Константа

Дверь хлопает, стучат сапожки в прихожей. — Я дома! — раздается хрипловатое, усталое, но радостное. Сережа отвлекается от ноутбука, вздрагивает — видно опять, паршивец, засиделся с акциями совсем, Олег вытирает от оружейной смазки руки полотенцем. Лера, с красными щеками и носом после морозной улицы, почти влетает в кухню и легко втискивается в раскрытые для нее объятия. — Сдала! — поднимает голову от олеговой груди и ликующе смотрит на Сережу, повернув голову. — Всю сессию на «отлично» закрыла! Олег смеется, целует ее в макушку, держит в своих руках, пока Сережа скидывает с коленей ноутбук и забирает из объятий Леру. Он подхватывает ее на руки, кружит по кухне — Олег придерживает бокал на столе, который Сережа едва не сбивает в порыве радости. — Мы же говорили тебе, что ты умница, дорогая, — улыбается довольно, оставляя легкий поцелуй на носу. — В ресторан хочешь сегодня? Отметим твою сессию. — Я… не знаю, — Лера сконфуженно потирает лоб, смотрит на них большими темными глазами. Олег посмеивается — ей явно хочется, но она пока не готова признаться. — Ладно, в любом случае, это мы обсудим позже, а пока расскажи, как все было, ну, давай же! — Сережа усаживает ее напротив, наливает ей вина. Он смотрит ей в лицо, ласкает взглядом — они так соскучились, пока Лерочка те пару недель сидела и учила, почти не выходя из комнаты. Они только настаивали о том, чтобы она не пропускала приемы пищи и спала хотя бы по семь часов. Олег иногда приносил еду ей в комнату, иногда они выманивали ее на кухню, чтобы все-таки провести немного времени всем вместе. И вот сейчас она сидит, хоть и утомленная, но такая красивая, родная — синяки под глазами, волосы распушились, взгляд уставший, но это все еще их милая, славная девочка, которая позволила им помогать ей, поддерживать и быть рядом. Лера отпивает вина — рассказывает взахлеб и про преподов, и про студентов, которые не могли ответить ничего толкового, а «ведь нам врачами становиться, Сереж, нам же людей лечить!», вспоминает, как боялась отвечать анатомию. Сережа слушает ее внимательно, комментирует, смеется, Олег сидит рядом с Лерой, смотрит иногда искоса на них обоих, улыбаясь, молча чистит пистолет, смазывает и собирает. Валера выглядит так, будто за сегодняшний день с нее гора свалилась. Олег не понимал этого, его-то в вузе ничего не держало. Но она так упорно, остервенело учила, что это поневоле вызывало уважение — и Олег вспоминал Сережу в эти годы. Эти длинные, вечно грязные рыжие волосы, банки энергетиков везде, лихорадочный шелест страниц, Олег, Олежа, ты не видел мои заметки по программированию, а, вот нашел, да, да, я скоро пойду спать. В ней было меньше этого мутного, тяжелого отчаяния студента, но это было и понятно — Валере вовсе не нужно было выгрызать себе место в жизни так, как им. Впрочем, чего уж сравнивать, ей явно не легче. — …А тот препод, по химии, как его там?.. — Сережа задумчиво щелкает пальцами. — Вячеслав Иванович, — морщится Лера, отпивая еще вина. — Такой мудак, честно говоря. — С ним были проблемы? — живо интересуется Сережа, ненавязчиво пододвигая к себе ноутбук. — На удивление, нет, — Лера потягивается, снимает кардиган, Олег взглядом касается ее тугих, обнаженных плеч. — Обычно он долго утюжит, а сегодня даже как-то вполне неплохо вышло… Так. Она с подозрением косится на Сережу, который невинно прикусывает губу и утыкается в ноутбук. — Разумовский, — угрожающе рычит она. — Если я узнаю, что это ты каким-то образом надавил на моего препода, я тебе глаза твои бесстыжие выжгу, ты меня понял? Что это вообще такое, какое право ты имеешь… Лера расходится больше и больше, раздражается, поэтому Олег ликвидирует нарастающий конфликт — прижимается губами к ее трогательно выпирающей косточке на плече. — Да чего ты, Валер, ничего Сережа не делал, — мягко уговаривает и ведет большой ладонью по ее тонкой спине, с которой наконец-то сошли синяки от тренировок. — Расслабься, ты дома. Все, выдохни. Лера и вправду послушно выдыхает, становится спокойнее, легче, допивает залпом бокал. Склоняет голову и потирается щекой о костяшки Олега — благодарит за ласку, глупая, но трогательная привычка. — Так что насчет ресторана? — Олег откладывает пистолет, чтобы сжать ее ладонь, отвести к себе на бедро, чтобы не мешалась, а потом поцеловать Леру — настойчиво, сильно, мягко толкаясь в рот языком, пока ее дыхание не собьется. — Я бы предложил с итальянской кухней, — откликается Сережа, внимательно изучая что-то в ноуте, и Олег понимает, что он шерстит там сайты ресторанов. — Я не фанат острого. — Я тоже, — кивает Лера, пытаясь отдышаться, утыкаясь лбом в лоб Олегу. — Я в принципе только за, — Олег гладит ее по голове, пробегаясь мозолистыми пальцами по трогательным мягким завиткам на открытой шее. — Но в любом случае вечером. — Да, поедем часам к семи, — Сережа закрывает крышку ноутбука и довольно любуется тем, как Лера чуть вздрагивает и тяжелее дышит под незамысловатыми прикосновениями Олега. — Ма шери, у тебя есть платье? — Какое-то есть, — Лера явно рассредоточенна, ей трудно собрать мысли в одно под пальцами Олега. — Какое-то есть, — передразнивает Сережа и подпирает голову кулаком. — Олеж, поедем выберем Лерочке платье. — Сереж, ты куколку новую нашел или что? — Олег оставляет ласковый поцелуй на шее Леры. — Платьица и ленточки выбирать ей будем? Они беззлобно препираются еще пару минут, но Сережа в этом споре выигрывает — он всегда выигрывает, когда Олегу слишком лень спорить. Лера так и вовсе, кажется, тихо дремлет, прислонившись головой к плечу Олега. Сережа только качает головой, глядя на нее, и они вместе относят ее в кровать. — Пусть поспит, — улыбается Сережа и тычется губами в висок Олега, как щенок, требующий ласки. — А ближе к вечеру разбудим, когда поедем в ресторан. — А сейчас в магазин? — с глубоким вздохом обреченно спрашивает Олег. — В магазин, — радостно подтверждает Сережа. В магазине они с энтузиазмом снова спорят о выборе платья. Сережа предлагает, на взгляд Олега, совсем уж безумные варианты — особенно этого его любимого фиолетового цвета, а фасоны заставляют голову Олега кипеть. Сережа соглашается на что-то простое, только когда Волков тычет ему в нос фотки Леры и говорит о том, что Валера, между прочим, сама фанатка чего-то незамысловатого, и ей может быть некомфортно в вычурных сережиных нарядах. Они сходятся на простом черном платье до лодыжек, без бретелек и рукавов, Олег ловко и безошибочно подбирает лерин размер — он давно научился определять такое на глаз. Продавщицы смотрят на них озадаченно, когда они выбирают чулки, но за такие деньги они должны стоять и петь гимн СССР, если Сережа им прикажет. Олег с упорством, заслуживающим лучшей цели, достойно отбивался от всех поползновений Сережи в сторону примерочных и игнорировал его томные глаза, но чувствовал себя до одури молодым и счастливым. Лера так плотно и так естественно вошла в их совместный быт, словно была с ними всю жизнь. Им всегда казалось, что им двоим никто не нужен — да и зачем, столько времени вместе, прошли огонь, воду и взрывчатку, прошли психушки и тюрьмы, обои вместе выбирали, шкафчики и постельное белье, прошли подвал, рыдания Сережи и коротко обкромсанные рыжие пряди. Им никто не был нужен, а потом случилась Лера. Лера смотрела своими огромными карими глазами и слушала. Целовала, и губы ее трепетали от невыносимо медленных поцелуев, и она шумно выдыхала в рот, когда ее плечи накрывали сильными руками. Лера понимала и принимала. Лера была тем, что нельзя объяснить словами — да и как объяснить, если слова всего лишь картинка, отпечатанная на старом принтере, а Лера живая, из плоти и крови, теплая, только коснись кончиками пальцев. Она почти не плакала — не так, как плачут обычно. Она рыдала, когда рассказывала им о том, что произошло давным-давно, рыдала остервенело, задушенно в свои ладони, выла по-волчьи, почти кричала сорванно, но не плакала. Она злилась иногда. Она чертовски хорошо умела злиться. А еще смеялась — у нее всегда была широкая улыбка, обнажавшая крупные белые зубы, она ее не стеснялась, когда хохотала в голос, ее полные губы растягивались в стороны, так забавно и красиво, а смех был громким, раскатистым, она искренне давилась хохотом и очаровательно повизгивала, когда Олег в сотый раз рассказывал анекдот про Штирлица и дуло. После первого раза она долго не поднимала ту тему. Молчала, смотрела на них украдкой. Олег с Сережей все видели — и не давили. Сережа даже не заигрывал ничуть, он не позволял себе прикасаться больше обычного, только ждал, пока она сама сделает выбор: поднимет голову однажды от конспекта, так сильно сожмет карандаш в длинных пальцах, что он звонко хрустнет в ее руке, и скажет тихо: — А вы можете сегодня… ну, как в прошлый раз? Они отнесли ее на кровать. Она была очень легкая. В тот раз все вышло дольше, и они хотя бы все разделись — трудно было удержаться от соблазна зацеловать и искусать ее всю, мягкую, белокожую, сильную, когда она смотрела завороженно на то, как Олег стягивал майку и помогал Сереже расстегнуть пижаму. Они не торопились. Лера смотрела на них из-под ресниц, сглатывая в горле отчаянно колотящееся сердце, смотрела на то, как они наклоняются над ней. Сережа поцеловал ее затаенно, мягко, а потом провел по кромке лифчика кончиком пальца. — Хочешь, чтобы мы сняли? Лера торопливо кивнула, потянулась снять сама, ее остановил Олег, перехватил руки за запястья, притянул к губам, поцеловал. Сережа расстегнул лифчик, вздохнул восхищенно, прижался губами, и она ахнула, когда его губы сомкнулись на соске. Он лизнул осторожно, самым кончиком, взглянул на нее снизу вверх восторженно, а потом еще и еще, язык двигался торопливо, мягко, обводил и гладил. Она зажмурилась, помнила только, как Олег гладил ее по щеке, и она знала, чувствовала — он смотрит. — Как хочешь сегодня, Лерочка? — спросил Сережа, положив обе руки ей на грудь, сжал легонько. Лера сглотнула, чувствуя себя последней дурой — она не знала, как хочет, она не знала, что ей позволено, что будет хорошо, от чего не будет больно. Олег потянул Сережу за плечо, вжался губами в его висок. — Мы решим сами, — сказал и улыбнулся ей, и она благодарно выдохнула. В тот раз она больше смотрела на то, как они ласкают друг друга. Несдержанно, жадно, как они были голодны друг до друга — даже после стольких лет. Лера смотрела и чувствовала, как внутри становится жарко и стыдно от того, как Олег кусал Сережу за шею, рычал, и как его длинные пальцы толкались в Сережу, а тот ломко прогибался в спине, двигая бедрами навстречу, смотрел на нее своими синими глазищами, притираясь щекой к прохладной постели. Он был таким уязвимым, таким хрупким, волосы эти рыжие падали на мокрый лоб, и слезы в глазах, такой чувствительный, такой тонкий… Она лежала, даже не посмев раздвинуть бедра, только гладила грудь и шею, и внизу нарастало мучительное, горячее, лихорадочное, ей хотелось коснуться себя, но так страшно было сделать это под их взглядами. Когда Олег вошел, Сережа всхлипнул сдавленно, и она рванулась к нему, припала губами к губам, даже не целовала, только дышала и, вплетясь пальцами в его волосы, массировала и изредка легонько тянула, и тогда он тонко стонал в ее ладонь. У Олега был темный взгляд — она никогда его таким не видела, не с ней, но то, как он брал Сережу, завораживало. Столько власти, столько силы, столько желания, и Сережу возило по простыням, его глаза закатывались, он ахал в такт мощным толчкам, и Лера закусывала губы от желания коснуться их или себя. Они довели ее вдвоем, уже после того, как Сережа кончил с громким, почти рыдающим стоном, после того, как Олег закончил рукой и излился на его узкую спину. Сережа не позволил ей возразить — подтянул ее, возбужденную и растерянную, наверх, помог встать так же, как он, а потом Олег скользнул под нее как-то плавно, а сережины руки легли ей на бедра и заставили опуститься. Лера помнила, как всхлипывала и звала их обоих, а Сережа целовал ее плечи, шею, щеки, пальцами потирал соски, не давая ссадиться с языка Олега. Да и Олег бы не дал, он держал ее крепко своими большими, мощными ладонями, ввинчивался внутрь языком, упруго, твердо, пока Сережа шептал ей на ухо о том, какая она молодец, какая она громкая, красивая, знаешь, ма шери, ты у нас такая красивая, такая чудесная, вот умничка, давай, я вижу, как дрожат бедра, кончи для нас, Лерочка, вот так, да, молодец, умничка наша… А на следующее утро она сгорала от стыда, уткнувшись в кружку с чаем, потому что — господи-боже, она сидела на лице у Олега, а Сережа, с мрачным видом сербающий кофе, заявил, что вообще-то Олегу нравится, когда сидят на лице. Олег треснул его полотенцем, а потом сцеловал румянец с ее щек и кончиков ушей. Все вышло как-то само — она шла им навстречу, запинаясь и покачиваясь, как тростинка на ветру, а они ловили ее у самого края, подхватывали раз за разом, не давая упасть, показывали, как нужно и как правильно. Лера думала, что такого не бывает, но оно было. Ее любили. Так сильно и ласково, терпко, что плавилось и таяло что-то в груди, где, казалось, уже все навсегда подернулось ледяной коркой. — …Я думаю, что Галатею оживила не Афродита, а любовь Пигмалиона к искусству, ну, ты понимаешь, — Лера закусила кончик ручки и откинула голову на подушку. — Знаешь, как в тех сказках, где сила любви сама по себе растопляет осколок в сердце Кая и оживляет Мертвую Царевну. Это ведь сказка о Спящей красавице почти, только тут она была изначально неживая. Сережа рассмеялся из своего кресла, сдвинул ноутбук. — Может быть, ты имеешь в виду, что любовь к женщине в Древней Греции была презренна, а любовь к искусству — почитаема, и в первую очередь Пигмалион видел в Галатее произведение искусства, которое любил, а не женщину? И потому его любовь так высоко оценилась Афродитой? — Возможно, — Лера перевернулась на живот и скрестила лодыжки. — По факту, это вопрос той же сексуализации. Он видел в ней больше, чем женщину, больше, чем тело, что в Древней Греции было в принципе не так распространено, потому что любовь к женщине стояла где-то на уровне с хобби. Сережа задумчиво почесал кончик носа. — То есть, в мифе о Пигмалионе не лежит идеализация и желание сделать женщину «под себя»? — Может, и нет, — Лера посмотрела на него и пожевала губу. — Может, в его основе лежит, наоборот, куда более глубокое и почтительное отношение к женщине, чем было принято в то время? Олег постучал кончиками пальцев о косяк двери, привлекая внимание, поймал два взгляда, карий и синий, улыбнулся. — Сережа, нам надо сделать заказ на патроны, разборки с теми наркоторговцами неплохо так подорвали количество, — он присел на край кровати, погладил Леру по плечу, скользнул пальцами на спину. Под подушечками он почувствовал ее острые позвонки, их можно было бы сломать одним сильным нажатием. Он погладил их и царапнул чуть-чуть, чтобы потом наклониться и поцеловать прямо через ткань. Она вздрогнула от упоминания оружия, но не отвела взгляд. Олег с трудом сглотнул и протолкнул глубже ком вины от того, как она привыкала к их жизни — он ничего другого для себя не хотел, Сережа тем более, а вот у нее все могло быть хорошо, она могла просто закончить вуз, найти парня, выйти замуж и жить, жить спокойно и тихо. Олег смотрел, как солнце путается в светлых волосах Леры, как оседает на молочной коже Сережи, ласкает веснушки, и они одновременно подняли на него глаза, полные такой любви, такого тихого, счастливого покоя, что ему стало больно и тесно, захотелось разрыдаться и закричать от того, сколько чувств вдруг затеснились в расстрелянной однажды груди. Они смотрели на него так, что он почувствовал — любят, нужен, так смотрят люди, когда им нечего скрывать, когда внутри мирно, больше нет бомб, больше не взрываются катакомбы и не рушатся города, потому что внутри что-то неуловимое, ласковое. Как рисунок на мокром стекле детдомовского окна. Сережа любил водить пальцем по запотевшим стеклам — рисовал сердечки и хуи, иногда зверят. Олег зачарованно дышал на окно, чтобы рисунки подольше оставались и не исчезали. — Закажи, — просто сказал Сережа. — И иди к нам. Поваляйся с Лерочкой, я тоже сейчас закончу. Олег почувствовал, как в груди что-то снова стиснулось — и разжалось. И он снова смог дышать. Второй раз случился, когда Лера едва смогла выбраться с задания — они не просчитали количество, она сунулась, невзирая на их предупреждения, отключив наушник, в принципе, накосячили все, и когда они приехали домой, Олег только открыл рот, чтобы выдать порцию заслуженных пиздюлей, как в старые добрые — раньше он так отчитывал Сережу, когда он с головой на пару с Птицей бросался в любую совершенно безнадежную авантюру — как Лера приникла к его рту в отчаянном поцелуе. Она больше кусалась, чем целовала, а пальцы не гладили по плечам, а царапали и пускали кровь. Олег подхватил ее за талию — перепуганную, закаменевшую от пережитого страха, взвинченную от адреналина, стистнул в стальных руках, не давая трепыхаться, а Сережа подошел сзади и поцеловал в ледяной от ветра загривок. Они ввалились в спальню комом рук, ног и переплетенных тел, Лера тяжело дышала им в губы, глаза у нее были огромные, испуганные и влажные. Сережа старался компенсировать резкость Олега — Волков перепугался не меньше, чем Лера, поэтому вцепился в нее мертвой хваткой, повалил на кровать, навис над ней, большой и горячий, глаза у него были темные, почти бешеные. В эти секунды Лера способна была поверить, что этот человек выполнял приказы Разумовского без нареканий, что убийство людей для него были сущей ерундой и развлечением. Он и вправду был волком, который способен без колебаний разрывать глотки. — Тише, тише, Олеж, легче, — шептал Сережа, поглаживая его по спине. — Не пугай девочку. — Она сама нарвалась, — рычал Олег, прихватывая Леру зубами за ухо. Она была распята под ними, но отвечала на поцелуи жадно, отчаянно, цеплялась за обоих, стараясь уцепить себе еще тепла, стараясь почувствовать, что она живая, целая, что они ее не бросили, что ее глупое безрассудство, что ее идиотская храбрость не стоила ей жизни, что она все еще способна дышать, чувствовать их руки на себе, целовать и жадно, во всю грудь жить. Олег, как и в прошлый раз, спустился ей в ноги, укусил за бедро, остро и сильно, так, что она вскрикнула и почувствовала, насколько мокрая. Адреналин бушевал в крови, и ей показалось, что она кончит сразу же, мгновенно, едва Олег прошелся широким мазком по ее клитору. Но он делал это иначе, чем раньше — порыкивал от удовольствия, слизывая смазку с ее бедер, кусался и не давал дергаться, удерживая ее бедра сильными пальцами. Она трепыхалась в его руках, пока он толкался языком внутрь, трахая ее коротко, ритмично, пока Сережа безжалостно и жестко потирал пальцами клитор, выцеловывая ее шею. Она уцепилась за плечи Серёжи до белых пятен на его коже, задыхаясь, простонала ему в губы: — Мне так нужно… Сережа, Олег… Пожалуйста… Ваши пальцы… Внутри, мне так нужно… Сережа поймал эти слова, слизнул их с ее губ кончиком языка, перехватил темный и яростный взгляд Олега. — Что думаешь, Олеж? — протянул мурлычаще. — Подай смазку, — коротко отозвался Олег, удовлетворенно улыбнувшись. Лера содрогнулась от его жесткого оскала, не зная, чего в ней больше — предвкушения или страха. Будет больно, — подумала она, зажмурившись. Ничего страшного, совсем недолго, они же говорили, что не хотят причинить ей боли, значит, постараются, но все равно будет, надо потерпеть, просто сжать зубы и потерпеть… — Давай ты, Сереж, — слова Олега вывели ее из мыслей, и она открыла глаза. Его голос дрожал от неутоленного возбуждения, страха за нее, ярости, и вместе с тем — неудержимой нежности. И она, повинуясь этой нежности, раздвинула ноги шире, согнула в коленях, со стыдом открывая всю себя на обозрение, и Сережа перенял из рук Олега смазку, погладил Леру по лицу. — Не бойся, ма шери, — он поцеловал ее в уголок губ. — Будет приятно, мы не сделаем больно. Ее тело расслаблялось, доверившись, Сережа устроился между ее ног на коленях, до сих пор в брюках и расстегнутой пижонской рубашке, и ее сердце стиснулось от острого приступа любви к нему. Олег сел рядом, поцеловал ее за ухом, одну руку положил между бедер, чтобы нащупать клитор и потереть ласково, заставляя содрогнуться от удовольствия. — Сережа умеет, он сделает все правильно, — его хриплый голос успокаивал Леру, она кивнула коротко, разрешая. Бездумно следила взглядом, будто бы со стороны, как Сережа выдавливает из тюбика смазку на свои тонкие, длинные пальцы, а сердце колотилось в горле. Ей хотелось, до одури хотелось почувствовать их внутри — не для удовольствия, а потому, что хотела ощутить это единение, почувствовать, что она здесь, с ними, что она жива. Если бы не близость смерти, вряд ли бы она решилась — слишком свежим было еще напоминание о том, как больно было чувствовать того внутри, сколько было крови, как все жгло и тянуло еще столько дней спустя. Она почувствовала, как прохладные пальцы Сережи погладили мягкое, нежное, горячее. И она уже была мокрой — от напора Олега, от его поцелуев с привкусом крови, от его языка. От нежных поцелуев Сережи и его ласк. Олег взглянул ей в глаза — и она увидела на дне зрачков бережную, тихую любовь как обещание. — Мы обо всем позаботимся, — прошептал он, чуть прикусив ее за ухо. — Можно? — Да… Да, — сглотнула она. Бедра напряглись в ожидании вторжения, Лера перестала дышать на секунду, но Сережа скользнул пальцем внутрь осторожно, медленно, всего на фалангу. Она сжалась и откинула голову и не сразу поняла, почему внутри стало так приятно и тесно. Не больно. Совсем. Только жаркое, непонятое еще ею ощущение заполненности, от которого она почти испуганно ахнула. Ничего страшного не произошло, но стало тепло и сладко, туго-туго. — Какая ты узкая, Лерочка, — прошептал Сережа и потерся щекой о ее колено. — Не больно, хорошая? Она выдохнула, постаралась прислушаться к ощущению внутри. — Нет… Вроде как нет, чуть жжет, но… Даже приятно, — проговорила, стараясь не зажиматься. — А что именно приятно? — голос Олега прокатился по ее телу мурашками. Она почувствовала, как щеки заливает румянец, внутри ширилось и росло возбуждение, несмотря на дискомфорт. Возбуждало все, на самом деле — и мозолистые подушечки пальцев Олега на клиторе, которые ласкали неторопливо, не давая сбиться с мысли, и шепот, распаляющий кровь, и палец Сережи внутри. — Наверное, то, что я чувствую, что внутри меня что-то есть, — прошептала она, закрывая глаза и позволяя себе откровенность, несмотря на то, что внутри все жгло стыдом. — Сама мысль… То, что Сережа… внутри, и что во мне… много… Сережа почувствовал, как и без того отвердевший член дернулся в тесных брюках. Он перевел взгляд на Олега и увидел в его глазах отражение своих чувств — Лерочка в своей открытости, в своих смущенных словах, распятая перед ними на кровати, доверившаяся и такая искренняя, заводила до дрожи. — Так тебе нравится чувство наполненности, ма шери? — промурлыкал Сережа, оставляя невесомый поцелуй на ее колене. — Тебе нравится, что внутри тебя тесно даже с одним пальцем? Лера вспыхнула и задохнулась от затопившего возбуждения и стыда — Сережа доставал из нее то, что томилось и пряталось слишком давно, чего она так боялась и так ненавидела в себе. Ей нравилось, нравилось, он был тысячу раз прав, он смотрел вглубь, не позволяя правде ускользнуть среди ее масок и ярлыков, которые она старательно клеила на свои чувства, он знал, куда бить, он знал, от чего между ее бедер так мокро, а щеки вспыхивают удушливым стыдом. Она топила в себе эти чувства после того, что произошло, она не хотела вспоминать, что в ней было слишком узко, чтобы она могла вытерпеть чужой член, пускай даже и вот так, пускай даже и на асфальте около мусорных баков — будь она такая, как все девчонки, она бы смогла, если бы не то, как в ней узко, если бы она была нормальной, то ей бы было не так больно, если бы… — Валер? — Олег поцеловал ее в скулу, погладил по плечам. — Все хорошо? Она сжалась на пальце Сережи, прошептала: — Да, да. Потому что нужно идти до конца, она же сильная, она справится, она должна всегда справляться, она же сможет. Лера всегда была сильной — самой сильной, иначе никак, иначе не выжить. А потом вспомнила ласковый голос Сережи, объятия и поцелуи Олега, вспомнила, как они просили ее быть честной, и не смогла: — Нет, пожалуйста, выйди, — замотала головой и зажмурилась. Они оказались рядом мгновенно — обняли ее с обеих сторон, натянули одеяло. Зашептали что-то успокаивающее и теплое, поцеловали в пылающие скулы. Она позволила себе потеряться в этих словах и ласках, укрыться от смущения на несколько минут, и только после того, как Сережа с Олегом принесли ей горячего чаю, щедро плеснув туда ликера, Лера сказала, сжимая ледяные пальцы на кружке: — Мне стало слишком стыдно, — она не смогла поднять взгляда и только наблюдала, как кружатся чаинки в чашке. — Мне правда… правда было хорошо, и я очень хотела дальше, но я не выдержала. Сережа погладил ее по руке, склонился поближе. От него пахло каким-то цветочным гелем для душа и порохом. — Ничего, Лерочка, ничего страшного, — его голос стал ниже, мягкий, успокаивающий, почти отцовский. — Это нормально. От чего стало так стыдно? Лера почувствовала, как щеки обжигает румянец и уткнулась в шею Олега, не давая им смотреть на себя. Тот провел тяжелыми руками по ее спине, утихомиривая дрожь, поцеловал в висок: — Валер, расскажи. Она рассказала. Рассказала, как лежала еще минут десять на ледяном асфальте, как натягивала на себя штаны и боялась посмотреть вниз, потому что ей было больно двигаться, она чувствовала, что увидит там кровавое месиво. Когда встала, всхлипывая от боли, почувствовала, как потекло по ногам, как белье промокло насквозь. Рассказала, как тряслись ее руки, когда она закрывала дверь в ванную — родителей не было, но ей хотелось спрятаться, запереться, свернуться в комок. Мама приехала на следующее утро. Сидела на кухне, разбавляла кофе молоком и привычно суетилась — а Лера стояла в дверном проеме, смотрела на нее, чувствуя, как туго она спеленала себя внизу, чтобы ничего не просочилось. Рассказала, как ей хотелось тогда сесть напротив и сказать: мамочка, мама, меня изнасиловали. Но она смотрела в ясные карие глаза матери и никак не могла. Может, потому что боялась, что услышит совсем не то, что нужно было ей в тот момент. А потом были многие месяцы ненависти и вины. Самообороной начала заниматься именно поэтому, но никто не знал. Она лежала в постели по ночам, глядя, как тени скользят по потолку и думала, что с ней что-то не так, потому что она могла бы принять без боли, она могла бы расслабиться, было бы лучше, и она слишком ясно помнила, как он резко, грубо двигался внутри. Рассказала о том, что ей стыдно. Как она смеет получать от этого удовольствие, если ее драли на асфальте около мусорных баков, как шлюху, и она была слишком узкой, чтобы ей не было больно, а теперь ей нравится то, что внутри нее тесно, горячо, как ей может нравиться то, что она так туго сжимается на сережином пальце? Сережа прижал ее к себе, а Олег долго-долго целовал в макушку и баюкал, пока ее не перестало колотить. Она сама потом настояла, чтобы продолжили. Сережа заласкал ее словами, Олег — языком и пальцами снаружи, пока она текла и билась в его руках, запрокидывая голову, сминая в руках простынь и просила о большем. Хуже было только в следующий раз. Когда Сережа не рассчитал. Зажал ее между стеной и собой после тренировки, — пока она еще не успела натянуть на себя старый свитер, пока она еще в мягких тренировочных штанах, пока по шее еще бежали капли пота, а на груди и щеках расползался румянец. Он тяжело дышал, видно, наблюдал за тем, как они с Олегом борятся, наблюдал и заводился, Лера почувствовала, какой он горячий, какой твердый, как он вжимает ее в стену всем телом — он ничего не сделал, просто смотрел на нее жадным взглядом, притиснулся бедром и членом, который чувствовался сквозь тонкий шелк его пижамы, и Лера вдруг застыла. Замерла, как кролик перед удавом, в горле стало сухо, в глазах мутно. Она различала его рыжие лохмы перед собой, его губы, медленно раскрывавшиеся в словах, но голоса не слышала — в голове зазвенел отчаянный, громкий крик и клекот голубей. Крик был похож на смерть, такой же до одури пугающий, кто же так может кричать? — мертво подумала Лера, не понимая, что слышит свой собственный крик в голове. Она в один момент перестала быть собой — взрослой, собранной, сильной, той самой, которая упорно тренируется, которая с легкостью отбивает и наносит удары, которая может себя защитить, она снова стала той девочкой с тонкими руками, маленькой и тонкой, волосы светлые в нелепом хвостике, пальто на вырост, маленькие каблучки, которые купила мама в ответ на слезные просьбы, — мама ну пожалуйста ну у всех в классе уже есть я буду осторожной мне же уже шестнадцать я же взрослая ну мама мамулечка пожалуйста. Лера снова стала девочкой, которая не может себя защитить, и руки Сережи на ее плече и талии вдруг обожгли страшным, невыносимым отвращением и тошнотворным предвкушением ужаса. Лера слышала глухие удары своего сердца в ушах и у нее не хватало сил удивиться — заледенелая, помертвевшая, она слышала биение сердца и думала, как оно может биться, если Лера давно там, внизу, шесть футов под землей. — Сережа! Олег оказался рядом одним выверенным, резким движением, у Олега были встревоженные и серьезные глаза, Олег рванул его за плечо, почти отодрав — Лере показалось, что вместе с ее кожей — пальцы Сережи от нее. Олег вдруг встал на место Сережи, прижал ее к себе, тепло, правильно, безопасно, и Лера почувствовала, как его грудь и широкие плечи ходят ходуном от прерывистого дыхания, почувствовала, как пальцы его, грубые пальцы наемника, гладят ее тонкую спину, она не могла сосредоточиться, она все еще слышала свой крик в ушах, и сердце долбило в висках паникой, и она вдруг вжалась, вцепилась в Олега, как утопающая, ногти вогнала в его плечи, не давая отстраниться. Он что-то говорил, но она не слышала, только дрожала и дышала — пыталась дышать, загнанно, отчаянно, и вдох оказался подвигом, когда Олег поднял ее лицо за подбородок, и он смотрел ей в глаза, и в его губах была горечь и тревога. — Лерочка? Валер, давай, надо дышать, надо дышать, хорошая, все в порядке, ты дома, слышишь меня? Лера, давай, черт бы тебя побрал, сосредоточься, все хорошо, ты справишься, давай, просто Сережа идиот, слышишь, все хорошо, я здесь, я рядом, ты в безопасности... Лера слышала, и глаза ее, загнанные, стеклянные, бездомные глаза наполнялись слезами медленно, слезы потекли по щекам, а она все смотрела неотрывно в глаза Олегу, пытаясь впитать в себя его защиту, его силу. Он успокаивал тогда ее медленно, как перепуганную, взмыленную лошадь, вставшую на дыбы. Где-то на переферии сознания и взгляда маячил Сережа — испуганный, кажется, еще больше, чем она, но понимающий, что сейчас его вмешательство только навредит, а Олег все говорил и говорил, ласково, почти убаюкивая. Она слушала его, прижималась к его груди и дышала ритмом его сердца, а потом вдруг проговорила почти беззвучно онемевшими, помертвевшими губами: — Почему мне никто не помог? И разревелась — позорно, как маленькая, разревелась и опустилась на пол, поджав под себя ноги, обняла свои коленки, и остервенелые ее всхлипы, пронзительно громкие, надрывные, рвали тишину в клочья. Она прижала запястье ко лбу, зажмурилась, пытаясь утихомирить слезы, но они не иссякали, и она выла, покачивалась, и рыдания все рвались из груди, девчоночьи, слабые, громкие и беспомощные, по-детски обиженные. Всхлипы раздавались в тишине двора, эхом отскакивали от домов, из которых никто не вышел, когда она кричала, когда она была распята на этом асфальте под чужим горячим телом, всхлипы были в молчании матери, всхлипы заставляли треснуть кафель в ванной, в которой она сидела одна, боясь быть слишком громкой, всхлипы дрожали в насмешках одногруппников и парней, всхлипы умоляли о помощи хоть от кого-нибудь, ну пожалуйста, ну пожалуйста, почему я должна была справляться с этим в одиночку, почему я должна была сама принять на свои плечи эту боль, почему я должна была нести этот крест, легший на мою спину вкривь и вкось, если больше всего на свете мне хотелось, чтобы кто-нибудь сказал, что это не я виновата, что я больше не буду одна, что меня закроют собой и никогда больше моим рукам не придется бессильно скрести по чужой коже, пытаясь скинуть с себя эту страшную, мокрую, потную тяжесть. И она твердила между рыданиями, захлебываясь, твердила слова будто в забытьи, всхлипывала в своем беспомощном отчаянии: — Я же не виновата была… Не виновата… Я же боролась, я же пыталась!.. Почему… Почему… Почему они все предпочли делать вид, что ничего не было?.. Олег опустился к ней. Прижался губами к макушке и качал, баюкал, шептал: — Мы будем рядом, мы тебя защитим, все будет хорошо, родная, маленькая, все будет хорошо, ты больше не будешь одна… И Лера качалась вместе с ним, выла в голос, плакала жалобно, как птица перелетная, держалась крепко, не зная, куда же эту боль выплеснуть, чтобы она наконец перестала драть ее по ночам на клочки. Они так и остались там — в этом зале для тренировок, у стены, пока она затихала, опустошенная и измученная. Сережа подсел осторожно, сдул со своего лица пряди, робко коснулся ее плеча. Она накрыла его узкую красивую ладонь своими пальцами и до боли сжала. Лера и не запомнила, сколько они так сидели, она потеряла счет времени — вцепившись в плечи и руки, втроем, сломанные и обретшие, пронизанные болью и любовью друг к другу.

***

Они входят в квартиру уже к вечеру, когда сумерки тихо скрадывают острые углы предметов и мажут тени по лериному лицу. Волосы, разметанные по подушке, приоткрытые полные губы, дрожащие ресницы. Сережа не сдерживает восхищенного вздоха — он всегда был эстетом, но ведь эстетика не в совершенстве, а вот в этом, почти тусклом, неярком очаровании длинных, сильных пальцев, развороте тонких плеч, неровном контуре губ. В очаровании блестящих, темных глаз — стоит сказать что-то колкое, как они вспыхивают пламенем, Сережа думает, что их Лерочка могла бы спалить Питер своим этим взглядом, не понадобилось бы никаких огнеметов. Олег садится на постель, медленно проводит кончиками огрубевших пальцев по ее голому плечу. Она тихо выдыхает в подушку и натягивает одеяло выше. — Валер, просыпайся, — он оставляет поцелуй на ее виске, прикусывает легонько за ухо. Лера недовольно фырчит. — Ма шери, вставай, у нас планы на вечер, — нараспев произносит Сережа, скользит по постели, прижимается губами к ее щекам. — Давай-давай, будь паинькой. Она открывает глаз, чтобы метко стукнуть его ладошкой по лбу и закрыть глаз обратно. Олег смеется почти до слез от ошалелого, возмущенного лица Сережи. — Валерия! — голос у Сережи громкий и такой неподдельно обиженный, что Олег почти кашляет от смеха. — Что за поведение? Ты совсем одурела что ли? — Нет, — бормочет она, крепче подминая под себя подушку. — Я не одурела, я Лера. — Приятно познакомиться! — орет в сердцах Сережа и вылетает из спальни. Олег почти хихикает бесстыже, но все же забирается большой ладонью под одеяло, чуть треплет Леру за плечо. — Валера, ты Сережу обидела, — журит ее, поглаживает, мягко расцеловывая щеки. — Я понимаю, что ты хочешь спать, но у нас были планы. Или тебе расхотелось в ресторан? — Нет, — она так легко и естественно обвивает его шею длинными, гибкими руками, потирается об него спросонья, что у Олега екает сердце. — Я очень хочу с вами, но я так страшно хочу спать… Олег улыбается, прижимается к мягким, приоткрытым губам, целует, в ее теплый рот проскальзывает кончик его языка. Лера отвечает, не открывая глаз — что с нее взять, студентка медицинского же, — тихонько стонет в поцелуй. Олег подхватывает ее на руки и несет в душ. Знает же, что без этого она никак не проснется. Может спать хоть двадцать часов без продыху, если никуда не надо, зато когда поспала три часа, но на утро в универ — она сама себя поднимает по первому звонку будильника, бредет в душ с полузакрытыми глазами, натыкаясь на углы и стулья, а после душа всегда бодрая и собранная, как будто с иголочки. Когда они выходят из душа, встречает их недовольный взгляд Сережи. Обиженный просто смертельно — Олег прикидывает, сможет ли он отделаться малой кровью или придется все-таки надевать костюм в ресторан. — Я вам чайку сделал, — у Сережи такой голос, что Олег опасается за этот чай, вдруг Сережа туда подмешал мышьяка. И со вздохом смиряется — придется надевать и костюм, и галстук. Впрочем, Сережа быстро меняет гнев на милость, когда они покорно складывают свои головы у ног победителя. Олег целует его жадно, голодно, трется носом о его щеку, будто большой виноватый волк, а Сережа добродушно принимает такие извинения. Щебечет что-то об одежде и аксессуарах, Лера на середине перестает его слушать и только любуется, как движутся его губы, забавно морщится нос и вздергиваются брови. Платье они надевают на нее в четыре руки — Лера не сопротивляется, только шумно выдыхает, поймав белыми пальцами богатую и тяжелую ткань. Бархат качественный, явно дорогой, а Лера еще не научилась принимать такие подарки. Но их взгляды того, наверное, стоят. В ванной она красит глаза темными тенями, подводит густо, делая их еще больше. В зеркале отражается будто фарфоровая кукла — кожа белая, глаза темные и огромные, блестящие, все углы и изгибы тела как отшлифованые. Лере нравится. Она повинуется минутному желанию и даже укладывает волосы так, чтобы пряди у висков завивались, ее маленькая шалость в дань кокетству. Лера такое не носила и не любила — раньше. Казалось, будто она выставляет себя напоказ, а выставлять-то и нечего, казалось, что она лишняя, что все смотрят и смеются над ее попытками казаться красивой. Сейчас она знает, что она красивая — будь то вечернее платье, пижама или старый свитер. Сейчас она знает, что любить ее будут — любую, голую, одетую, зареванную, обиженную. Лю-бу-ю. Они берут ее за руки, помогая встать на каблуки. Они невысокие, но им нравится о ней заботиться. Чулки Сережа надевает ей сам — бережно раскатывает по стройной щиколотке тонкую ткань, устраивая кружево на сильном бедре. Лера завязывает Олегу галстук и поправляет запонки на манжетах Сережи. — Стыд и позор, — ругается Сережа, когда они выходят на улицу. — В таком виде только гулять, господи, что ж вы как дети малые. А Олег с Лерой наотрез отказываются садиться в машину — они тянут Сережу за собой по улице, припорошенной снегом, снежинки оседают на его меховом воротнике пальто и рыжих волосах. Бредут, смеются заливисто, переплетая пальцы, на улицах только редкие машины и компании шумных студентов, которые тоже, видно, сессию сдали. Они втроем идут, разговаривают взахлеб, перескакивая с темы на тему — Олег с Сережей пьют любовь и веселье Леры до последней капли, впитывают ее смех, ее молодость, ее жизнь, которой им часто так не хватало. Ее пламя — то самое, что пытался найти Сережа и нашел только сейчас. Они видят, как Лера улыбается широко и открыто, как ее глаза сияют, и как смех сползает с ее губ, когда она видит своих однокурсников. Такая же компания молодежи, как и все другие, вот только Лера сглатывает и запахивается в пальто, будто пытаясь скрыть это платье, торопливо убирает пряди за уши, чтобы никто не заметил, как они трогательно завиваются на висках. Ей хочется спрятаться, исчезнуть, потеряться — она ведь мышь серая, вечно уставшая, вечно хмурая и злая, так какое право она сейчас имеет так беззаботно смеяться, если губы у нее неровной формы, какое право она имеет надевать это платье, если ее бедра не плавные и соблазнительные? Какое право она имеет чувствовать себя красивой, если на деле — только незаметная, усталая тень? Сережа ловит ее мгновенно потухающие, почти испуганные глаза. Переглядывается с хмурым Олегом, который при чужих моментально входит в режим телохранителя — старая привычка, но выглядит очень угрожающе. Сережа встает напротив Леры, заглядывает ей в лицо: — Не бойся, — шелестит мягко, а его длинные чуткие пальцы скользят по воротнику ее пальто, распахивая, обнажая ее сильную и стройную фигуру. — Ты восхитительна. Лера давится морозным воздухом и опускает веки. Сережа галантно предлагает ей локоть. Олег берет ее под руку. — Дорогая, — ухмылкой Сережи можно резать стекло. — Расслабься и получай удовольствие. Они идут навстречу компании так, будто Леру не колотит озноб — и не от ледяного ветра. Она кажется себе маленькой, смешной и глупой-глупой. Как мартышка, нацепившая цацки. Неловкая, неэлегантная, плебейская косточка, рабочий класс. И она едва давит в себе порыв зажмуриться, лишь бы не слышать этот грубый, разъедающий кожу смех. Вот только смеха нет. Однокурсники замирают, когда видят их, даже сигареты опускают. Сережа, как нарочно, склоняется к уху Леры, шепчет ей жарко: — Только посмотри на их лица, ма шери. Лица — потрясенные, такие глупые, что Лера едва не хихикает в голос от того, как рушатся ее страхи. Кто-то смеялся над ней раньше, а теперь она может смеяться. Долго-долго. Громко-громко, во все горло. Почти безумно, до слез в глазах. — Макарова, ты? — Ваня, парень с курса, делает шаг вперед синхронно с Олегом, который молча оттесняет Леру к себе за спину. — Знакомы? — и вздергивает бровь так, что Лера внутри визжит, как маленькая девочка. Ваня тушуется и прячет глаза, пока за его спиной шепчутся и обиженно закусывают губу девушки. Лера Макарова-то, где это видано, чтобы такая, как она, отхватила двух таких мужчин? Не мальчиков с потока, не даже универского препода, а вот этих — холеных, опасных, с привкусом пороха и дорогого виски на губах? — Я… Мы с Леркой учимся вместе, — Ваня старается не трусить, хотя от взгляда Олега мурашки по коже. — Мы… Мы просто поздороваться, да. — Лерочка, — голос у Сережи сладкий, медовый, от такого голоса сбежать бы на край света, но сердце Леры почти поет. — Знаешь их? И Лера вдруг чувствует свободу. И тепло, несмотря на распахнутое пальто и тонкий капрон чулков. Она легко пожимает плечами, улыбается, откидывая волосы с лица: — Да, Сереж, знаю, все хорошо. Это Ваня, — она машет рукой, и девушки с курса почти взвывают, замечая кольцо с крупным камнем на длинных пальцах. — Олеж, не беспокойся так. Она поворачивает голову к компании, окидывает их всех равнодушным взглядом: — Вы простите, нам пора бежать, — покаянно прижимает ладонь к груди. — Хорошего вечера, ребят, рада, что встретились! Олег и Сережа реагируют мгновенно, подхватывая ее под руки, а она не оглядывается. Они идут молча, будто притихшие, умиротворенные. И через несколько улиц Лера прижимается головой к плечу Олега, крепко стискивая руку Сережи. Как благодарность. Как любовь. Потому что очень трудно не обращать внимания, трудно быть самой-самой сильной, трудно быть равнодушной к тому, что за твоей спиной не осуждают, а смеются — вот чем она была, всего лишь посмешищем. И Лера закрывала глаза, училась только, стиснув до крошева крепкие зубы, из сил выбивалась, чтобы доказать, что она сама может, что никто ей не нужен, что она сильная, сильная, сильная… А ей так хотелось, чтобы однажды кто-нибудь ее защитил. Как не защитили ни тогда, во дворе, когда чужая рука впивалась в ее губы, а голуби взлетали в темное небо от ее крика, ни тогда, когда семья влезла в долги, ни тогда, когда девчонки запирали в раздевалке за то, что любила играть с мальчиками в футбол. Она защищала себя сама. А сила ведь не в том, чтобы на себе все тащить, чтобы зубрить до кругов перед глазами, чтобы не позволять никому приблизиться. Сила в том, чтобы прийти, голову склонить и сказать — я так устала, знаете. И позволить чужим рукам держать тебя крепко-крепко. Третий раз случился, когда Сережа умотал по делам — черт знает, что там творилось, Лера старалась не вникать, потому что пока не была уверена, хочет ли. Она читала «Север и Юг» из коллекции Сережи, забросив ноги на кровать, исподтишка любуясь, как Олег листал какие-то видео на планшете. Его лицо было расслабленным и мягким, почти юным, она переползла к нему, прижалась лбом к плечу и почувствовала, как он машинально обхватил ее тяжелой, горячей рукой. Лере было уютно и тепло с ним, спокойно, особенно когда его шершавые, почти грубые пальцы начали бродить по ее плечу, поглаживая и касаясь. Он, наверное, даже не обращал внимания на свои движения, забывшись и сосредоточившись на экране, а она почувствовала, как жар расползается под кожей. С ним было совсем не так, как с Сережей — с Сережей любое прикосновение вызывало брызги электричества где-то в груди, а с Олегом напряжение нарастало медленно, заполняя все тело до самых дальних уголков. — Спать хочешь? — спросил Олег, почти машинально вплетая пальцы в распушившиеся светлые волосы. Лера помотала головой и шумно втянула в себя воздух — от Олега пахло его гелем для душа и приправами, которые часто оставались на кончиках пальцев. Она, повинуясь неясному порыву, отвела его руку, обвила запястье и губами прикоснулась к выступающим косточкам. Она почувствовала, как он вздрогнул, перевел на нее свой взгляд. Она вскинула глаза, не дала себе их отвести, смотрела в его бездну храбро, видела темные зрачки, видела, как губы сжались почти укоризненно, а она сидела, прижимая пальцы к губам, сердце бешено колотилось в горле. — Валер, — он склонил голову, его голос был совсем мягким, отцовским. — Ну и что это такое? Она опустила голову, почувствовав, как щекам стало жарко. Он глубоко вздохнул, отложил планшет и притянул ее поближе. — Может, лучше дождемся Сережу? — спросил он, не отводя руки от ее губ. — Мне казалось, тебе с ним… легче. Она помотала головой и почти улыбнулась. — Это не этими категориями меряется, — фыркнула, потерлась легонько, несмело об его ладонь щекой. — Я хочу сейчас… чтобы ты. Лица Олега она не видела, но его пальцы двинулись, погладили ее по губам, мягко надавили — и проскользнули в рот. Не напористо, всего на фалангу, оглаживая язык, но не толкаясь в горло. Она издала какой-то задушенный звук, села удобнее, уперлась ладонями между бедер, опустила голову, но огладила языком пальцы, не выпуская их изо рта. Олег довольно выдохнул. — Умница, — его вторая рука скользнула ей на бедро, погладила и осталась там, двигаясь по кругу, пуская по коже удушливый, мягкий жар. Лера вспыхнула, сдавленно всхлипнула, почувствовав, как становится мокро внизу, как хочется судорожно сдвинуть бедра. Он наблюдал за ней, она чувствовала его тяжелый взгляд на себе, но недолго — он вытащил пальцы, обеими руками вдруг приподнял ее, усаживая у изголовья, поддернул вниз, чтобы она улеглась. Накрыл ее всем телом и поцеловал, как умел только он — жадно, голодно, почти грубо. Олег спустился к ее шее, и она только и могла, что цепляться за его плечи и вскидывать бедра навстречу ему, а он стащил с нее пижамные штаны, оставляя в белье, и, не отвлекаясь от поцелуев, накрыл большой ладонью низ живота. Лера помнила, как она задыхалась, как судорожно ловила ртом воздух, пока он вдумчиво исцеловывал и кусал ее шею, а его пальцы гладили ее через ткань, по кругу, мягко и настойчиво. Она слышала его дыхание, слышала, как он втягивал в себя воздух, когда потирался о ее бедро, возбужденный, но бесконечно ласковый, чуткий, он касался ее так, что ей оставалось только лежать и принимать то, что дают. — Лер, — Олег вдруг сбился, остановился, и она увидела, как он зажмурился. Когда он обратно распахнул глаза, Лера вздрогнула от этого взгляда — зрачки, затопившие потемневшую радужку, столько восхищения, столько желания. Его пальцы погладили низ живота и чуть оттянули кромку белья. — Я очень хочу почувствовать тебя внутри, — прошептал он, уткнувшись лбом ей в плечо. — Позволишь? Я не сделаю больно. На секунду Лера опешила, хлопнула ресницами, даже вздрогнула, но Олег посмотрел на нее и успокаивающе царапнул кожу на животе короткими ногтями. — Я имел в виду пальцами, Валер, — улыбнулся и поцеловал ее во влажные завитки волос на шее. — Если хочешь. Лера перевела взгляд на его пальцы — сильные, крупные, ей стало почти тревожно, но она почувствовала, что пожалеет, если не согласится. Все страхи отступали под спокойным, нежным взглядом Олега. — Да… Да, хорошо, — она решилась, дернулась было, чтобы снять белье, но Олег не позволил. — Лежи смирно, — попросил и куснул ее в плечо, явно в предостережение. — Я сейчас все сделаю. Он аккуратно раздвинул ее колени шире, скользнул пальцами под ткань. Повел медленно, сверху вниз, не просто дотрагиваясь, а изучая, неторопливо и любопытно. На мгновение Лера задумалась, а были ли у него девушки вообще — у этого красивого, холеного, хищного, или у него был только Сережа? Грубые, чуть шершавые подушечки пальцев скользнули по клитору, но не остановились, погладили влажный и горячий вход. — Такая мокрая, — прошептал Олег удовлетворенно, она услышала его хриплое дыхание. — Уже, Валер? Такая отзывчивая… Леру затопило горячим, оглушительным стыдом, даже уши, кажется, покраснели. Она всегда побаивалась Сережу — за его откровенность, за его острый язык и несдержанность, за его опасное отсутствие границ, и иногда за всем этим забывала, что Олег провел с ним всю жизнь, что они друг друга стоят, два сапога пара. И вот когда он так вышептывал ей на ухо грязное, откровенное, нежное, когда ее всю до косточек пробирало, она вспоминала, что бояться стоит и его тоже. Но вспоминала всегда слишком поздно. Волков не попытался войти сразу, как стянул белье — он гладил ее по поверхности, то потирая клитор подушечками пальцев, то спускаясь ниже, водил между губ мягко, обводил влажные складки, поддразнивал вход, пачкая пальцы естественной смазкой. Она дышала судорожно, сорванно, сбито, комкала в ладонях покрывало, прикрывала глаза, откинув голову на изголовье постели, пытаясь не смотреть, как Олег доводит ее до грани. А Олег смотрел. Пальцами ласкал ее внизу, а взглядом — ее скулы, горящие от стыда, ровный нос, пересохшие губы, которые она то и дело лихорадочно смачивала кончиком языка. Она была такой красивой в эту минуту, с зажмуренными глазами, с этим языком по губам, будто она боялась и ждала, будто вот-вот — и с головой в омут, с растрепанными волосами, разгоряченная. Его ученица, та Лера, которую он учил драться, которой помогал ставить удар и блок, та самая, которая натягивала свитер скомканно, торопливо, стоило ему взглянуть на нее. — Я сейчас попробую войти, — предупредил он. Она кивнула, не открывая глаз. Пальцы у него были крупнее и длиннее, чем у Сережи, он достал смазку из верхнего ящика — она валялась там вместе с пачкой сигарет, кремом для рук и Береттой, всегда заряженной на всякий пожарный случай. Он выдавил смазку себе на пальцы, растер, погладил ее легонько, приласкал снаружи. — Лер, — позвал Олег и поймал ее взгляд, темный, испуганный, но жадный и решительный. Палец толкнулся совсем неглубоко, но мышцы судорожно обхватили его, он не стал двигаться дальше. Просто дал ей привыкнуть, и она дышала над ним, хрипло и прерывисто. — Ты как? — спросил Олег и погладил ее свободной рукой по бедру, чувствуя, как она вздрогнула. Лера сглотнула, но посмотрела ему в глаза, улыбнулась краешком губ. — Хорошо, — сказала, и он почувствовал, как в груди потеплело. — Не больно. Это было, пожалуй, самым важным — будь тут Сережа, он бы смог объяснить куда лучше, но для Олега здесь и сейчас имело значение только то, что ей не больно. Он прижался к ее косточке на бедре губами, улыбнулся ей успокаивающе. Чуть толкнулся пальцем глубже, на пробу, и она приняла это, только дернулась судорожно. Олег дурел от ощущения того, как мышцы шелково и тесно обхватывали его. Свободной рукой он пристроился, прижал два пальца к ее клитору, провел с нажимом, помассировал и поймал громкий выдох — ей нравилось. Лера чувствовала, как внутри туго, хотя это ощущение вовсе не приносило дискомфорта — было хорошо и тепло, она даже подавила в себе порыв засмеяться от облегчения. Олег не двигался, только изредка сгибал палец, а снаружи ласкал ее настойчиво и уверенно, так, что совсем не осталось боли. Она сдула со лба прядь волос, наклонилась к нему, чтобы поймать его губы, почти смущенно, почти по-девичьи, будто ей семнадцать, а на нее обратил внимание тот хмурый, красивый студент, о котором шепчутся все одноклассницы на переменах. Он целовал ее как всегда — голодно, жадно, по-звериному, не позволяя даже двинуться, вылизывая ее рот, а потом вдруг поменял угол и как-то совсем удачно толкнулся, и она ахнула ему в губы, тонко и удивленно, будто и не ждала, что может быть так хорошо от того, что кто-то входит в тебя. Он улыбнулся, и от этого вокруг его глаз разбежались лучики-морщинки. — Вот так? — уточнил и повторил, погладил как-то внутри особенно, она закусила губу и часто закивала. — На что похоже? Он любопытно смотрел на нее снизу вверх, почти изучающе, и она снова почувствовала себя ученицей на экзамене, будто бы Олег снова, как раньше, интересуется, какой рукой удобнее ей бить. — Тянет… Но не так, как раньше… Странно. И приятно, очень, — проговорила, теперь уже жмурясь от ощущения растянутости, жаркого, непонятого пока удовольствия. Олег удовлетворенно кивнул и вдруг выскользнул, и Лера даже издала обиженный звук, который сама толком не поняла, но тут же забыла об этом — она почувствовала, как из нее потекло на простыни. Щеки вспыхнули, она подавила в себе порыв закрыться, а Олег перехватил ее за талию и усадил на свои колени, будто она вовсе ничего не весила. Она взглянула сверху вниз на его красивое, заинтересованное, почти хищное лицо, как-то инстинктивно приподнялась на своих коленях, а он скользнул рукой между ее бедер, погладил, и она с ужасом и восторгом подумала, что так он еще больше чувствует, как смазка течет ему на пальцы. Он улыбнулся, не отводя взгляда от ее лица, толкнулся легонько, но до основания — и она застонала, глубоко и громко, коротко, изумленно. — Я подумал, что так будет лучше, — пояснил Олег и прижался к губами пониже ключицы. — Тебе же так нравится, да, Валер? — Да, — она задохнулась и вжалась губами в его волосы, от которых пахло хвоей, этот запах ассоциировался только с ним. — Да, так… хорошо… — Ну вот, — Олег на пробу двинул пальцем сильнее, погладил стенки, подбавил смазки немного, чтобы скользило лучше. Она морщилась от непривычного чувства, но ее бедра сами вскидывались навстречу, двигались вверх и вниз, пока она обнимала его за широкие, сильные плечи. Олег одной рукой прижимал ее к себе, у нее кружилась голова от того, как властно, уверенно и бережно его большая рука лежала на ее пояснице. Палец внутри растягивал, удачно гладил, чувство было почти мучительное, но такое приятное, что она никак не могла сдержать своих тяжелых, громких выдохов. — Тебе не много, Валер? — шептал Олег, не отводя от нее взгляда, а она краснела и подавалась под его прикосновения. — Такая узкая, так сжимаешься… Нам с Сережей потребуется много времени, чтобы растянуть тебя… Ты же позволишь? Лера часто закивала — в эту секунду она готова была позволить ему все. — Хорошая девочка, — проговорил он хрипло, в его груди она услышала рычание, довольное и бархатное. — Приласкай себя, будь умницей. Хочу, чтобы ты кончила так. Ты же сможешь? Будешь хорошей для меня? Лера всхлипнула задушенно и потянула руку вниз, между бедер, столкнулась взглядом с Олегом — он смотрел жадно и нежно, как она опустила пальцы, нашла клитор, было слишком сухо, но ей было стыдно говорить об этом сейчас, в такой момент, ей показалось, что она разрушит то густое, вязкое напряжение, которое волновало их обоих. Двинула пальцами, потом снова, стараясь не выдать себя, пока не Олег взглянул на нее и, видно, что-то уловил в ее лице, потому что недовольно и укоряюще рыкнул, перехватил ее ладонь: — Никогда так не делай, — проговорил он низко, и ей против воли стало страшно. — Я здесь для того, чтобы тебе было хорошо. Не вздумай делать себе больно. И, не отводя от нее взгляда, взял ее тонкие, сильные пальцы, провел по ним горячим языком, смачивая, и опустил вниз. Лера задохнулась, но послушно потерла клитор и нашла тот темп, который ей нравился, двинула рукой раз, другой, всхлипнула от удовольствия. Было слишком много — его палец, который удивительно точно и правильно гладил ее изнутри, беспрестанное давление на клитор, чувствительный и набухший от возбуждения, то самое чувство заполненности, которое заставляло ее стыдливо утыкаться Олегу в плечо, его жаркий шепот, всего этого было слишком много на одну Леру. Она, вконец обессилев, припала к его плечу, хныкнула, стараясь довести себя дрожащей рукой, а он прижал ее крепче, заставил опереться на него, зашептал прямо на ухо: — Ну-ну, такая хорошая у меня… Давай, сделай себе приятно. Осталось совсем немножко, сейчас будет очень, очень приятно, сейчас станет легче, Лерочка, давай, кончай… Ты так сжимаешься, умница моя, так стараешься… Лера всхлипнула от стыда и удовольствия, вжалась в его плечо крепче, остервенело задвигала рукой. Он погладил ее по спине, легонько шлепнул по бедру, и она вскрикнула почти, затрепетала, вжала пальцы в себя почти до боли, да, да, да, как хорошо, еще чуть-чуть, так приятно, так сладко, да, пожалуйста, так нужно… Она кончила, подвывая в его шею, он держал ее своей ладонью, пока ее бедра дергались и стискивались от удовольствия, пока она закусывала его плечо, пытаясь удержать стоны. Ее лицо раскраснелось, волосы растрепались, она текла на его ладонь, пока он еще медленно двигал пальцами, продлевая удовольствие. Олег никуда ее не отпустил со своих колен, его палец выскользнул из ее входа мягко и влажно, почти неощутимо, он небрежно вытер ладонь о покрывало и обнял ее, прижал к груди, чуть покачивая, как ребенка, пока она пыталась отдышаться и редко всхлипывала. Лера чуть поерзала и почувствовала, какой он твердый — и эта мысль даже сквозь марево оргазма обожгла ее удовольствием, значит, ему нравится, значит, она хороша, и ей стало необъяснимо тепло. — Я могу… помочь, — она вскинула на него свои огромные, блестящие глаза, а он только засмеялся и поцеловал ее в кончик носа. — Приляг, Валер, я сам, — он уложил ее на кровать, хотел было завернуть в одеяло, но она не позволила. Раскинулась на постели — мягкая, влажная от оргазма, еще трепещущая, сквозь стыд и волнение раздвинула ноги, легонько скользнула пальцами между бедер, чтобы чуть потереть снаружи и задохнуться от того, как все чувствительно после. Ей так хотелось сделать ему хорошо, так хотелось показать, какой он ее сделал — и Олег смотрел на нее темным, возбужденным взглядом, она услышала, как он хрипло выругался. Она лежала и смотрела, не отводя взгляд, как его кулак движется на твердом и крупном члене, как он запрокидывает голову, и он ласкал ее взглядом — такую красивую, нежную, залюбленную и разгоряченную, его девочку, их девочку, которую он довел, которая так сладко стонала от его рук. Он кончил ей на бедра и живот, низко, гортанно простонав, дал себе несколько секунд отдышаться и, нашарив влажные салфетки, обтер их обоих, чтобы лечь рядом и обвить ее руками. Лера почувствовала, как бьется его сердце, устроилась поудобнее и прижалась губами к его ладони, которая так удачно лежала на ее плече. — У меня глаза закрываются, — пожаловалась она сонно. Внутри не было никаких чувств, кроме глухой, приятной удовлетворенности и усталости. Он поцеловал ее в макушку, благодарно и нежно. Она была совсем теплой и маленькой в его руках, растрепанная, хорошая. — Засыпай, Валер. Отдыхай, ты умница. Так хорошо постаралась для меня. Спи. Сережа застал их так — Леру в руках Олега, их обоих, едва прикрытых покрывалом, обнаженных, крепко сплетенных между собой. Он зачарованно смотрел, прислонившись к косяку, и думал о том, что никогда не ждал вот этого, никогда не ждал хотя бы одного, но вот они, двое тех, кого он любит, хотя и не думал, что способен. И те, кто любят его. Он вздохнул обреченно, подумав, что полюбил круглых идиотов, потому что никто из них не подумал закрыть окно. Он скрипнул ручкой, прикрывая створку, и почувствовал, как Олег открыл глаза. — Отдыхай, — сказал Сережа, не оборачиваясь. — Умотался же. Хриплый смешок разрезал тишину, и Сережа снова почувствовал привычный, монотонный укол вины за этот голос, которым его любовь наградила Олега. Разумовский отдал ему свою любовь, сердце и пять пуль навылет. Вместо нежности вложил ему в грудь картечь. Но когда он обернулся, Олег протягивал ему руку. — Иди сюда, — спокойно и нежно. — Нам с Валерой тебя не хватало. Сережа улыбнулся, но выпутался из вещей. Олег не сдержал возбужденного, восхищенного вздоха, когда Сережа остался без одежды, тени скрадывали его черты, такой красивый и родной. Сережа каждый раз чувствовал прилив жадной тяги и удовлетворенности, когда Олег, даже спустя столько лет, даже после того, как видел его еще ребенком, угловатым веснушчатым подростком, зашуганным гиком с немытой головой, реагировал на него вот так. Он дотянулся до одеял и накрыл их троих, чтобы ночью всем было тепло — у Сережи всегда были ледяные ноги, как у лягушки, Лера вообще была мерзлявой, а вот Олег, наоборот, вечно как печка, от него шел такой жар, что можно было отапливать всю квартиру. — Она позволила, — тихо сказал Олег спустя пару минут, когда Сережа уже думал засыпать. Олег погладил Леру по тонкой белой спине кончиками пальцев, невесомо совсем, чтобы не разбудить, и Сережа накрыл его ладонь своей. — И как? — спросил, стараясь не разрушить все это тонкое, неуловимое одним лишь вопросом. — Хорошо, — в груди Олега прозвучало нечто, похожее на урчание большого, довольного зверя. — Очень даже. Вне секса Олег снова становился немногословным, сдержанным, но Сережа уже научился различать оттенки и полутона его редких слов, так что успокоенно выдохнул. — Расскажешь завтра? — полюбопытствовал, и Олег, извернувшись, поцеловал его крепко и жадно. — Конечно. Завтра все расскажу. Она долго спать будет после сегодняшнего, — Олег тихо хмыкнул. — Заездил? — хихикнул и Сережа. — Да пошел ты, — негромко отмахнулся Олег, но кончики ушей у него покраснели. — Волче, — Сережа с нежностью прижался губами к его плечу и прикрыл глаза. — Хороший мой. Олегу непривычно было лежать между двумя гибкими, тонкими, белокожими, обычно они вместе с Сережей обнимали Лерочку по обеим сторонам, но, видно, такой уж вышел день — его обвили длинными конечностями, придавили к постели приятной тяжестью и теплом. Он прикрыл глаза, чувствуя, как сонливость наваливается, нашел ладонь Сережи, сжал ее в своей руке. — Я же точно все сделал хорошо? — спросил почти неслышно, не открывая глаз. Олег почувствовал, как Сережа перетек всем телом выше, чтобы прошептать в ухо: — Олежа, родной… — прижался к шее коротким, трепетным поцелуем. — Зная тебя, ты сделал все не просто хорошо, а замечательно. Ты глянь на нее — спит, умаялась, и я готов поспорить, что это был лучший секс в ее жизни. — Это нетрудно с ее-то опытом, — фыркнул Олег. — Дурак, — покачал головой Сережа. — Она стонала под тобой, да? Просила еще? Зная Лерочку, она текла еще до того, как ты к ней притронулся. Она же чувствительная девочка. А ты ведь был нежен с ней и не сделал ей больно, ты бы обязательно заметил, если бы сделал. Она кончила с тобой, так ведь? Значит, все замечательно, Волч, не тревожься. И правда — мягкий успокаивающий голос Сережи, его слова и наводящие вопросы заставили Олега выдохнуть и прижаться к ним крепче. Сережа гладил его по волосам, пока Олег засыпал, целовал в шею, дышал шумно в кожу, и Олег заснул, убаюканный спокойствием и этими родными звуками.

***

В ресторане Олег и Сережа окружают Леру заботой — не то чтобы, конечно, они обделяли вниманием ее в любое другое время, но сейчас особенно галантны. Принимают у нее пальто, отодвигают стул, нежат ласковыми, влюбленными взглядами. Лера пьет белое полусладкое и чувствует себя счастливой и любимой, а еще красивой, драгоценной. Олег и Сережа не могут оторвать от нее взгляда. Их девочка такая красивая. Такая смелая, сильная — откидывает голову, короткие кудри сдувая со лба, блестит большими глазами. Ловит на себе взгляды других мужчин и равнодушно отворачивается, чтобы поймать две пары любящих, спокойных глаз. Лере льстит чужое внимание, но куда приятнее ей знать, что те, другие, гонятся лишь за оберткой, а Сережа с Олегом любят ее настоящую. Живую, родную. Даже если она сейчас смажет тени, скинет туфли и пошлепает по блестящему паркету босиком, оставляя следы, они будут любоваться ей — и подхватят ее на руки, чтобы ей не пачкать ступни. Она скользит взглядом по их лицам, наблюдает за тем, как они смотрят друг на друга, как рука Олега привычно гладит бедро Сережи. Лера думает, что никогда в жизни не могла бы себе представить, что станет частью чего-то такого — удивительно слаженного, до того смазанного и четкого механизма, что понять чужие желания можно без слов, по одному только взгляду. Сережа привычно делал заказ на двоих, когда они только пришли, а Олег одним движением буднично отдал Сереже антисептик перед едой — брезгливость Разумовского в вопросах еды удивляла, но, видно, Олег слишком давно его знал. Лера думает о том, что оба стали ей близки совершенно по-разному. Разные способы проявления близости, разные способы изучения друг друга, разные техники поцелуя, она почти математически ставит в уме плюсы и минусы напротив воображаемых колонок. К Сереже она приходила, когда ей хотелось позлиться, к Олегу она приходила, когда ей хотелось поплакать. С Сережей она чувствовала, что мир вокруг глубокий, тонкий и сложный, вокруг столько всего неизведанного и непонятного, с Сережей она чувствовала, что мир вокруг нее — искусство. С Олегом она знала, что мир совершенно простой, и в нем легко существовать, если знать его правила. С Олегом она чувствовала, что этот мир не имеет значения. Олег доверялся ей — рассказывал о прошлом, позволял слышать, как дрожит его голос и глаза стекленеют от воспоминаний. Она слушала, давала погрузиться в них, а когда наставала пора возвращаться, то она целовала его в уголок губ, несколько секунд не чувствуя ответа, ждала, пока он ощутит реальность, а потом его губы жадно ей отвечали, сминая, и его язык обласкивал ее рот. Сережа рассказывать не хотел — не потому, что не доверял или боялся, а потому, что не хотел снова погружаться в этот мрак. Да и знал ведь, что Олег Лере рассказал все давным-давно, просто не поднимал этих тем. Он доверял иначе. Он мог появиться в два часа ночи на кухне, где она учила, растрепанный, в этом драном свитере с совой вместо шелковой пижамы, с безумными глазами он садился прямо на пол и прижимался горячим лбом к ее коленям. Лера гладила его спутанные волосы, пропускала через пальцы пряди, тихонько что-то напевала и давала время, пока он не поднимал на нее усталый взгляд и не прижимался благодарно щекой к ее сильной ладони. Лера пьет терпкое вино и щурится от удовольствия, как кошка на солнце. Официанты обходят их столик стороной — побаиваются Олега со взглядом убийцы, не понимают женственного и заносчивого Сережу, который кончиками длинных пальцев теребит длинную серьгу в ухе, недоуменно смотрят на Леру, что заигрывает с двумя мужчинами сразу. Всех устраивает это чудесное одиночество, в конце концов, они все по натуре такие, им никто не нужен, кроме них самих и друг друга. — …У нас с Олегом первое изучение собственных, мм, желаний закончилось полным провалом, — Сережа задумчиво пережевывает спагетти и наклоняет голову, вспоминая. — Это откуда ты притащил те ужасные наручники? Олег закатывает глаза — любой разговор с Разумовским все равно сводится либо к работе, либо к искусству, либо к сексу. — Сережа припоминает мне это всю жизнь, — Олег исключительно театральным жестом кивает Сереже. — Я выпросил у какого-то знакомого наручники, а они были… ну, явно не для постели приспособлены, а для того, чтобы буйных торчков крутить. В итоге после первого же ощутимого толчка Сережу, естественно, хорошо так тряхнуло, он заорал, как резаный, я перепугался и, так и не вытащив, снял с него наручники. История о том, как Сережа едва не вывихнул обе кисти и неделю не мог работать. Лера смеется так, что на нее оборачиваются соседние столики. Почти всхлипывает от хохота, у нее смех детский, звонкий, самозабвенный. — Это только позже мы поняли, что мне, вообще-то, не нравится ограничение подвижности, — Сережа сам тихо хихикает и запивает вином рукколу с бальзамическим соусом и помидорами черри. — Правда? — искренне удивляется Лера. — А что тебе нравится? Сережа на мгновение ступорится, потом открывает рот, но за него отвечает Олег: — Удушение, вуайеризм и секс в общественных местах — это всегда парами идет, групповой секс, ну ты могла догадаться, Валер, игрушки, грубый секс, сайз-кинк, — Олег делает глоток, чтобы смочить горло, постукивает по губам. — А, еще игры с ножом, но их мы исключили по понятным причинам, Сереже нельзя давать в руки острые предметы. — Эй! — Сережа тыкает его острым локтем между ребер. — Оттягивание оргазма он еще очень любит, унижение иногда, но это редко, — продолжает Олег как ни в чем не бывало. — Ну и те, которые даже озвучивать не надо — кинк на стыд, нежный секс, грязные разговоры. Ах да, оральная фиксация. В целом, наверное, все, поправь меня, если вдруг что забыл, — обращается он к Сереже, пока тот совершенно прозаично хлопает глазами и — во те раз — покрывается румянцем. Несколько секунд висит гробовое молчание, а потом трогательно порозовевший Разумовский осторожно интересуется: — Ты ведешь список, признайся честно? — Нет, просто однажды загуглил, как все это нормально называется, — Олег дергает бровью невозмутимо. После этого всех пробивает хохот, даже сам Волков хрипло смеется, пугая посетителей ресторана. Они говорят без умолку — Сережа с Олегом вспоминают их юность, как они пытались найти хоть пару минут на уединение, «ты не поверишь, ма шери, на весь детдом ни одной кладовки, чтобы потрахаться, а нам по семнадцать, и трахаться, как ты понимаешь, крайне хочется!», Олег вставляет комментарии и улыбается во весь рот. Лера слушает во все уши, с нежностью представляя их, двух нескладных пацанов, которые по ночам перелезают тайком на кровать друг к дружке, чтобы урвать пару поцелуев и, может быть, если повезет, пару толчков бедер о бедра. — Зато вот то, как я вытаскивал из Олега его желания, стоит отдельной повести, — Сережа пробует десерт и жмурится, жадно вылизывая ложку кончиком языка. — Господи, я даже название этой ерунды не могу выговорить, а оно такое вкусное! — А что там? — интересуется Лера, наклоняясь и внимательно разглядывая смесь нежно-желтого и сиреневого в тарелке Сережи. — Лавандовый мусс, какой-то крем, марципан и белый шоколад, — Сережа выглядит так довольно, как будто Дед Мороз на Рождество щедро разрешил ему жечь Питер. Олег только хмыкает и пододвигает к Лере свой десерт. — Ешь, я все равно уже так объелся, что из-за стола не встану. Лера пробует и удовлетворенно стонет — Сережа не обманул, вкус и правда восхитительный. Ей нравится пробовать новую, неизвестную и вкусную еду, ей нравится ощущать вокруг себя жизнь, которой она еще не пробовала и не чувствовала, ей нравится, что ее учат получать удовольствие от того, чего никогда в ее жизни не было. — Ну так что по поводу желаний Олега? — она поднимает глаза и видит, как Волков смущенно опускает взгляд. У Сережи, напротив, взгляд загорается. — Он пьяный был в щи, когда попросил меня его трахнуть, — пожимает плечами, они удивительно соблазнительно смотрятся в насыщенно-бордовой рубашке. — Нам тогда было… Ох, в один из его отпускных, не суть важно. Так стыдно ему было, что он аж в подушку это бубнил. Олег краснеет густой полосой на скулах и допивает залпом вино. Лера успокаивающе гладит его по руке, но прислушивается с интересом. — Ну я подождал, пока он протрезвеет, — продолжает Сережа, откидывая с высокого лба огненную прядь. — И взял. Жестко и радикально. Сережа хмыкает, Олег смотрит на него таким убийственным взглядом, и Лере сразу становится понятно, что за этой фразой стоит какая-то давняя история. — Мы вообще-то первый раз нормально потрахались перед армией, — Олег явно хочет свернуть с темы. Но Сережа радостно подхватывает: — А Олега я трахнул спустя пять лет, нет, ты прикинь, — качает головой. — Но это того стоило. Хотя и весь следующий год я брал его только в миссионерской позе чуть ли не под одеялом, до того ему было стыдно. — Ты преувеличиваешь, — морщится Олег, но Сережа разглаживает тонкими пальцами очаровательную морщинку между его бровей. — Нет, я точно помню, что ты только спустя год после этого согласился, чтобы я трахнул тебя в коленно-локтевой, — голос у Сережи становится ниже, он почти мурчит, у Леры по спине бегут мурашки. — Расскажи, — просит она и слышит, как хрипит ее собственный голос. Сережа удивленно вскидывает рыжие брови, укладывая подбородок на переплетенные в замок пальцы, его взгляд лукавый, жжет кожу. Лере не стыдно, стыдно здесь только Олегу, кажется — он опускает голову и стискивает переносицу длинными пальцами, тяжело вздыхая. Лере интересно, Лере хочется узнать больше, она этой части жизни еще не знает, а Лера любопытная, ей так хочется знать. — Ну, вообще-то началось все с конфуза, — Сережа смеется и задумчиво раскручивает вино в бокале. — Я назвал его «плохим мальчиком», а он… он реально подумал, что накосячил. Олег издает неопределенный сдавленный звук. — Я его успокаивал минут двадцать, а потом постепенно все вернулось в нужное русло, — Сережа отпивает глоток. — Он лежал на животе, а я его целовал… Спину, лопатки, поясницу… Размял ему плечи, мышцы у него всегда забитые, ты же знаешь, ма шери. Лера зачарованно кивает. — Помог приподнять ему бедра — его всегда успокаивает массаж, он после него как пластилиновый, что хочешь с ним делай, вот я и решил попробовать. Медленно его растягивал, он чуть не кончил в процессе, слишком много ощущений… А потом держался за край кровати, и так чудесно прогибался в прояснице, ты знаешь, Лерочка, он такой красивый был, и щеки горячие, покрасневшие, и этот изгиб невероятный, а я его имел около часа, не меньше, и он был таким громким под конец, таким чувствительным… Лера сглатывает — в горле пересыхает. От того, какую картину перед ней рисует Сережа, в животе тонкой паутинкой стягивается сухое возбуждение. Она еще не видела Олега таким и надеется, что когда-нибудь увидит. В голове ярко вспыхивают кадры — длинные сильные пальцы, до побелевших костяшек стистнутые на краю матраса, закушенная губа, лоб в испарине, эти сильные, дрожащие от удовольствия бедра, разбитые громкие стоны. И Сережа, боже, Сережа, его бархатный голос, его поощрение, откинутая голова, изгиб шеи, его сильные, обманчиво хрупкие ладони… Лера допивает стакан вина залпом, чувствуя, как стремительно твердеют соски. Олег не поднимает головы от своей тарелки, прикрывает лицо рукой, а потом бросает салфетку на стол и поднимается, элегантно придерживая рукой полу пиджака. — Ты куда? — Сережа довольно скалится. — Я вызвал такси, — ровным голосом отвечает Олег. — Трахаться хочу до ужаса, поехали уже. А еще мне галстук натирает. Лера хихикает в салфетку и встает из-за стола. Лера чувствует себя чуть захмелевшей, когда входит в их квартиру — дом, теперь уже почти не страшно называть это место так. Смеется, чуть не стукается об косяк и картинно опадает в кресло, прикрывая лоб рукой. Она слышит, как звонко смеется Сережа, отпивая прямо на пороге из бутылки — шампанское они прихватили с собой, а Олег только качает головой и невозмутимо опускается на одно колено, чтобы снять с нее туфли. Его длинные, крупные пальцы скользят по узкой щиколотке, держат ее крепко, ласково, поглаживают косточку и едва ощутимо проходятся по изгибу ступни. Лера откидывает голову, позволяя себе принять такую заботу, позволяя себе расслабиться и понять, что все это — ради нее, забыться в этом внимании, не чувствовать себя неловко и нелепо. Ма шери, мы твои мужчины, — шептал Сережа, поглаживая ее по щеке. — Разреши нам хоть изредка позаботиться о нашей девочке. — С меня тоже сними, Олеж! — капризно тянет Сережа, приваливаясь спиной к стене и протягивая Олегу правую ногу. Олег хрипло хмыкает и расшнуровывает его туфли, делает это он с таким неприкрытым эротизмом, что Лере становится стыдно. Его пальцы ловко управляются со шнурками, бережно поддерживая ногу, Сережа смотрит на него сверху вниз зачарованно, а в глазах Олега ни смущения, ни опасения, только каменное спокойствие. Лере кажется, что это особый типаж мужчин, который неизменно ее волновал — те самые, которые вовсе не считают унизительным встать на колени для получения всеобщего удовольствия. Наверное, это какой-то окончательный, контрольный выстрел в лерину бедовую голову, в конце концов, у нее лучшие в мире учителя были, чтобы объяснить ей такую простую истину — сгорел сарай, гори и хата. Она опускается на пол, к Олегу, который педантично отставляет туфли Сережи к стенке, кладет руки ему на плечи и целует — медленно, несмело, будто в первый раз. Его ладони скользят ей под неснятое пальто, оглаживают талию, притягивают теснее. Сережа снимает с ее плеч пальто сам. А потом любуется, допивая бутылку до дна, Лера чувствует его взгляд кожей. Олег, несомненно, ощущает ее нерешительность, но не давит, ждет, пока она сама объяснит. Он тоже перенимает ее темп и медленно-медленно гладит кончиками пальцев ей местечко на боку — сначала Лера ничего не чувствует, только тепло, а потом от прикосновения расходятся слабые искры, и она дышит тяжелее, пока он жадно выцеловывает ее рот. Сережа гулко и звонко ставит бутылку на комод, она вздрагивает инстинктивно, отрывается от поцелуя. — Валер, ты чего? — мягко спрашивает Олег, гладит ее по линии челюсти, убирает пряди с лица. — Я… — в горле у нее пересыхает. Она смотрит на них обоих, переводит взгляд то на одного, то на другого, хмурится, кусает губу. — Я хотела… сегодня. Сережа молчаливо вешает свое пальто и поднимает Олега с Лерой с пола. — Пойдемте-ка на кухню, я чаю сделаю, — его голос становится ниже и мягче, он успокаивает. На кухне Лера греет озябшие пальцы о кружку, ее легонько колотит дрожь, это нервное, она почти привыкла. Они сидят напротив нее — как тогда, в первый раз, только в первый раз между ними была пропасть из непонимания и лериных страхов, а теперь вот доверие и тепло. А еще тогда на ней был свитер Кирюхи, а сейчас шелковые чулки. — Я подумала, что мы можем попробовать, ну… нормально, — поясняет она скомканно под их понимающими взглядами. — Я бы хотела. — Ма шери, я нисколько не сомневаюсь в принятых тобою решениях, но хочу уточнить: ты точно уверена? — Сережа смотрит на нее своими синими пристальными глазами, и ей кажется, что она снова тонет, снова погружается в эту синеву, откуда нет выхода. Лера молчит несколько секунд, помешивая чай, пальцами ведет по кромке кружки, очерчивая бортики. — Да, — произносит одними губами, а потом сдувает прядь со лба и улыбается во все зубы. — Уверена. Сережа в восхищении цокает языком. — Ничего себе, ай да молодца, Лерочка. — Сереж, — Олег одергивает его мягко, кладет руку на его плечо, чуть поглаживает. — Не ерничай ты. Давай-ка Валера пойдет в душ, а мы пойдем в кровать. Леру эта фраза почему-то застает врасплох, сердце вздрагивает в груди, она закусывает губу. — С-сейчас? — переспрашивает, и выглядит, наверное, совсем глупо, ничего в ней не осталось от уверенности, ничего не осталось от показного, хлесткого спокойствия. Олег невозмутимо ставит чайник в раковину и включает воду. — Не сейчас, — вытряхивает чаинки и скрупулезно промывает стенки. — Вот сейчас чай допьем и пойдем. Лера сбегает в душ раньше — прячется в ванной, будто пару лет назад, просто чтобы подышать, чтобы уверить себя, что все хорошо. Думает, как смешно она, должно быть, выглядит, но смеяться почему-то не хочется, хочется сделать глубокий вдох и выдох перед зеркалом и не узнать в нем девушку, которая загнанно смотрит из отражения. Горячие струи бьют по коже, превращают ее тревогу в легкое волнение — душ будто расставляет по полочкам все мысли, и она заново вспоминает, что она дома, и воскрешает в своей памяти пальцы Сережи и поцелуи Олега. Нечего ей бояться, уже давно нечего. Она выходит из душа распаренная, разгоряченная, волосы еще влажные — и сразу же ловит взгляд Волкова. Он смотрит из кресла рядом с постелью спокойным и твердым взглядом, манит к себе, и она покорно идет, останавливаясь прямо перед ним. Спина ровная, подбородок поднят, мышцы обманчиво расслаблены, все как на тренировке, все так, как он сам ее учил. Он, наверное, даже чувствует. Поэтому одним неторопливым движением тянет на себя полотенце, и оно падает к ее ногам. Лера стоит перед ним навытяжку, совсем как оловянный солдатик, и Олег ей любуется — да и как ведь не любоваться, как не видеть ее огонь в глазах, ее гордые, крепко сжатые губы, ее храбрость, ее силу и хрупкость как не любить. — Красивая, Валер, — и это тоже выходит по-отцовски одобряюще, как будто он хвалит ее за хороший выпад. — Лерочка?.. Сережин голос застает ее врасплох, и она поворачивается, вздрогнув. В его синем взгляде восторг — она ведь совсем не понимает, как выглядит, в его взгляде благоговение и восхищение. А Сережа переглядывается с Олегом, будто спрашивая — ты видишь то же, что вижу я? И Олег кивает. Еще бы ему не видеть. Полотенце у ее стройных, сильных ног кипенно-белое, как пена, тонкое тело изогнулось в полоборота, глаза распахнутые, огромные, горящие, волосы от воды прилипли к шее, и вся она — воплощение жизни. — Венера, — шепчет Сережа безгласо. — Ботичелли. Лера смущается — румянец на ее скулах проступает пятнами, их обжигает стыдом, и она снова смотрит на Олега, чтобы поймать это чувство безопасности, когда он с полуулыбкой кивает ей, мол, все хорошо, все правильно, Валер, делаешь успехи. И смотрит на нее так, будто гордый учитель на ученицу, Лера почти может прочитать в его глазах «умница моя». Сережа с постели зовет ее к себе, и она с выдохом облегчения попадает в его руки, его тонкие, чуткие руки, которые уже почти выученно проходятся по ее телу. Сережа смотрит с нежностью и восхищением, когда припадает к ее животу в целомудренном поцелуе, а глаза его искрятся чертенятами. Она любит, когда он так смотрит. Олег не встает со своего места, и Лера тревожно поглядывает на него, на Сережу, будто бы ища объяснения, может, она сделала что-то не так, может, это была проверка, но Сережа чутко угоманивает ее, негромко — но Олег, наверняка, тоже слышит, — шепчет на ухо: — Не беспокойся, ма шери. Олег любит посмотреть, он присоединится через пару минут. Лера снова смущенно улыбается и тянется к Сереже за поцелуем, уже без страха, только с затаенным волнением, прикусывает и лижет его губы, пьет его дыхание, сама дышит прерывисто, не в такт сердцу, которое, кажется, вот-вот разорвется от того, как много в нем чувств. Руки Сережи медленно спускаются вниз, по покатым плечам к ее небольшой груди, будто изучая заново — пальцы катают сосок между подушечками, сжимают, мягко поглаживают. Лера хихикает по-девчоночьи, когда он чуть поддевает ногтем и легонько щекочет, перейдя на ребра. Сережа тоже посмеивается, и она сцеловывает смех с его губ. — Ну хватит! — Лера фыркает, сдувая прядь со лба, в отместку кусает Сережу за плечо, он пару раз еще щекотно проводит по бокам, а потом прижимается губами к ее шее. Она прикрывает глаза — так хорошо, так знакомо, она чувствует, что тело расслабляется под привычным теплом и тяжестью сережиного тела, под его руками и поцелуями. Он будто знает, как ему стоит действовать, чтобы она получила только удовольствие, не напрягалась и не волновалась, и теперь по праву пользуется этим знанием. Он языком проводит мокрую дорожку от шеи до груди, катает между губ сосок, играет языком. Его ладони скользят по ее талии и бедрам, он шумно выдыхает, когда оглядывает ее всю, гладит по щеке, и она ловит кончик его пальца губами. — Олеж, — хрипло зовет Сережа, не отрывая горящих, голодных глаз от того, как она проводит языком по его выпирающим косточкам, почти самозабвенно лижет и принимает в рот глубже. — Вижу, — Волков отзывается так же хрипло, и Лера скашивает глаза, чтобы увидеть то, отчего ей становится жарко и стыдно, и внизу живота мгновенно начинает сладко ныть. У Олега широко расставленные колени, он опирается одним плечом в спинку кресла, закинув руку на подлокотник, а вторая рука лежит прямо между бедер, сжимая член сквозь плотную ткань брюк. У Олега такой взгляд, что Лере почти страшно — темный, звериный, жадный, и его пальцы даже не гладят себя, нет, они просто лежат поверх, но Лере этого зрелища достаточно, чтобы жалобно, просяще простонать сквозь сережины пальцы. Олег выругивается и, сдирая с себя на ходу пиджак одной рукой, парой широких шагов преодолевает расстояние между ним и постелью, чтобы опуститься рядом и прижаться к ней губами, к плечу, к груди, к запястьям и животу, он целует все, до чего дотягивается, не давая ей даже запротестовать. — Какая же ты красивая, черт бы тебя побрал, — рычит, и Лера выгибается, прикусывая сережины пальцы, подставляясь под сухие губы. — Олеж, Олежа, ну тише, — голос у Сережи довольный, он гладит свободной рукой Олега по голове. — Не торопись так. Олег и его не оставляет без внимания — тянется к нему, наощупь расстегивая свою рубашку, целует, и Сережа даже постанывает в поцелуй возбужденно, как щенок, и Олега с Лерой это заводит еще больше. Олег отрывается от него, и его губы трогает почти смущенная улыбка: — Довели, — будто бы оправдывается. — Довели, — подтверждает Сережа и лыбится в ответ, и это почти смешно, но потом он снова начинает двигать пальцами в ее рту, а Олег переключается на лерины бедра, и становится совсем не до смеха. Они исцеловывают ее, заласкивают и залюбливают — ей все меньше хочется ерничать, она тихо вздыхает и чуть обиженно поджимает губы, когда даже после того, как Олег подбирается ближе к ткани белья, они не раздевают ее полностью. Капризно изгибает брови, своими шумными выдохами требует большего, а они только распаляют сильнее, заставляют ее стать такой чувствительной, что каждое прикосновение отзывается дрожью в застывшем в ожидании теле. Олег кончиком пальца проводит между бедер, и Лера ловит его вязкий, тяжелый взгляд. — Мокрая, — подтверждает он удовлетворенно. Лера краснеет заполошно, Лера гуглила пару недель назад, нормально ли то, что в ней столько смазки, да, нормально, да, врачи говорят, что все в порядке, да, не беспокойтесь, вот только этим никак не успокоить чувство мучительного и возбуждающего стыда. Сережа что-то негромко и довольно мурчит в ее шею в ответ на реплику Олега, поднимает свои синие искрящиеся глаза: — Потрогай ее, Волч. Ей же хочется, посмотри, она извелась совсем. Лера кивает — да, да, и Олег медленно стягивает с ее бедер белье, неотрывно смотрит на нее, пригвождает одним только взглядом к постели, не позволяя дернуться. Он хочет смотреть. Хочет смотреть на то, как ее бедра вздрагивают и стискиваются, как коленки с парой старых шрамов сводятся вместе, как живот втягивается, а горло напрягается, чтобы не выпустить стонов. — Валер, — он склоняется к ее трогательно выпирающей тазовой косточке, лижет языком, чуть кусается, и она недовольно фырчит, как котенок. — Как ты хочешь? Хочешь, чтобы мы тебя вылизали или сразу растянули? Лера не хочет отвечать — Лере все еще слишком трудно говорить об этом, поэтому она тыкается в угол подушки носом, пряча лицо, и только так позволяет себе прошептать: — Я хочу языком сначала… — и тут же охает сдавленно, когда Сережа чувствительно прикусывает ее за шею и тут же гибко стекает между ее бедер, вытесняя Олега. Они оба одинаково хорошо работают языком, и Лера знает, где они оба научились — друг на друге. Она видела, как Сережа скулит на языке у Олега, пока тот сдавленно рычит и мокро вылизывает его снаружи, видела, как Сережа мучает Волкова, часто-часто входя внутрь и не давая почувствовать большего. Лера знает и с предвкушением, почти затаенным удовольствием шире разводит ноги и позволяет положить себе под бедра подушку, потому что знает, до какого предела они способны ее довести. И доводят. Сережа лижет ее почти профессионально, держа ее дрожащие бедра неподвижно, насаживает на язык, не позволяя передохнуть. Его губы обхватывают ее тесно, пальцы скребут кожу, Лера задыхается и не может не смотреть в глаза Олегу, который нависает над ней и гладит по волосам. Он шепчет ей что-то, и она с трудом может фокусироваться и на словах, и на прикосновениях, но когда получается, ей хочется завыть в голос, потому что Олег шепчет что-то грязное, неправильное, такое жаркое и стыдное: — Ну-ну, девочка наша, у тебя бедра дрожат, тебе так мало? Посмотри на Сережу, он так старается, чтобы сделать тебя мокрой, чтобы тебе было приятно, тебе ведь приятно, Лерочка? Олег произносит это чертово «Лерочка» бархатно, хрипло и почти непристойно, совсем не так, как Сережа, и это заставляет ее дернуться, вздрогнуть всем телом. Олег поощряюще опускает ладонь на ее грудь, ласкает мягко кончиками пальцев. — Вот так, хорошая, да, ты умница, — голос Олега ввинчивается в уши, а язык Сережи прицельно бьет по клитору, у Леры сбивается дыхание и руки не слушаются, они против ее воли вплетаются в рыжие мягкие волосы. Сережа не сопротивляется, он с поощряющим стоном вылизывает только яростнее, и она выдыхает облегченно, буквально трется о его губы, язык, подбородок, притягивает его ближе, чтобы почувствовать больше, господи, ей так нужно больше. — Ох, какая ты, тебе так не терпится… — Олег целует ее за ухом, Леру продирает волной мурашек. — А ему нравится, не стесняйся… Нравится вылизывать тебя, делать тебя готовой для нас. Ты же примешь нас сегодня, да, Лерочка, черт, какая же ты у нас хорошая, ты ведь будешь умницей? Лера, потерянная, жалобно стонет, пока не чувствует, как Сережа ускоряет движения языка, и ее вход мягко обводят пальцы. Щелкает крышка смазки в тишине. — Сереж, пожалуйста, я хочу… — она смотрит на него, смотрит на Олега, разгоряченная, мокрая, остервенело нуждающаяся в ласке. — Я хочу почувствовать, пожалуйста, я уверена… Она захлебывается собственными словами и замолкает, когда Сережа осторожно входит одним пальцем, прохладным и мокрым. Олег целует ее щеки и лоб, гладит по волосам, шепчет нежности. Она на вдохе сжимается, когда палец входит до основания, ее снова прошивает этим тянущим ощущением заполненности. — Все хорошо, ма шери? — Сережа отрывается от нее, смотрит бесконечно ласково, его губы и подбородок мокрые. Лера слабо кивает и улыбается. Ей хорошо. Вот так вот, прямо сейчас, под их руками, им принадлежащей, им обоим, ей — хорошо. Правильно. Она и не знала, глупая, как это хорошо — принадлежать кому-то так же, как они тебе принадлежат. Не потому что должны, а потому что хочется. Она и не думала, бестолковая, как хорошо это — быть частью чего-то настолько простого и сложного, но неизменно настоящего и любящего. — Можем продолжать, Валер? — Олег потирается носом о ее щеку. — Да, если только вы не собираетесь сваять из меня статую с натуры прямо с пальцем внутри. Сережа сдавленно фыркает, а потом искоса смотрит на Олега: — Продолжишь? — утирает губы ладонью, и Лера почти не чувствует стыда. — Думаешь, так будет легче? — Олег задумчиво склоняет голову к плечу. — Я думаю, что так будет правильно. Они меняются местами — Олег садится между ее раздвинутых ног, а Сережа укладывается рядом, привычным движением скользит между бедер, заставляет ее содрогнуться от прикосновения к слишком чувствительным частям тела. Олег не торопится. Он покрывает внутреннюю сторону ее бедер короткими, нежными поцелуями, посматривает на нее, проверяя обстановку. Лера чувствует, что впервые за много дней расслаблена — как будто больше на плечи не давит груз, не лежит вся всемирная тяжесть, как будто бы больше не кренится набок камень Сизифа на ее плечах, на тонких и сильных, которые могут выдержать все на свете, кроме ее собственных мыслей и страхов. Олег смазывает пальцы тщательно, прежде чем медленно провести между губ, дразнит, а потом вдруг легко проскальзывает внутрь, не давая ей даже испугаться. В ней тесно, Лера сама чувствует, пальцы у Олега крупнее, чем у Сережи, мозолистые, шершавые, но она прикрывает глаза и тонко выдыхает, ощущая, как он чутко находит нужный угол. Первый толчок отзывается дрожью, она беззвучно ахает и закрывает рот тонким запястьем, а Сережа смеется тихо, прежде чем припасть к ее шее губами. Больше пока не трогает — понимает, что ей нужно привыкнуть, пока не время смещать фокус внимания. — Хорошо… — тихонько выдыхает Лера, жмурится, прикрывая глаза, закусывает губу. — Так хорошо… — Будет лучше, девочка наша, — обещает Сережа низко, предвкушающе. Сережа ловит взгляд Олега, тянется к нему — целует мягко, разнеженно, гладит по спине и широким плечам, обтянутым рубашкой. Ему всегда нравилось, как Олег выглядит в костюмах, все-таки были плюсы в том времени, когда Волков на него работал — он мог лицезреть Олега в рубашке и пиджаке ежедневно, и ничего не поделаешь, дресс-код, мать твою. А теперь он такой красивый, такой дикий и возбужденный, и ему как никогда идет эта расстегнутая белая рубашка, и видно, как под ней бугрятся мышцы и старые шрамы танцуют, и Сережа почти не чувствует за них вины. Лера выгибается в пояснице и тонко стонет, когда Олег толкается сильнее. Он разрабатывает ее методично, плавно, сначала сгибая и разгибая палец, а потом проворачивает по кругу, растягивая тугие жаркие стенки. Сережа наблюдает с жадностью — у Лерочки выступает пот над верхней губой, брови трогательно изогнуты, губы искусаны, а волосы разметались по подушке. Красивая, славная, разгоряченная и заласканная Лерочка, их девочка, которую они сегодня будут любить долго и с особенным удовольствием. — Лер, Лера, — Олег целует ее ласково куда-то чуть выше колена, приводит в чувство, обводит губами старый шрам. Лера смотрит на него мутным взглядом, с трудом распахивая глаза, язык проходится по сухим губам. — Я войду вторым, можно? — Олег настойчиво возвращает ее в реальность, не позволяя уплыть, и Лере почти хочется его стукнуть. — Да, да, хорошо… — она кивает и прикрывает глаза, чувствуя, как он мягко выходит из нее. Внутри почему-то почти мучительно пусто, она тянется к Сереже, хнычет, тыкаясь ему в плечо. Сережа гладит ее по тонкой спине, целует в лоб: — Ну ничего, котенок, потерпи, сейчас все будет, тише-тише, родная… Олег толкается двумя пальцами. Идет туже, Лера сама чувствует, но старается расслабиться и разводит ноги шире. Да, туго, но совсем не больно — понимает, и не может не потянуться к Олегу за поцелуем, почти благодарным. Он целует ее жадно, и его пальцы чуть смещаются, и ей становится пронзительно хорошо, до того, что стон вырывается сам прямо в чужой рот. Сережа знает, что надо делать — он руководит почти безмолвно, осторожно и игриво. Когда направил Олега, чтобы он растягивал Леру, руководствовался и рациональными факторами — у Олега больше пальцы, он сможет лучше подготовить и растянуть, но боже, сейчас он смотрит на них и не может перестать, он чувствует, как по телу разливается возбуждение искрами под кожей, искрит и бьет током, ему до одури хочется себя сжать, хоть немного облегчить себе это мучительное предвкушение. Они такие красивые вдвоем — огромный, мокрый и ласковый Олег с его мощными ладонями, бережными и чуткими, и Лерочка в его руках, маленькая и почти хрупкая, откидывающая голову назад, закрывающая себе рот собственным запястьем. Это заставляет Сережу приникнуть к губам Олега в трепетном поцелуе — Олег отвечает чуть заторможенно, тоже уже чертовски завелся, и Сережа гладит его по спине, по бедрам, давая почувствовать тепло. — Вы у меня такие красивые, — мурчит Сережа, отрываясь от губ Волкова, потирается носом о его плечо. — Не могу. — Видишь, — шепчет Олег, чуть наклоняясь к Лере и вдруг проворачивая пальцы на костяшках, отчего Лера хрипло стонет. — Мы ему нравимся. А Лера мечется по подушке, изнывая от этого ощущения, ноющего, пронзительного, жадного, и внизу одновременно тянет, почти до боли, и взрывается от удовольствия, и Лера не знает, что ей чувствовать. Они готовят ее долго — Лера судорожно сжимается на двух пальцах, которые уже полчаса растягивают ее, ласково и глубоко, от стонов начинает хрипеть горло. Удовольствие не бьет острыми иголками, а наполняет ее тело от самых потаенных уголков теплом. Сережа переплетает их пальцы, держит ее крепко, не давая потеряться во всем этом, а она только и может, что выгибаться на простынях, давить в себе беспомощные, звонкие стоны, пытаться уткнуться в угол подушки и смотреть попеременно то в темные, адские глаза Олега, то в мучительно-нежные Сережи. Кончает она неожиданно даже для себя — ощущений вдруг становится слишком много, она крепкими зубами вцепляется в нижнюю губу, но не может приглушить стона, бедра дергаются, шея вытягивается, все тело бьется в судороге оргазма, но она чувствует, что пальцы Олега не замедляются, и это продлевает удовольствие, до искр под веками, чувствует, как в ней становится слишком просторно для двух пальцев, и это ощущение почти толкает ее за грань снова. В ушах шумит, в глазах темно, и она чувствует, как Олег ласково гладит ее свободной рукой по щеке. — Ма шери, ты как? — спрашивает Сережа, прижимаясь губами к ее виску. — Охуенно, — Лера едва ворочает языком, в горле сухо, она с трудом понимает, что к ее губам приставили стакан, и судорожно глотает воду. — Умница, — голос у Олега низкий, он почти рокочет довольно. — Ты такая умница у нас, Валер. Готова продолжать или закончим на сегодня? Лера приоткрывает глаза и смотрит на его красивое, серьезное лицо, переводит взгляд на Сережу. — Хочу дальше, — тянет капризно, но губы дрожат в улыбке. Она чувствует, как внутри нарастает непривычная жадность, голод — теперь она понимает, почему Сережа всегда был таким ненасытным. — Ох, какая ты, — тянет Сережа почти с восхищением и наклоняется, чтобы поцеловать ее. Лера смеется в поцелуй разнеженно, раздвигает ноги шире в шаткой уверенности, и все же смотрит на Олега — правильно все делаю, да? Олег только одобрительно кивает ей, и Лера успокоенно выдыхает, тянет на себя их обоих, ближе и теснее, пользуясь этой передышкой, чтобы столкнуть их прямо перед собой пока робкой, но чуткой рукой, взглянуть на этот поцелуй, на пальцы Олега в рыжих волосах, услышать эти голодные стоны Сережи в чужие губы. Они целуются так красиво, так влюбленно и нежно, что Лере приходится сморгнуть пелену с глаз — перед ней снова два подростка, неловких, глупых, испуганных этой огромной, как море, любовью, Сереж, Сережа, а можно я… можно я здесь потрогаю, да, да, Олег, пожалуйста, мне… мне хорошо, ты такой дурак, зато я твой дурак, от тебя несет сигаретами, кончай курить, кончать пока рано, Серый, какие у тебя шутки идиотские, Волч, ну, и ей кажется, что это снова однушка на окраине Питера, а не уютная квартира с антиквариатом и чудесной кухней, и голос Олега еще звонкий, не хрипит, и на теле у него почти нет шрамов, а Сережа нервный, но добрый — боже, такой добрый, и Лера вдруг видит все, о чем ей не рассказали, но что, казалось, она и так всю жизнь знала. Что Олег носил кожанку, купленную на барахолке, а у Сережи были шелковистые рыжие волосы, длинные, как река, и он всегда листал политические новости и вспыхивал, как спичка, и работал, боже, сколько же он работал, а Олег готовил еду и пахал на двух работах, потому что Сережа должен был есть, пока пересобирает старенький компьютер. Лера смаргивает наваждение с глаз и, кажется, слезы. Олег и Сережа отрываются друг от друга, смотрят на нее нежно, тянут к себе — чтобы теснее и ближе. Она прикрывает глаза и позволяет им целовать себя так, чтобы она обо всем забыла, потому что нет в мире ничего правильного, кроме этого момента. Пальцы Олега гладят ее по внутренней стороне бедер ненавязчиво, мягко, но Лера подается на них, смотрит требовательно: — Верни, ну! — и это почти приказ, и Олег смеется низко, прищурив глаза, кусает ее за ухо. — Принято, товарищ командир. И его пальцы легко в нее проскальзывают, и Лера охает, потому что чувствует — их не два, а три. Она чувствует, какая она растянутая, какая мокрая после оргазма, мокрая от того, что они так долго подготавливали ее, так долго о ней заботились, и эта мысль остается возбуждением в кончиках пальцев. Волосы ее прилипают к влажным вискам и лбу, губы искусанные, она чувствует себя усталой, но покорно принимает в себя пальцы, ощущая, как Олег толкается легонько, мягко, и как она раскрывается для него. — Я очень хочу, — тянет она шепотом, почти неловко, почти глупо, давит в себе желание спрятаться. — Пожалуйста, Олеж, можно? Олег улыбается, гладит ее по волосам. — Совсем немножко осталось, — обещает. — Ты такая умница у нас, потерпи еще чуть-чуть. Она чувствует, как сжимается на этих пальцах, как они двигаются точно и глубоко, и, боже, она слышит, как влажно хлюпает смазка между бедер, как Олег неторопливо, методично трахает ее, и от каждого толчка она постанывает негромко, смущенно, не понимая, куда деться от этого чувства. Сережа выцеловывает ее шею, склоняется к ней, шепчет на ухо: — Ему очень нравится, какая ты внутри, он рассказывал мне… Такая горячая и тесная, так пульсируешь… Ты же ощущаешь это сейчас, да, Олеж? — Да, — Олег почти мурлычет это, низко и утробно. — Она так сжимается, в ней так узко… И она течет мне на пальцы, такая мокрая… — Лерочка, тебе так нравится, что нам нужно много времени, чтобы тебя подготовить? — Сережа поддевает зубами мочку уха, не больно, втягивает в рот. — Тебе нравится, что ты такая тесная для нас, и мы позаботимся о тебе, поможем принять нас. Такая прелестная, ты знаешь? Нам очень нравится мысль, что ты сможешь принять член только после того, как мы хорошенько тебя растянем. Лера почти воет, бьется между ними — от стыда жарко и много, от стыда некуда деться, и ей так нравится это чувство, и так хочется спрятаться, закрыться, но хочется, чтобы они не переставали никогда. Пальцы внутри выбивают из нее стоны, вздохи, и Лере даже кажется, что все это сон, ну не может быть, чтобы она умела издавать такие звуки, не может быть, чтобы стало так хорошо и совсем не больно. Олег медленно вытягивает пальцы из нее, и Лера видит, как тянутся тонкие нити смазки вслед за ними, от этого тоже хочется зажмуриться. Сережа, удовлетворенно улыбаясь, впивается тонкими пальцами в запястье Олега: — Она настолько возбужденная, что испачкала нам всю простынь, — щебечет, его улыбка почти кошачья. — Надо убрать, верно? Его розовый тонкий язык скользит по пальцам Олега, между ними, собирая остатки смазки, Сережа втягивает пальцы в рот, посасывая, и Лере становится почти дурно от возбуждения. На Олега тоже действует — он смотрит на Сережу темным, раскаленным взглядом, его рука скользит Разумовскому между бедер, и Сережа ахает, постанывает тонко, Олег двигает пальцами в его рту методично, так же, как минуту назад брал Леру, и гладит Сережу внизу, и эта картина — они оба на коленях, но Олег нависает над ним, и Сережа почти измученно хнычет, возбужденный, ему достаточно только этих пальцев во рту и руки Олега на члене — заставляет Леру скользнуть ладонью вниз и дотронуться до себя, задохнуться от острого возбуждения, погладить, чтобы хоть немного утолить этот голод. Естественно, это не проходит мимо них — Олег, обернувшись, улыбается, хлопает Сережу по щеке легонько, толкает плечом. — Кажется, нашей девочке совсем не терпится. — Мм, — Сережа скользит к ней гибко, оказывается между бедер, целует обнаженный живот. — Ты такая жадная, Лерочка, ты знаешь? Они секундно обмениваются взглядами с Олегом, а потом в четыре руки поднимают ее, сажают на постель. Сережины глаза — прямо перед ней, синие, теплые, безопасные. — Доверишься нам? — спрашивает он серьезно и ласково. — Мы сделаем так, чтобы было очень приятно. Лера кивает, и Сережа целует ее в нос звонко, расстегивает на себе брюки, выпутывается из белья. Олег по левую руку от него делает то же самое — рубашку только оставляет, и это так красиво, что захватывает дух. Лера чувствует внутри тревогу и сладкое предвкушение, когда видит, как Сережа раскатывает по члену презерватив, выдавливает на тонкие, длинные пальцы смазку и обхватывает член, проходясь по всей длине. Олег легонько касается ее мокрого, горячего входа и успокаивающе кивает ей. — Все хорошо, я просто проверить, чтобы не было больно, — его хриплый шепот в тишине спальни заставляет ее приникнуть губами к его плечу. — Иди сюда, — манит Сережа, улыбается, и Олег помогает Лере взобраться на его сильные бедра. — Будет много, но ты же будешь умницей и примешь, да? — Да, — Лера закусывает губу и убирает непослушную прядь с влажного лба. — Да, я чертовски хочу почувствовать тебя внутри полностью. У Сережи мгновенно плывут зрачки, он сухо сглатывает и гладит ее по плечам. — Говори, если будет больно, — Олег прижимается к ней сзади горячей, широкой грудью, целует загривок. — Он остановится. Лера улыбается во весь рот и оборачивается к нему. — Я знаю. И этого достаточно для того, чтобы Олег сильными руками приподнял ее на коленях, а Сережа плавно, медленно-медленно толкнулся. Лера жмурится, ловит ртом горячий воздух — это почти болезненно, но не настолько, чтобы стало совсем неприятно. Головка крупная, она чувствует, как сильно растягивается вход, но три пальца Олега были всяко шире, и она благодарна ему за такую чуткую и педантичную подготовку. Она ощущает, как член пульсирует — боже, прямо внутри нее, и она задумывается, насколько сильно был возбужден Сережа все это время. А он прикрывает глаза и тихонько стонет — Олег не насаживает ее полностью, а легко удерживает большими, горячими ладонями на самом кончике, давая привыкнуть, и Сережа прерывисто дышит, прежде чем взглянуть на Олега поверх ее плеча. — Боже, Олеж, она такая… Такая узкая, такая горячая… Она так сжимается, господи… — Приятно? — Лера слышит улыбку в хриплом голосе Олега. — Очень, да… — у Сережи перехватывает горло. Олег наклоняется к ее уху и шепчет, поглаживая тонкую талию: — Ты чудесно принимаешь, Лерочка. Посмотри, ему уже очень хорошо. Ты такая умница для нас, такая молодец, такая храбрая, хорошая девочка… Сможешь поглубже? Лера заполошно кивает, распятая ощущениями, и Олег медленно опускает ее ниже. Она ахает — не больно, но очень туго и много, это ощущается иначе, чем пальцы, и она инстинктивно сжимается, но не получается, и это чувство такое странное, такое горячее и мучительное. Сережа стонет в голос, и в этом стоне вдруг она слышит почти рычание. Олег бережно, но методично и почти безжалостно усаживает ее до конца, Лера охает и вцепляется в плечи Сережи до синяков от прошившей ее внезапной боли. — Ай! — на глазах почти выступают слезы от резкого жжения. — Тише, тише, ма шери, — Сережа приподнимает ее подбородок, гладит по лицу, встревоженными глазами смотрит в ее испуганные. — Сильно больно, да? — Да, просто пиздец, — Лера держится за него обеими руками, дрожит, морщится и тыкается в его плечо. — Шшшш, родная, хочешь, мы прекратим? — Сережа зацеловывает ее лицо, гладит, Олег сзади держит крепко, не позволяя рухнуть в эту боль. — Нет! — Лера почти вскрикивает, а потом сцепливает зубы крепко. — Нет, я правда хочу, я хочу сейчас, просто… просто не двигайся пока, дай мне привыкнуть… Пожалуйста, я хочу… Простите, я… — Тише, не извиняйся, — глубокий голос Олега раздается прямо над ухом. — Все хорошо, мы не будем прекращать. Но ты не сдерживайся и дай себе выпустить эмоции, Лер, это нужно, давай. И Лера отпускает — будто маленькая, хныкает, стонет, жалуется, ну почему так больно, мне не нравится, и Олег целует успокаивающе ее спину, гладит бесконечно, Сережа прижимает к своей груди, баюкает, давая излить все это, давая почувствовать, что сейчас о ней позаботятся, о капризной, об уставшей, об испуганной, ее любят, принимают и заботятся. Она затихает у Сережи на груди, вздрагивая, чувствуя, как боль почти прошла, оставив после себя только легкий отголосок. Она поднимает взгляд на Сережу, расцепляет пальцы по одному, намертво стиснутые, будто стоять на гвоздях — страшно опустить ступни полностью, и ты держишься за чужую руку в слепой надежде. Она сглатывает, смотрит в его нежные глаза, чувствует надежные руки и поцелуи Олега. — Все хорошо, — шепчет, — можно. Сережа благодарно целует ее в лоб, шепчет что-то про их храбрую девочку, и едва-едва подается бедрами. Лера выдыхает, позволяя себе расслабить тело, впустить его полностью, а потом Сережа медленно и ритмично начинает приподнимать и опускать бедра, и Лера шумно втягивает в себя воздух. Ощущения странные, но искорки, совсем невесомые, легкие, появляются внутри от того, как он задевает что-то глубоко-глубоко, и его пальцы вдруг скользят ниже, наощупь дотрагиваются до клитора, легонько гладят и вдруг с нажимом начинают двигаться. Лера закусывает губу, закрывает глаза, отдается ощущениям полностью, сосредотачивается на них и на звуках — громком прерывистом дыхании Сережи, на тепле Олега за спиной, на его сухих губах на загривке. На плотном, твердом члене, который ощущается внутри таким большим, и она чувствует, как он двигается, как он толкается в нее, растягивая, и с каждым движением в ней ширится странное, мучительно-тягучее, напряженное удовольствие, и она не может найти ему выхода, и тогда стонет громко, во весь воздух, почти отчаянно в сережину шею. — Теперь хорошо? — шепчет он, и она чувствует, как его пальцы на клиторе находят нужный ритм, и ей становится так много и сладко. — Так тебе нравится, Лерочка? — Да, так… лучше, — она обеими руками обнимает Сережу за шею, вдруг ощущая, как Олег притирается к ней сзади, горячий, твердый, и его член скользит между ягодиц, не входя, а только проскальзывая, и это ощущение отдается таким сильным возбуждением, что она стонет, громко и измученно, и сжимается так сильно, что Сережа чертыхается. — Ох, черт… Лерочка, что же ты творишь, — обреченно выдыхает и двигает бедрами резче, сильнее, и будто догоняет те самые искры, заставляя их вспыхивать снова и снова. — Ты молодчина, — шепчет Олег, — такая чудесная, такая терпеливая… Тебе нравится член Сережи внутри, да? Тебе нравится, как он заполняет тебя, и ты чувствуешь его прямо здесь? — его рука скользит к животу, сталкивается с ладонью Сережи, ласкающей клитор, и накрывает тот участок живота, где ощущается член. — Я могу потрогать его прямо через тебя, ты такая худенькая, а он такой большой… Тебе, наверное, очень стыдно от того, как хорошо и много, и хочется спрятаться, но ты восхитительная, наша девочка, самая лучшая, ты чувствуешь, как ты сильно нас обоих заводишь, да? Ты чувствуешь, какой я твердый из-за тебя? Олег рычит, кусает ее за загривок по-животному, Лера задушенно хнычет, утыкаясь Сереже в плечо — от слов Олега, ей кажется, она начинает течь сильнее, ее руки и ноги дрожат, и если бы не Олег, который легонько ее приподнимает и опускает, если бы не Сережа, который двигает бедрами, она бы совсем не смогла двигаться. — Мы тебя так любим, знаешь? — Сережа тяжело дышит, но его голос звучит спокойно и тепло. — Да, — Олег подхватывает, целует ее выпирающие лопатки. — Да, мы любим тебя, Валер. Она зажата между ними — горячими, сильными телами, но они такие разные, и прикасаются по-разному, и она стонет, представив их втроем, как она выглядит между ними, как они прижимают ее к себе, держат крепко и буквально трахают с двух сторон. Член ходит в ней туго, но скользко, и Сережа набирает темп, он стонет сквозь зубы, откидывает голову, на висках его блестят капли пота, и Лера чувствует, какой он большой, как пульсирует внутри, как в ней жарко и мокро. Чувствует член Олега сзади между ягодиц, чувствует, как он ласково скользит, не напирает, а только мажет по коже, и как Олег хрипло и прерывисто дышит, как его пальцы стискиваются сильнее на ее талии. Сережины пальцы правильно и настойчиво ласкают клитор, его член движется быстро и точно, выбивая из нее всхлипы и стоны, Олег шепчет ей на ухо что-то грязное и возбуждающее, и Лера теряется в этом, в телах и жаре, в тугом удовольствии, в этой большой смертной любви. — Я… Я скоро, — выстанывает она почти порнушно, и ей стыдно, но Сережа цепляет ее за подбородок и целует — наизлет и навылет. — Давай, девочка наша, — его глаза полны нежности. — Кончи для нас. Его бедра вскидываются жестче, член раз за разом входит до основания, Сережа почти не вытаскивает, а вбивается глубоко, сильно, и Лера сосредотачивается на этом ощущении, и внутри становится так много, так сладко, так хорошо и приятно, что она сжимается, стонет тонко и жалобно, измученно, да, да, да, ну еще немножко, да, много, он такой большой внутри, и так хорошо, боже, а потом ее простреливает волной от кончиков пальцев до самого сердца. Оргазм долгий, она стонет и скулит, бьется в их руках, слышит, будто на краю другой вселенной, громкий и низкий стон Сережи. Они все еще держат ее, и Олег помогает ей лечь на постель, укутаться хорошо и тепло. Он снимает презерватив с Сережи и выбрасывает в урну у стола, а Сережа ловит его за ладонь, и прямо так, с кровати, пока Олег стоит перед окном, надевается на его член ртом. Олегу не нужно много — он распален и разгорячен еще сильнее, чем они, ему так нравилось смотреть, так нравилось шептать и касаться, и теплый рот Сережи, его язык не дают Олегу ни единого шанса. Он инстинктивно цепляется пальцами за рыжие волосы, хрипит, выругивается, а Сережа смотрит бесстыжими синими глазищами, и Олег готов поклясться — если бы он не кончил только что, то возбудился бы только от того, что отсасывает Олегу. Он ловит взгляд Леры, она смотрит на них сонными, мутными глазами, но губы раздвигает в слабой улыбке, тонкие пальцы машинально бродят по ее груди, сжимают и лениво дразнят сосок. Наверное, это зрелище становится контрольным в голову — Олег кончает, и Сережа сглатывает все. Они перебираются в постель, обнимают Леру с двух сторон, шепчут ей, что она чудесно постаралась для них, что она умница, вытирают влажными салфетками потеки смазки с бедер, целуют в щеки и лоб. Она сжимается в комок, будто хочет спрятаться, но под их руками совсем расслабляется, разнеженная и теплая, тычется им в плечи и быстро засыпает, вымотанная, уставшая, довольная и любимая. — Сереж, — шепчет Олег тихо, чтобы не разбудить ее. — Мм? — сонно откликается Сережа. — Я люблю тебя. Сережа молчит несколько секунд, и сердце Олега пропускает удар. — Я тебя тоже. Слышно, как в тишине сопит Лера и стучит рама окна от ветра. Надо заменить, — думает Олег и засыпает.