Ваш дружелюбный сосед

Олег выходит из ресторана через служебку, выносит мусорные пакеты и, прислоняясь спиной к кирпичной кладке, закуривает в переулке, когда телефон пиликает входящим: «Я руку сломал!» — пишет Серый, и Олег скептически изгибает бровь, выдыхая дым. «Кому?» — осторожно уточняет Волков, бросая на французском су-шефу, пробегающему мимо, что уже идёт — две минуты. «Не кому, а об кого!» — прилетает следом, и прежде чем Волков успевает вернуть оборвавшееся сердце назад, мобила пиликает снова: «Синяя, сука!» «Кто синий, свет мой?» — набирает Олег, докуривая в две затяжки, и поглядывает в спину мелькнувшего у двери су-шефа. Да, в две минуты он явно не уложится. «Рука и глаз! Синие!» — высвечивается на экране. «Глаз у соседа! Наш птенчик — космос!» — сообщения летят одно за другим, и озадаченный Волков не успевает их анализировать. «Какой глаз? Кто сосед? Что с рукой?» «Правый! Наманикюренный мудак!» «Никуда не суйтесь. Я скоро буду» — пишет Волков, прикидывает, вытянет ли вечер его зам, решает, что вытянет, и идёт сам себя отпускать с работы. По дороге на всякий заезжает в аптеку. Покупает обезболивающее, хирургический пластырь и эластичный бинт. Из аптеки едет в супермаркет. Там приобретает лакричных мишек, жевательные конфеты, коробку леденцов на палочке и человеческие продукты для приготовления человеческого ужина. Колу он не берёт принципиально. Осень в Канаде яркая и бархатная. Красная кленовая листва разлетается из-под колес «Шевроле», когда Волков едет по просёлочной дороге. Коттедж у них в этот раз небольшой, уютный, и его красная черепичная крыша почти не выделяется на фоне пёстрого лесного массива. «Она опухла!» «И пездюль опух!» Волков не отвечает, но морщинка между бровей становится глубже. Олег паркуется у забора, решая, что загонит машину позже. Сгребает пакеты с заднего, неосторожно хлопает дверцей и летит в дом, замечая боковым зрением знакомую машину у соседского коттеджа. Ладно. Это после. На повестке дня Серый. Буквально у двери на Олега обрушивается возбуждённый пернатый. По тому, что кисти его рук слегка покрылись чёрным пушком и глаза сузились в яркие жёлтые хищные щелки, Волков понимает, что дело — труба. — Лежа! Если бы ты видел! Это восторг! — мешаясь под ногами и совершенно не догадываясь взять один пакет из рук, Птиц эмоциально размахивает руками, вопя во всё горло. — Серый. Как рука? Где он? Да не мельтеши ты! — Олег раздражается. Нет, он не зол на Птицу, просто сказывается напряжение последних тридцати минут и незнание. Незнание путает мысли, сознание, подкидывает варианты — один зловещее другого — и Волков почти бегом, с шумом вваливается в дом, оставляя пакеты у входа. Ищущим взглядом вычисляет Разумовского, раскинувшегося в кресле спиной к нему; руку, которая безжизненно свисает с мягкого подлокотника и, да, слегка опухла. — Лежа… — почти шелестит родной до щекотки в груди голос, владелец которого даже не оборачивается. — Болит, сука! — кончик мизинца пытается шевельнуться, и из-под пледа доносится болезненный всхлип. — Ле-е-ежа… Если бы Олег не видел эту картину маслом, бля, то стопудово бы решил, что Серый при смерти, не иначе. Но следом за ним почти вприпрыжку, восхищённо кудахтая что-то на своём птичьем, летит пернатый, с полнейшим отсутствием паники и мало-мальского беспокойства, и Волков не спешит делать плачевные выводы. Обходит кресло, плавно опускаясь на колени перед Разумовским, накрывает здоровую руку ладонью и заглядывает в глаза, поглаживая холодную кисть. — Ну, как ты, свет мой? Сначала чупик? Расскажешь? Или я посмотрю лапу? — Этот наманикюренный мудак совсем охуел! — запальчиво начинает тот и тут же, словно вспоминая, что роль была иной, поджимает дрожащую губу, удерживая всхлип. — Чупик… И мишку… — Птиц, пакет! — кивает пернатому Олег, стараясь, чтобы Серый не заметил, как тянет усмехнуться от догадки, кто же теперь сверкает подбитым глазом по-соседству. — Здесь болит? — осторожно поддерживая предплечье, Волков осматривает чуть припухшую кисть, отмечает сбитые костяшки и посиневший ноготь на большом пальце, и расслабленно выдыхает, прикасаясь губами к коже над сочащимися ранками. — Заживёт. До свадьбы заживёт, мой хороший. — Так мы же… Так я же… — тушуется Серёга, забывая и про руку, и про «Я самый больной в мире человек». — Мы же уже… — А я предлагаю тебе снова. Выйдешь? — широко улыбается Волков, забирая из рук пернатого пакет со сладостями. — Да, — Серёжа вымученно улыбается, вытягиваясь в кресле, запрокидывает голову и тянет к Олегу руки. — Если выживу. Мне так плохо, Волче! — явно перегибает с драматизмом он. — Надо прилечь, — Волков улыбается, делая вид, что не замечает, подхватывает Разумовского на руки и несёт в постель. Осторожно укладывает на подушку и кутает в одеяло. — Серёж, надо бы в больницу, — максимально мягко начинает Олег. — Нет! — орёт Серый, резко подскакивает на матрасе, воет, хватается за руку, бледнеет, зеленеет, баюкает пострадавшую конечность и падает обратно на подушку, страдальчески оттуда продолжая: — Нет! Я не поеду ни в какую больницу! Там эти… Мерзкие! — Люди? — помогает ему подобрать слово Птиц, присаживаясь рядом. — Врачи! — шипит Разумовский, сверкая глазами. — Я к ним не поеду! Дайте мне спокойно умереть! — Свет мой, от перелома руки ещё никто не умирал, — улыбается Волков, поправляя одеяло. — Давай ты сейчас расскажешь мне, что ел, потом выпьешь таблетку, мы перевяжем руку, и ты поспишь. Не кричи. Я даже укол не предлагаю. Никто не поедет в больницу, — спешит заверить Волк. — Так что ты ел? — Фанту, — виновато опускает голову Серёжа. — Ясно, — тяжело выдыхает Волков. — Серёг, надо поесть. — Но я не хочу, — ноет тот. — Не надо. Меня тошнит. Мне ничего не хочется! — Значит, чупик и мишек хочется, а есть не хочется? — скрещивает руки на груди Олег, выпрямляясь. — Хорошо подумал? — Ну, может, хочется, — бубнит Разумовский, ёрзая. — Жареной картошечки, может. — И несквик? — уточняет Волков. — И несквик, — Серёга вьёт гнездо из одеяла. — С феррерками? — С феррерками, — улыбается Волк, оставляет их с Птицей и идёт в кухню. Шелестит пакетом, выуживая из него сладости для горе-больного, и красивой горкой складывает в конфетницу — как ни крути, его Серый, прежде всего, художник. Берёт вафельную салфетку, перекидывает через плечо, на поднос рядом с феррерками водружает высокий стакан с трубочкой и фанту и, с видом услужливого официанта, несёт всю эту херню в спальню. — Развлекайтесь, мальчики, — Олег улыбается, опуская поднос на постель рядом с Серым. — Рукой не шевелить! — напоминает с напускной строгостью. — Поставлю картошку и займусь перевязкой. Пока жарится картошка, Олег ощупывает кисть, ставит компресс, чтобы снять отёк, а после туго бинтует руку. Серёжа скулит, дёргается, делает вид, что теряет сознание, после — что умирает, и, как итог, падает в объятия пернатого, который, поглаживая Серёжу по голове, косится на Олега плотоядно и неодобрительно. Волков собирается ответить, но вовремя вспоминает о картошке и уносится в кухню. Птиц включает Серёже мультики, перебивает подушку, подтыкает одеяло, устраивается рядом и переплетает пальцы. — А помнишь приют? — Птица сдирает обёртку с чупика, облизывает его, фыркает и отдаёт Серёже. — Помню, — улыбается тот. — Когда мы там болели, мультиков не было. Но Волк таскал нам конфеты. И булочки сдобные с молоком. И читал вслух «Детей капитана Гранта». И «Всадника без головы», и «Пятеро на борту». — И «Сердца трёх». Здорово было, да? — мечтательно улыбается Птиц. — Картошечка! — восхищённо выдыхает разрумянившийся Серёга, улыбаясь во всё лицо, ведёт носом, завидев Олега в дверном проёме, принюхиваясь, и даже взгляд оживает, мерцая смешливыми искрами. — Я люблю тебя, Волче! Знаешь?! — Вижу! — усмехается Олег, опуская второй поднос с хрустящей, поджаренной до золотистой корочки картохой прямо на колени Серому. — Рыцарь мой! — Волков подкалывает не зло, просто не может смолчать. — Кстати, мне кто-нибудь поведает о вашей славной битве с новыми соседями? — Охуевший малолетний мудак! — сразу включается Птица, активно жестикулируя, да так активно, что бутылку фанты Олег едва успевает подхватить, благо — реакцию не пропьёшь. — Нет! Он реально охуевший! Даже я! Я! Так! Не борзею! — Волк лишь посмеивается, понимая, что словесный фонтан пернатого уже не заткнуть, протягивает ему чупик — чем чёрт не шутит — но тот машинально его разворачивает и суёт Серому в рот вместо очередной порции картошки. — Прикинь: птенчик только умащивается в шезлонге, собираясь заняться живописью. Погода шепчет! Облака прям сами на холст ложатся! — Птиц разводит руками, обозначая, что ложились они слева направо, и подбивает локоть Серого, впечатывая чупик почти до гланд. — Соси, Тряпочка! — бросает между прочим, и увлечённо продолжает: — Так вот! Серый рисует, я не отсвечиваю, собираясь покосить газон перед забором. Достаю эту ревущую хуйню из гаража… — Ну-ну! С этого момента подробнее, — ржёт Олег, придирчиво разглядывая взъерошенного Птицу. — Это потому перьев на башке вдвое меньше?.. — Да ну тебя! — обиженно хохлится пернатый, но жажда вывалить Олегу всё до донышка берёт верх. — Я просто не дружу с техникой! Так вот. Я всего на минуту оставляю этого ревущего зверя у ворот. Подумаешь! Не у своих. У соседских. Откуда мне было знать, что эти ебанашки решат припереться именно сейчас?! — Так, значит, их двое? — мягко уточняет Олег, стараясь не вызвать настороженности у Серого — малому и так досталось. Да, именно малому. Пусть детине и за тридцатник, но для Волкова Разумовский так и остался рыжим веснушчатым пацанёнком с синими глазами-озёрами. — Двое! Но оттырил Серёга одного. Второй лезть не стал! — гордо вскидывает подбородок Птиц, не реагируя на смешок Олега. — В общем, птенчику стало жарко, он попросил холодной колы, и я… Ну перекрыл дорогу, и что?! Разве это повод так орать?! — набирая обороты, срывается почти на крик пернатый и вскакивает с кровати, начиная мерить шагами комнату. — Эта тварь патлатая столько нового рассказала обо мне, о тебе, о нём, о нашем втором соседе, — тихо замечает Серый, с шумом высёрбывая остатки фанты через трубочку. — Да не ты, чудовище! — предупреждая возмущённый вопль пернатого, смеётся он. — Короче. Пью я колу, наблюдая за тем, как солнечные лучи подсвечивают груши, делая их похожими на фонарики. Они реально светятся, Леж! Я покажу тебе завтра! — увлекается Серёга, а Волков лыбится, с обожанием глядя в его восторженные глаза. — Пока птенчик пьёт колу, я между прочим, успеваю выяснить, что за блядина орёт там дурниной, — снова встревает Птиц, — и если бы Серый не нарисовался… — Лучше скажи, если бы Серый был глухой! Потому что ваш многоэтажный русский, уверен, был слышен и на окраине. Я думал, тебя убивают, знаешь?! — разводит руками Серёга и болезненно морщится, снова забывая о травме. — Да он уже почти сдался! И если бы не ты… — Если бы этот пиздюк не провизжал: «А вот и Поварёшкина!» — тычась при этом языком в щёку, я бы его мерзкой рожи ни в жизнь не коснулся! Кстати, пренеприятный до тошноты у нас сосед. — Ага! И челюсть жёсткая! И глаз прям на челюсти! — ржёт Птиц, с обожанием глядя на Серого. — Так, мальчики, — напряжённо выдыхает Волков, поглядывая через окно на оранжевый закат. — Давайте-ка я тоже поприветствую соседей. Только обещайте сидеть на жопе и не отсвечивать. — Леж, у него заплывший правый — от птенчика, и в кровь ободрана рука — от меня. Этот гондон напал на мою расшитую блестяхами рубашку, думая, что бессмертный. Ну и… Это… Я ему маленько маникюр подпортил, — дует губы Птиц, болезненно рассматривая затяжку на чёрном шёлке рукава и болтающийся на нитке камень Сваровски аккурат над затяжкой. — Ну это он зря, — без особых эмоций выдыхает Волков, явно думая о своём. — Удивляюсь, что их родовое имение не осыпалось кучкой пепла. Отменная выдержка, пернатый! — Олег поднимается, целует Серёгу в лоб и сжимает губы в жёсткую линию — температура. — Я обещал! — И я обещаю. Я мигом. Птиц, отвечаешь за больного головой.