полотенце через плечо. Под их взглядами у Леры на кончиках пальцев бьется волнение и предвкушение. Они переглядываются, а потом Олег ей улыбается. — Хорошо, Валер, — кивает. — Скоро пойдем в кровать, подождешь здесь, пока мы с делами закончим? Заканчивают они минут сорок, Сережа ожесточенно стучит по клавиатуре, прихлебывая горячий чай и чертыхаясь, Олег делает пару звонков, Лера не вслушивается, только слышит русскую, а потом испанскую и явно очень агрессивную речь. — Уебки? — Сережа приподнимает брови, когда Олег входит на кухню обратно, убирая телефон в карман брюк. — Уебки, — кивает Олег. Лицо невозмутимое, но в уголках губ прослеживается раздражение. — У меня тоже, один ушлый япошка решил, что может нагреть меня на моем же продукте, учитывая уникальную систему защиты, — в голос Сережи пробирается самодовольство. — Ты решил продать ту игрушку? — Олег ставит тарелки на сушилку. — Да, за нее готовы платить довольно большую сумму, — хмыкает Сережа. — Черт знает, для чего им именно такая система наведения, но деньги не пахнут, особенно в нашем с тобой случае. Их разговор должен бы настораживать, но вместо этого Лера чувствует интерес и удивительную нежность. Может, и правда — она сходит с ума. Может, правда — все, кто пробыл с Разумовским дольше пары месяцев, слетают с катушек. — Дорогая, ты с нами? — ее возвращает в реальность ласковое поглаживание по кисти. Ладонь Сережи, узкая и тонкая, почти женская, ложится на ее руку. — Угу, — кивает Лера и смотрит ему в глаза. Неловкость повисает вязкой тиной лишь на пару секунд, Лера не знает, как вернуться к обсуждению этого, но ее обнимают сзади тяжелые, горячие руки. — Уверена, Валер? — хрипловатый голос Олега у самого уха, и Лера ощущает, как предательски слабеют ноги, когда жаркое дыхание опаляет шею. Она чувствует уже сейчас то, как она распята и поймана — взглядом Сережи, задумчивым и поощряющим, руками Олега и его шепотом. У нее в голове мутнеет, да и как иначе — когда столько лет ни с кем толком, когда столько лет боялась даже коротких, пустых связей, а здесь не пустые, здесь свои, родные, и хотят они ее так же сильно, как она их. — Да, — говорит она, зная, что от жара за спиной, от чужих рук и взглядов ее глаза прикрываются, щеки горят. Знает она и то, что это видит Сережа. — Тогда идите в спальню, — Олег оставляет на ее затылке мягкий поцелуй. — Я в душ и вернусь, без меня пока начинайте. — Принято, — мурлычет Сережа и, выходя из-за стола, подхватывает Леру на руки. Лера ойкает, но рефлекторно сжимает шею Сережи обеими руками. Она никогда не задумывалась, какой он сильный, слишком много в нем показательного, наносного, чего-то женственного и фарфорового — или, может, так казалось на контрасте с Олегом?.. Но Сережа поднимает ее легко, как пушинку, и Лера, утыкаясь лицом в его грудь, чувствует себя хрупкой и тонкой, легкой и любимой. Ладони лежат на ее теле почти по-хозяйски, а усаживает он ее на кровать бережно, садясь у ее ног. Лера завороженно смотрит, как белые длинные пальцы задирают шелк пижамы до колена, как снимают носок с ее узкой, маленькой для роста ступни. Сережа гладит ее ногу от коленки до самых пальцев, глядя ей в глаза — Лера закусывает губу, ей стыдно и до ужаса приятно чувствовать на себе этот взгляд и бережные, невесомые ласки. Сережа прижимается губами к косточке на лодыжке, берет ее ступню в свои руки и мнет осторожно, вынуждая мышцы расслабиться. Его взгляд жжет ей кожу, а пальцы умелые, чуткие, то гладят, то массируют, Лера опирается на свои руки и не может отвести взгляд от того, как Сергей Разумовский отбрасывает рыжие пряди с лица, улыбается ей и ведет языком от лодыжки до серединки ступни, где мягко и беззащитно. Лере хочется всхлипнуть от стыда и чувственности этой странной и изощренной ласки, от трепетного и неуловимого удовольствия, проснувшегося в теле. А Сережа не останавливается, он переходит ко второй ноге, проворачивая те же манипуляции, и Лера ощущает, что абсолютно без боя сдается на милость спокойствию, которое кроется в его руках. — Не мучай девочку, Сереж. Олег, кажется, стоит у двери уже не первую минуту — скрестив руки, смотрит голодно и ласково, с нежностью. Сережа смеется в ответ на его слова, смотрит на него, манит рукой. — Как не мучать, это же самое сладкое, Олеж, — тянет довольно, ловит губами пальцы Олега, которыми он гладит его по щеке. Смотрит преданно, как псина у ног хозяина. У Леры голова кругом — Лере кажется, что должно было быть наоборот. — Может, лучше присоединишься ко мне и позволишь Лерочке получить удовольствие? Она долго ждала, как мне кажется, — Сережа пропускает пальцы глубже в рот, и это не должно возбуждать, но Лера прерывисто выдыхает от того, как губы смыкаются на фалангах. — Пожалуй, — задумчиво тянет Олег, мажет влажными пальцами по его нижней припухшей губе. Он не снимает майки — они втроем полностью одеты, хотя Лера чувствует себя обнаженной и раскрытой. Олег садится на постель за ее спиной, прижимается всем большим, горячим телом, гладит по плечам. Его поцелуй в шею заставляет задохнуться горячо, вскинуть голову — то ли попытаться уйти от прикосновения, то ли наоборот. Олег выцеловывает шею вдумчиво и методично — сначала только сухими губами, прикасаясь аккуратно, сдержанно, но Леру кроет только от того, как эти губы обводят позвонок на шее. Потом языком лижет, поцелуи становятся влажными, оставляют после себя розовые следы. Лера благодарит бога, что Олег держит ее за плечи крепко, иначе бы непременно дернулась от того, как язык совершенно бесстыдно ведет за ухом, чтобы обвести раковину по кругу и скользнуть внутрь. Сережа в ее ногах скалится, неотрывно глядя в ее лицо. Лера задыхается под его взглядом — предвкушающим и горячим, он ей любуется, пока массирует и лижет, прикусывает пальцы ее ног. Гладит там, где никому и в голову не приходило гладить, скользит языком между пальцев, спускается на ступню, дразнит частыми и короткими прикосновениями, не забывая мять мышцы и сухожилия сильными пальцами. Лера зажата, будто в тиски — ее веки дрожат и прикрываются, тело предательски содрогается от каждого прикосновения, пальцы стискиваются на покрывале до боли. Она откидывает голову на плечо, не выдерживая взгляда Сережи, Олег ловит ее глаза, и она ждет, что он сжалится — но понимает, что от него ей тоже пощады не будет, когда он мозолистыми, длинными пальцами цепляет ее подбородок и целует. Лера чувствует, как стены и крепости внутри рушатся. Лера вздрагивает всем телом, понимая, наконец — что это такое, когда как будто не остается внутри ни единой косточки, когда тело мягкое и податливое, лепите, как хотите. Ее губы размыкаются под неумолимым, нежным напором Олега, а пальцы Сережи на ее ступнях вдруг сбиваются. Оторвавшись от поцелуя, она понимает, что он любуется. — Такие красивые, — его голос хриплый от возбуждения и неги. — Потрясающие. — Нравимся? — Олег довольно улыбается, ведет кончиками пальца по ее скуле, а она жалобно, просяще смотрит в его карие, почти черные сейчас глаза. — О, как только я перемещусь к вам, ты сможешь оценить, насколько, — мурчит Сережа, припадая к узкой ступне в поцелуе, мокром и абсолютно бесстыдном. — Валер, — голос Олега становится мягче, из него пропадает все страшное, неизведанное пока. Он звучит так, будто они снова тренируются, будто Лера только оступилась, ставя блок. — Мы будем трогать. А ты сразу скажи, если вдруг что не так, хорошо? Лера с трудом фокусируется на его словах, но он ловит ее лицо в ладони и не позволяет оторвать взгляд. — Если я или Сережа что-то сделаем, а ты поймешь, что тебе неприятно — пожалуйста, говори. Сразу же. Мы остановимся, — в его серьезных глазах обещание. — Дорогая, — Сережа касается ее колена и трется о ногу, как кот. — Мы ничего плохого не сделаем. Но и ты не молчи. Лера часто кивает, переводя взгляд с одного на другого. Ей страшно, это правда. Сейчас она одета, а прикосновения Сережи и Олега, хоть и будят внутри что-то горячее, тяжелое и стыдное, совершенно не похожи на то, что она испытывала раньше. Но она не знает, что будет дальше, и страх танцует на ее спине, касается лопаток, лижет загривок. — Хорошо, — Лера комкает простыню в пальцах. — А сейчас вы можете… Пожалуйста… Ее понимают и без слов — Олег с тихим урчанием припадает к ее шее, уже смелее, но все так же осторожно, а Сережа ведет пальцами выше ступней, не прекращая разминать уставшие мышцы. Лера кусает губы, Лера хочет сильнее — и она получает, когда Олег медленно накрывает большой и тяжелой ладонью ее грудь через тонкую ткань пижамы. Она вздрагивает, но молчит, а его пальцы находят сосок, сжимают, легонько потирают, не позволяя уйти от прикосновения, гладят. Лера втягивает воздух со свистом. Она никогда такого не испытывала, она привыкла, что секс — коротко и быстро, но с ними секс растягивается в долгую, томную прелюдию, извращенную и изысканную ласку, под которой она беспомощно всхлипывает, стоит пальцам Олега потереть сильнее, а она вдруг внезапно понимает, что Сережа смотрит на нее, смотрит жадно и голодно, как она сидит на постели, ноги раздвинуты, голова запрокинута, а ее своими умными пальцами мучает Олег. Сережа видит, какая она — распятая, возбужденная, растерянная, видит как губы и щеки наливаются жаром, как губы Олега терзают шею, а пальцы грудь, и сам Сережа своим языком и руками доводит до безумия, вынуждая расслабиться и принять эту заботу, эту любовь, это удовольствие. — Не могу, — сбивается, всхлипывая, тянется к Олегу, к Сереже. Тянется, пытаясь унять жар внутри, мучительный, накопившейся голод — до любви, до прикосновений, до них. Почти хнычет, никогда не было такого, чтобы только от прелюдии, чтобы вот так сильно, так раскрыто, так искренне и жалобно, просит и требует. — Не могу, пожалуйста, — шепчет, ловит глаза Сережи и Олега, безжалостные, довольные. — Мне… Мне нужно… Олег мягко смеется, обеими руками касается ее груди, трогает, мнет, пока его язык беззастенчиво лижет ухо, внутри и снаружи, а Сережа довольно урчит большим рыжим котом, припадает губами к коленке в поцелуе. — Сейчас все будет, дорогая, — обещает. Лера, распаленная, беспомощная и совершенно потерянная, даже не останавливает его, когда он стягивает с нее пижамные штаны. Когда раздвигает ее ноги шире, тоже не сопротивляется — и только вскрикивает задушенно, когда Сережа широко мажет языком сквозь тонкую ткань белья. Олег удерживает ее мягко, но крепко в своих руках, пока она дрожит и обессиленно откидывает голову ему на плечо. — Ну тише, тише, хорошая наша, — бархатно шепчет, гладит ее припухшие губы. — Сережа сделает приятно, шшш, просто позволь себе расслабиться. Да как я могу расслабиться, — хочется закричать Лере, как я могу, если внутри меня возбуждение кипит на медленном огне, как я могу, если столько недель, месяцев ни с кем, даже с собой толком, потому что стыдно, потому что грязно, а сейчас — вот так, сейчас вы оба переламываете и собираете по кусочкам. Как я могу расслабиться, когда каждая клетка умоляет об облегчении, ноет и ждет, пока позволят?.. Сережа доводит ее языком медленно, прямо через ткань. Он лижет так уверенно и настойчиво, что Лера может только простонать в шею Олега жарко, устало и жалобно, прикрыть глаза, вдыхать запах его кожи, вздрогнуть коротко, когда его руки расстегивают пуговицу на пижаме и пробираются внутрь, кожа к коже обхватывая ее грудь, потирают, сжимают, чуть выкручивают. — Нравится? — Олег бережно убирает с ее лица влажные пряди волос. Лера тихо стонет, глядя в его глаза, а он будто и не замечает, какая она измученная, как ей нужно, как ей много — он безжалостно сжимает грудь всей ладонью, глядя в глаза с какой-то извращенной заботой. Садист, — думает Лера бессильно, на деле же покорно всхлипывает и подается под его руки. Ему нравится доводить ее до этой грани, Сережа, судя по всему, и вовсе в восторге. Он стягивает с нее белье одним движением, разводит ее колени шире, с удовлетворенным урчанием припадая языком. Леру как будто бьет током — она до боли, наверное, впивается ногтями Олегу в бедра, она трепещет, как бабочка на игле, постанывает и просит, просит, просит. Сережин язык лижет, лакает часто-часто, то мучает клитор короткими, настойчивыми движениями, то почти ввинчивается внутрь, растягивая узкие, жаркие стенки. — Она совсем мокрая, Олеж, — Сережа держит ее ноги обеими руками, приподнимает голову, губы у него влажные, Леру пробирает оглушительный стыд. — Течет наша девочка, просто потрясающе. — А чего ты хотел, — Олег с мягкой улыбкой гладит ее по щеке. — Ты ее сам довел, а языком ты работаешь старательно, чего ж удивляться? Правда, Валер? Нравится, как Сережа берет тебя языком? Сережа бесконечно трепетно целует ее внутреннюю сторону бедра, прежде чем снова втиснуться языком — в ней тесно, она знает, но Сережа вылизывает упоенно, можно сказать, с удовольствием, пока Олег растирает сухими пальцами ее грудь и не прекращает шептать: — Он старается, чтобы тебе было приятно. Нам нравится, когда ты такая открытая, возбужденная, Валер, очень нравится. Отзывчивая, чуткая… Не бойся, доверься нам, будет хорошо. Лера хнычет от стыда и возбуждения, ей мучительно мало и слишком много, особенно, когда Олег кладет одну ее ладонь Сереже в волосы: — Покажи ему, как, — его голос хрипит больше обычного. — А мне расскажи. Давай, Валер, не смущайся, расскажи, как приятнее. Мы же хотим, чтобы тебе было хорошо. Лера мотает головой — нет, нет, нет! — но пальцы сами собой цепляются за медь волос, утекающую водой, Олег поощряюще кусает ее за мочку уха, и она несдержанно, толчками шепчет: — Сильно… И быстро, языком… Снаружи, пожалуйста… — слова гасит стон, потому что Сережа все слышит и принимает к сведению. Его язык толкается так, как нужно, он самым кончиком лижет клитор, надавливая и не давая ни секунды передышки. Лера скулит в шею Олега, стискивает зубы, а Олег гладит ее ласково, приникает губами к губам в поцелуе, сжимает соски. — Потерпи, хорошая наша, почти все, уже скоро, — успокаивает, как норовистую лошадь, стальными руками держит, чтобы не дернулась, чтобы не смела уйти от накатывающего волнами сладкого стыда и удовольствия. — Ты умница, вот так… Вот так, девочка наша… Когда Сережа мажет языком по входу, широко и мокро, а потом обхватывает губами клитор и больше не дает передышки — вылизывает, посасывает жадно так, что почти больно от стимуляции, Лера всхлипывает и кончает, стиснув пальцы в его волосах. На секунду перед глазами все белеет, остаются только прикосновения, горячий шепот Олега, мягкие губы Сережи, ласкающие уже медленно, легко, добирая оргазм по крупинкам. Руки удерживают ее цепко, пока она содрогается и мечется в оргазме, пока голова лежит на плече Олега, пока она стонет коротко, измученно. Ее держат, не позволяя завалиться, гладят по ногам, по ребрам и плечам, потом укладывают на подушки и бережно укутывают в одеяло. Олег и Сережа доводят друг друга руками, сидя на постели, быстро и привычно, но от того не менее приятно и хорошо — Сережа закусывает губу, когда Олег сжимает его ягодицы и только обводит по кругу сжатый вход, Сережа пачкает Олегу ладонь, когда он чуть толкается внутрь, не переставая двигать ладонью на члене. Олега уводят за край сережины поцелуи за ухом, он плавится и стонет. Они ложатся по две стороны от Леры, обнимая ее с обеих сторон. Она дрожит крупно, не спит, еще отходит — Сережа довольно жмурится. Многовато впечатлений для девочки на сегодня, он трется носом о ее лихорадочно-горячую щеку. — Ну, ну, все в порядке, — шепчет, пока она вздрагивает в их руках. — Нам было с тобой хорошо, дорогая. Лера потерянная совсем — в голове мутно и пусто, она только тянется к ним обоим, чтобы теснее и ближе, чтобы теплее. И они, оба знающие это чувство опустошения, желание нужности, прижимаются крепче, гладят по влажной коже. — Мы здесь, тише, тише, все хорошо. Мы никуда не уйдем, — их голоса сплетаются, а она, успокоенная, позволяет себе прикрыть глаза. — Ты как? — спрашивает Олег мягко. — Пить хочешь? Лера мотает головой, не отпуская их от себя. Оба улыбаются, Олег тянется, выключая свет. — Спи, Валер. Все хорошо. *** Просыпается она будто от кошмара — резко, сердце колотится, глаза распахиваются сами, дергается инстинктивно. Но ее крепко стискивают с двух сторон горячими телами, не позволяя никуда исчезнуть. На мгновение паника заполняет ее до кончиков пальцев, как ледяная вода — осознаниями, воспоминаниями, страхом. Она медленно выбирается из чужих сильных рук, стыдливо подбирая с пола белье и штаны от пижамы, на цыпочках пробирается в душ. Горячие струи колотят по макушке, а она стискивает зубы, проводя руками по сильному, тонкому телу, ощущая фантомные жадные прикосновения чужих пальцев вчера. Мысли не оформляются во что-то конкретное, только вдруг в голове появляется обязанность, осознание того, что это не последний раз, ей нужно будет так еще — тогда, когда они захотят. Она закрывает глаза, вспоминая, как вчера было хорошо, как жарко и как стыдно, и как они ее пожалели, не пытались проникнуть внутрь даже пальцами. Внутри теплится надежда — может, если каждый раз они будут такими же чуткими, она сможет?.. Она слышит легкий стук и затравленно оборачивается. Олег стоит у двери, смотрит внимательно, молчаливый и спокойный: — Можно, Валер? Лера молча кивает, но по телу идет дрожь даже под горячими струями. Олег раздевается быстро, четко, совсем по-армейски педантично складывает одежду. Встает рядом с ней и снимает душ с насадки: — Давай-ка помогу, — говорит тоном, не терпящим возражений. — Я понимаю, что ты тут серьезные вопросы обдумывала, но душ явно не место для того, чтобы предаваться душевному кризису. Лера вздрагивает, смотрит на Олега в упор. Он большой, высокий, у него большие ладони и длинные — такие чуткие, умные — пальцы. Он задумчиво вертит в руках пузырек из-под геля для душа. — Тебе какой? У Сережи тут есть какой-то с розовым маслом и лавандой, есть мой хвойный. Лера молчит, кусает губы. — Твой, — откликается. — Не люблю сладкие и цветочные запахи. Олег выдавливает на мочалку гель, ведет по ее телу мягко, ласково. Что странно — совсем без намека на вчерашнюю близость. Он помогает ей смыть пену, намыливает волосы, массирует кожу головы методично, утихомиривая боль. И с этими ласковыми прикосновениями тревога тоже утихомиривается. Лера прижимается к его плечу лбом, позволяя большим ладоням смыть остатки страха с ее спины. — Вот так, — довольно улыбается Олег. Он ловко кутает ее голову в полотенце, и Лера не успевает опомниться, как оказывается сидящей на кухне уже в пижаме, в свитере поверх и в огромных олеговых носках, то и дело сползающих с ног. Олег ставит перед ней чашку с чаем и садится напротив. — Испугалась? — наконец спрашивает невозмутимо, в лоб, помешивая свой кофе. — Ага, — Лера пристыженно утыкается взглядом в кружку. — Валер, не повторяй наших ошибок, — Олег берет ее пальцы в свои, задумчиво перебирает и гладит. — Если тебе хреново, говори словами. Что-то не нравится — тоже говори. Мы тут три человека с очень дерьмовым прошлым и вряд ли поймем друг друга, если не будем разговаривать честно. Лера чувствует себя маленькой девочкой, которую отчитал учитель, но ей становится спокойнее и легче. Внутри будто стало светлее, чище — она смотрит на Олега из-под ресниц, ловит его темный взгляд глубоких глаз. А потом осторожно тянется через стол, чтобы коротко поцеловать, напоминая себе, что можно. Что все это можно. — Понравилось вчера? — Олег не выпускает ее руку, глаза блестят лукаво. Лера вспыхивает, вспоминая вчерашнюю ночь. Вспоминая, что эти пальцы, невинно поглаживающие ее ладонь, вчера ласкали ее грудь, а эти губы, которые улыбаются так спокойно, изучали ее шею. И шепот. Этот горячий, нежный шепот. — Да, — Лера перебарывает страх и смущение, чтобы снова поднять взгляд и спросить. — А это всегда… вот так? У Олега дрожат уголки губ, он явно сдерживает смешок, но Лера знает — он понимает, почему она спрашивает. Он ее совсем не осуждает и не жалеет, ей ведь не нужно ни того, ни другого. — Ну, Сережа тебе бы сейчас лучше ответил, но да, — Олег делает глоток из кружки. — Кайф ведь не только в том, чтобы кончить самому, а еще в том, чтобы партнер получил удовольствие. Знаешь, с каким удовольствием мы вчера наблюдали за тобой, как охренительно было видеть, насколько тебе хорошо? Лера чувствует себя странно, будто бы впервые дышит по-настоящему. Осознание резкое, отчетливое — она вдруг видит себя на этой уютной кухне. С Олегом, в которого влюблена. И вспоминает, что в спальне спит Сережа, в которого она тоже — по уши. Вчера ей сделали чертовски хорошо, а сейчас она пьет вкусный чай, а Олег обещает сделать блинчики. А еще ее ценят. И любят. И берегут. — Знаешь, Олег, — она медлит, обжигает язык, делая глоток из кружки. — Я никогда не думала, что буду настолько запутавшейся и счастливой одновременно. В глазах Олега улыбка, когда он треплет ее по волосам. — Знаю, — отвечает. — Я тоже. Лера помогает ему замесить тесто. Она любит печь для себя, но Олег не требует ничего сверхъестественного, ему самому, кажется, вовсе не нужна помощь и лишние руки — он коротко просит ее подать, принести что-то, добавить, пока он разогревает сквородку. Леру устраивает. Они почти все время молчат, но Лера позволяет себе прикасаться и изучать, какой он, как двигается, как реагирует. Сережа выползает ближе к часу дня, растрепанный и зевающий. Он целует в щеку Леру и Олега, стаскивает блинчик и заливает прямо в рот взбитые сливки. — Чудовище, — недрогнувшим голосом комментирует Олег, распределяя тесто. — Ваше, — довольно скалится Разумовский. — Ма шери, как себя чувствуешь после вчерашнего опыта? Лера мгновенно краснеет, Олег вздыхает и потирает лоб. Лере хочется спрятаться, когда она видит такую улыбку Сережи — настолько самодовольную и уничижительную, что пропадает всякое желание говорить. Она чувствует себя букашкой, с которой позабавились интереса ради, но рука Олега мягко ложится ей на плечо. — Он не со зла, он думает, что выглядит эффектно, — объясняет он. — Сереж, а ты можешь без театральщины хоть разок? Разумовский тут же закатывает глаза и покаянно протягивает руку Лере. — Ты прости, дорогая, — он гладит ее ладонь, тянет к себе, и она не успевает опомниться, как оказывается в его руках. — Переборщил. Но я правда хочу знать, как ты. Лера прижимается к его груди, носом втягивает запах — терпкий, сладковатый, сложный. Руки кладет на его плечи так естественно, будто ее тело само знает, как надо двигаться, как нужно обнимать этого мужчину. Сережа кладет руки на ее талию, и это ощущается так комфортно, так привычно и спокойно, что Лера даже не успевает удивиться. — Я хорошо, — говорит, и это правда. Она в порядке. — Мне… понравилось вчера. Сережа удовлетворенно фыркает в ее макушку. — Конечно, понравилось, — он приподнимает ее подбородок двумя пальцами, заглядывая в глаза. — Ты так звучала, Лерочка, была такой громкой и разбитой в наших руках… Лера целует его, чтобы прекратить поток ужасно грязных, смущающих слов, а сзади Олег обнимает их обоих, прижимается губами к загривку, урчит довольно. Лере тепло между ними, Лера чувствует, как они ее держат. Она думает о том, что у нее есть время распутаться и разобраться — в своих мыслях, в своих желаниях, в своей голове. Ей обязательно помогут, им не впервой разбираться с этим. Лера вспоминает себя, дрожащую и разрушенную на той треклятой остановке, вспоминает эту фантомную боль, даже сейчас рвущую ей грудь. Глупая-глупая Лера, — думает, дыша их запахом. Как же ты не поняла сразу, что это одно из немногих верных решений.