Ваш дружелюбный сосед

Волков, в общем-то, подозревает, что живёт он нескучно. Подозревает ещё в приютские времена, когда знакомится с «Пернатой Шизой» Разумовского. И где-то там, в глубине подсознания, Олег догадывается, что является латентным мазом и адреналиновым наркушей. Уже тогда. Первые ласточки. Первые звоночки. Он ещё не совсем понимает, что значат эти слова, но что-то ему подсказывает, что вот это — оно самое. Пернатый говорит: «Там Тряпку опять чморить пытались — разберись» — и Олег идёт и разбирается. Огребает, конечно, в процессе, но без единого сожаления, и боевые пездюли носит, как ордена, как величайший подарок судьбы. За тебя! За веснушки, за родинки, за синие глаза — таёжные озёра! Он дерётся за них в приюте, дерётся после. А потом прёт по пыльным дорогам чужих стран. Тоже за них. Чтобы к ним вернуться. Чтобы заглянуть в эти синие глаза и отхватить с правой. И выслушать про себя всё. За то, что ушёл, за то, что пару раз чуть не сдох, за то, что не послушал Разумовского. Теперь он всегда слушает Серого и Птицу — беспрекословно, не задумываясь. В любую, придуманную ими хрень, ныряет радостно и с разбега. Серый говорит: «Надо!» — Олег отвечает: «Есть!» Без вариантов. Ну, есть в нём это и всегда было. А ещё Волков подозревает, что в отношениях он ведомый. Ну, как, в отношениях… До того, как они с Серёжей перебираются в Канаду, особо отношений, кроме дружеских, и нет-то. Но Олег считает, что есть, и его вполне устраивает то, как они развиваются. Заботиться о Серёже, оберегать Серёжу, выпить с Серёжей бокал вина вечером и следить, чтобы с Серёжей всё было хорошо. Не из серии: «Сына помыт и покормлен» — но похоже. Потому что Серый за работой частенько забывает поесть и поспать. Когда они перебираются в Канаду, Серёжа начинает активно гордиться. Причём, что характерно, совершенно внезапно и, сука, сразу. Птиц недоумевает, но молчит. Для Олега это особым сюрпризом не становится, просто ранее Серый никогда не проявлял свою ориентацию, никак не обозначал, и не гордился так усиленно. Серёжа щупает почву. Первая неделя оказывается не слишком активной. Переезд, вещи, суета… А потом начинается. Олег буквально чувствует тот треск, с которым радужной волной гордости сносит плотину самоконтроля Разумовского к хренам. Волков, по сути, не против. Хочет — пусть гордится. Личное дело. Просто Олег не понимает. Он искренне считает, что никого не должно ебать, кого ты ебёшь за закрытой дверью спальни. Или не спальни. Или не ты… Не суть. Суть в другом: пока это достоянием общественности не стало — общественности это никоим образом касаться не должно. Серёжа, в этом отношении, не понимает Олега. У Разумовского начинается всякая радужная хрень в одежде и на запястьях, модерирование сайтов и чатов от нехер делать, переписки, переписки, переписки… Потом активнее и хуже. Ещё активнее. Ещё… «Лишь бы приключений на жопу не нашёл» — думает Олег, с беспокойством поглядывая на друга. Но, откровенно говоря, беспокоится он зря. Серый не водит чужих мужиков в их квартиру. Серый не бегает по чужим мужикам и не шастает по клубам. Серый сидит в радужной футболке с дурацким принтом среди гнезда из смятых простыней, с кем-то переписывается, ржёт, жрёт лакричные конфеты, краснеет и ничего серьезного не предпринимает. Программист — что с него взять?.. Выйти к живым людям — это ж пытке подобно! Нормально потрахаться — да это же безумие! Как можно в живого человека — в живого человека, Олеж! — хуем тыкать?! Живые человеки, как выясняет Волков, Разумовского интересуют крайне мало, если не сказать, что не интересуют в принципе. Они воспринимаются исключительно как ники и строчки текста на экране. Все. Кроме Олега. Но об этом Олег не догадывается. А Серёжа — как Серёжа. Он просто наблюдает. Украдкой облизывает. Любуется Волковым со стороны. Краснеет, как пубертатный девственник, в свой-то тридцатник, и спасибо хотя бы за то, что при слове «Хуй» в обморок не падает. Олег не понимает. Ну, хуй — и хуй. И хуй с ним, с хуем-то. Чё падать в обморок?.. Серёжа думает иначе и на Олега косится как-то совершенно по-особенному. Так по-особенному, что это замечает даже Волков. Серый не подкатывает, не лезет целоваться, не напрыгивает нагишом неожиданно и с разбега, не пытается — слава яйцам! — ухаживать. Нет. Разумовский на эти мелочи не разменивается. Вообще никак не проявляет свою симпатию, в отличие от Птицы. Тот всегда был очень тактильным, лез обниматься, вис на шее, хватал за руки, но это было нормой долгие годы. И за лет двадцать их знакомства особо ничего не меняется. Птица виснет, лезет, старается коснуться — ничего, в общем-то, нового. Серёжа ведёт себя намного скромнее. Но зато одним из вечеров он просто отвлекается от модерирования, глядит на Волкова поверх ноута и говорит: «У нас бракосочетание завтра в час, галстук повяжи». Тут-то Олег и охуевает. Серёжа ждёт минуты три, смотрит внимательно и пытливо, спрашивает: «Ты против, Волче?» — и Волче показывает всем своим видом, что он, в общем-то, не против. Сказать не может — дар речи отнимается от глубины ахуя. Как так получается, что они, пропустив конфетно-букетный период, из лучших друзей резко превращаются в постаревшую семейную пару — Олег не понимает, но его устраивает абсолютно всё. Волков решает попробовать жить нормальной жизнью. Ему всегда хотелось попробовать. Найти спокойную работу, на которой никто никого не убивает, и жить, как живут обычные люди. Работу он находит. Шеф-поваром в ресторане. Но вскоре ему приходится очень пожалеть, что на этой работе нельзя убивать. Вот, прям, очень… Но Волков обвыкается, успокаивается, и, как выясняется, может даже порадоваться, что они с Серёжей решили создать семью. Создать семью — это гештальт Олега. Волков наивно рассчитывает, что что-то изменится. Ну, они ж — семья! Но нет. Ничего не меняется. Их отношения с Серёжей совершенно никак не меняют масть. Серый работает двадцать часов в сутки. Олег готовит на работе, готовит дома, готовит даже во сне… И на том спасибо. Хоть не скачет по сопкам и не взлетает на фугасках. Иногда они с Разумовским ходят на выставки. Та же самая совместная жизнь лучших друзей. Никаких поползновений со стороны Серого в сторону спальни Олега. Ни единого. Волков анализирует и смиренно принимает объективную действительность. Это же Серёжа. Глупо, наивно и смешно было бы ожидать, что Серый радостно потянет Волкова в постель, сверкая обручальным кольцом. У Разумовского своё уникальное мировосприятие, свои планы, и Олег, с его дурной собачьей преданностью и больной влюблённостью, в эти планы, как супруг, в общепринятом понимании этого слова, не вписывается совершенно. Ну, зато вместе. Хоть и без перемен. Перемены начинаются на третьем месяце брака. Когда Серёжа говорит решительно: «Мы покупаем дом! Мне надоело по квартирам мыкаться!» — Олег тоже не против. Дом — это хорошо. Дом, на самом деле, у Олега был так давно, что тот уже почти не помнит, как это ощущается. Помнит только, что он ассоциировался с запахом свежего хлеба и ванили. Так пахли, кажется, мамины руки. Дом они приобретают в пригороде, небольшой, одноэтажный, но зато уютный и с садом. Серёжа продолжает работать по двадцать часов в сутки. Олег начинает разводить хризантемы. Всерьёз ветер меняется, когда у них появляются соседи. И никто иной, как Вадик с каким-то неизвестным Олегу пацаном. Пацан капризный, скандальный и с наманикюренными ногтями. Волков, спасибо любовно взращённой паранойе, сразу решает, что надо бы валить, но Вадик заверяет: валить не надо, Алтан — как маленькая собачка — лает, но не кусается, и, в основном, только наблюдает. Да и не наблюдает, на самом деле, уже — перегорел — это просто предлог ненадолго перебраться в Канаду, подальше от… Всего. Олег верит и проникается. Ну, потому что это Вад. Они с ним вместе сквозь ад прошли. Вадику верить можно. И, как только Волк верит, что всё хорошо, так и начинается… Кофе перед работой по утрам в кофейне через улицу от ресторана, пиво после работы по вечерам, Вадя в переулке возле служебки: «Поварёшкин, мне срочно надо выпить, иначе я нахуй с ним ебанусь скоро!» Иногда, кроме: «Ну, блядь, ну, пиздец, ну, пиздец, ну, блядь!» — и сказать-то нечего! Звонки на работу и разговоры из серии: «А мой-то вчера», «Ебаный ботаник! Хотя не, неебаный — и в этом заключается основная наша проблема», «Как думаешь, если я ему въебу лопатой…» и «Как долго мясо можно хранить в морозильной камере, Поварёшкин?» Олег смеётся и отвечает, что Алтан тощий, Ганнибал не оценил бы, да и в камеру целиком не влезет, а для «Тебя здесь найдут, только когда снег растает» — они с Вадимом немного староваты. Вадик тоже ржёт, нервно и со свистом, и предлагает набухаться. Волков отвечает, что он теперь — человек семейный, и просто так бухать не может — Серёжа не поймёт. Вад расстраивается. — Сделай ему предложение, — говорит Олег, когда они вечером сидят в баре. — Не могу, — болезненно морщится Вадик. — Его Золотейшество не оценит шутку юмора. — А при чём тут шутки? — хмыкает Олег и тянет свой Манхэттен — Серёжа подсадил. — Я серьёзно. Ты же любишь его, — Вадик глухо ржёт в свой тоник с водкой. — Нет? — усмехается Волков. — Ну, тогда уволься нахуй, пока вы друг друга не поубивали. Или бабло ты любишь больше, чем собственные нервы? — Ну, ты ж не уволился, — пожимает плечами Вадим. Олег смеётся: — Ты путаешь яйца с лёгкими, Вадя. Я работал не на Серёжу, а с Серёжей. У нас были немного другие отношения. — А сейчас есть? — лукаво ухмыляется Дракон, закуривает и закидывает ногу на стул Олега. — Сейчас? — тяжело выдыхает Волк, забирает у него сигарету, затягивается и возвращает. — Нет нихуя сейчас. Мы — семейная пара. Это то же самое, что друзья, но с правом попросить жареной картошки в три часа ночи. — А нахуя? — скептически изгибает бровь Вадик. — А ты спроси, — морщится Олег, ловит его взгляд и выдыхает дым. — А может, как под Дамаском? — улыбается Вадим. Он несерьёзно, просто подразнить. Беззлобно, веселья ради. Олег знает его, как себя, и давно не ведётся. — А может, тебе уже хватит бухать? — сохраняет непроницаемую рожу Волков. Тяжко. Уголки губ пульсируют от желания улыбнуться. А ещё хочется рвануть Вадика к себе за шею, прижаться лбом ко лбу и выдохнуть в губы: «Дракох, как оно заебало всё, бля!» — и знать, что поймут, что накроют затылок ладонью, ероша волосы, прикрывая глаза и ничего больше не делая. Молчаливое «Я здесь. Я рядом. Дыши. Как-то будет. Прорвёмся, Волк» — вот этого Олегу пиздец — как не хватает. Волков мотает башкой. Лишнее всё это. Место не то. Время не то. И оба они уже давно не те. — Я всё ещё хочу грохнуть его, — тяжело отзывается Вад, как ледяной водой, плеща Волку в рожу реальностью; отрезвляет — нехер петь. — Возвращаться нельзя. — Может, выебать? — усмехается Олег, переключаясь. — Нет, Поварёшкин, — качает головой Дракон. — Грохнуть. У вас не брак, а цирк, — Вад тоже переключается, как умеют только в хлам бухие, — нахуя эта показная верность? — Я не умею иначе, — честно признается Волков. — И не хочу. Допивай. Я тебя домой подброшу. — А что нашим скажем? — уточняет Вадя заранее. — У меня позднее мероприятие, у тебя вообще отгул, можешь ничего не говорить, — очень трезво отвечает Олег. Он даже может сесть за руль. Он стёкл! — У меня сорок восемь пропущенных, — усмехается Вадик. — И дохуиллион сообщений. — У меня тридцать два, — пожимает плечами Волк. — Пошли его на хуй. — Только после тебя, — ржёт Дракон. — Меня — на хуй?! — Олег моментально трезвеет от такой наглости. — Нет, — спешит заверить Вадим. — Только если ты пошлёшь мужа своего. — Никогда, — усмехаясь, качает головой Волков. — Я буду изображать трезвость и жарить ему картошечку. А твоего щенка послать могу. Надо — обращайся. Но Вад не обращается. Так они и живут по соседству. Обходится как-то без эксцессов. Вроде бы. И Волков этому тихо радуется. Как понимает чуть позже — напрасно.