Ваш дружелюбный сосед

Олег так долго этого ждал, что в первый миг просто плывёт, неверяще ощупывая желанное, льнущее к груди, до щекотки родное тело Серёги, и лишь сладко-болезненный поцелуй с дрожащим всхлипом, больше похожий на укус, обжигает, убеждая: вот он, его Серый, на расстоянии выдоха, ещё ближе — на губах, под ладонями, у самого сердца. Его веснушчатое чудо! Его мальчик! Волк как в бездну шагает, как в омут с головой, отвечая и не веря, что можно, можно, блядь, наконец-то, можно! У Серого сладкие, чуть терпкие губы, пахнущие вишней и вискарём, и целует он так, как Волкова никогда и никто не целовал за тридцать с лишним лет его жизни — так, что сердцебиение сбивается и пульс частит, так, что жар прокатывается по телу волной. Он целует так, что Олег верит: Серёге не похуй. Он единственный, кому никогда не было похуй, и Олег растворяется в нём, с готовностью отвечая, засасывая губы, оглаживая языком, вылизывая рот. Серёжа, кажется, стонет. Олега оглушает эмоциями. Он не слышит, балдея от тепла Разумовского, от его доверчивости и открытости. Рыкнув, Волков слизывает стон с родных припухших губ и тянет Серёгу на себя, подхватывая под ягодицы. Бля! Как же многого хочется! Здесь и сейчас, разложив Разумовского на кухонном столе, или нет — впечатав лопатками в стену, отирая углы — или… Нет! Он утопит Серого в нежности на их огромной кровати, он будет осторожным и терпеливым. Он должен суметь не слететь с тормозов. Но Серёга выгибается в руках, рвёт с плеч Волкова рубашку, и впивается поцелуем в шею, при этом так тесно вжимаясь пахом, что вспыхивают оба: Олег, дурея от того, что Серый его хочет — так ярко и неприкрыто, и сам Серёга — от того, что хотеть Олега, наконец, можно, нужно и правильно. Они напоминают клубок, сплетаясь руками, ногами, зацеловывая всё, до чего можно дотянуться, стягивая всё, что удаётся стянуть, потому что обоим мало. Обоим хочется ещё теснее, ещё ближе. Серый соскальзывает на пол первым, тянет Олега за ткань рубашки, тащит куда-то прочь из кухни. Волков не сопротивляется. Башка пьяно кружится, но не от выпитого. Дверной косяк под лопатками твёрдый и холодный, а губы Серого на контрасте горячие и мягкие. Пальцы дрожат, молния не поддается, зато шёлковая пижамная рубашка Сергея трещит по швам, потому что Олег её сгребает на груди и рвёт к херам. Пуговицы со звоном отскакивают на паркет. Сбитое горячее дыхание мешается. Олег меняется с Серым местами. Дух вышибает. Разумовский оплетает Волкова ногами, срывает рубашку с лопаток. Что-то трещит, они роняют полку, Серёжа стонет на одной ноте в поцелуй. Жарко. Жарко и много. Дыхание мешается. Всё плавится и растекается. Ступенек сначала дохера, после непривычно мало. Ненужное шмотьё летит с лестницы. Серый целует так, будто ещё секунда — и их взрывной волной раскидает по разным краям вселенной. Дрожащие пальцы холодные и проворные. Волосы пахнут вишней и шоколадом. Как вламываются в спальню — Олег не понимает. — Скажи, так? — хрипло выдыхает Серый, зарываясь тонкими пальцами в тёмную шевелюру Волкова и оттягивая его за патлы ровно настолько, чтобы заглянуть в глаза. Олег рвано стонет, не чувствуя больше вкуса и трепета губ под своими, и непонимающе моргает, сжимая задницу Серого теснее. — Или так? — полоснув молнией в штормовом взгляде, Разумовский впивается укусом в рот Волкова, терзает до пряного металлического вкуса на языке, и заваливает охуевшего Олега на кровать, нависая сверху. — Сер-р-рый… — почти урчит Волков и совершенно придурочно улыбается, когда Разумовский, сжав жёстким кольцом пальцев его запастья, впечатывает руки в изголовье кровати, прожигая Олега непривычно тёмным адреналиновым взглядом. Серый не слышит. Его перемкнуло ещё тогда, на кухне, когда чёртов Вад неосторожно дал понять, что они… Блядь! Что его Волков и этот мудак Дракон трахались! — Он так целовал тебя? Да? — Серый горит, Серый сверкает своими глазищами, в которых, вместо привычной небесной лазури, пляшет адово пламя. — Мой! — выдыхает Волков, оставляя вопрос без ответа, и лыбится ещё шире. Сгибает колено, позволяя Серому устроиться меж своих ног теснее, и с таким обожанием заглядывает в его пылающие праведным гневом глаза, что Серёга на миг тушуется, но хватку на запястьях не ослабляет. — Весь мой! — бархатно рыкает Олег, любуясь таким Серёжей. — Мой ревнивый огненный рыжик! — Он тебя трахал, скажи? Нет! Не говори! — Серый путается, вспыхивает ещё ярче, кусает губы, лихорадочно облизывает, и снова набрасывается на рот Волкова, уже в поцелуй выдыхая: — Ну и сука ты, Леж! Почему? Почему не я? Влажные всхлипы, жар касаний, терпкий мешающийся вкус крови — говорят громче слов. Поцелуи ставят печати, засосы клеймят кожу алыми отметинами — мой, твой, наши. И Серый разжимает ладони, освобождая Олега, скользит кончиками пальцев от запястий к изгибу локтя, расписывая алыми росчерками от ногтей его предпреплечья, сминает плечи, выводя на груди ведомые только ему авторские вензеля. Моё. Руки прочь. В какой момент Сергей оказывается под Олегом — он не понимает. Лишь рвано всхлипывает, удивлённо распахивая глаза. — Всегда ты. Только ты. Веснушка. Моя, — Волк печатает каждое слово, сцеловывая дрожь с ресниц и предупреждая робкие протесты Серёжи, пока острые кулаки, тычащие его в бочину и по спине, не разжимаются, скользнув тёплыми ладонями на поясницу. Волков целует всё, до чего получается дотянуться: россыпь веснушек, созвездия родинок, кожу над бьющейся жилкой на шее и на запястьях, проступающие рёбра — просто всё. Спускается поцелуями ниже и едва не урчит. Серый под его губами тёплый, отзывчивый, рвано всхлипывает, запускает дрожащие пальцы в волосы, за затылок притягивает ближе, выгибается, закидывает ноги на плечи, скрещивает щиколотки на линиях татуировки, дышит так часто и неровно, что от одних этих шумных выдохов можно одуреть. И Олег дуреет, на задворках сознания слыша щелчок предохранителя. На хуй, на хуй все предрассудки, на хуй неуверенность и сомнения. Тепло тела Серёги пьянит почище медицинского спирта в госпитале под яблочко. Волка ведёт. Он зацеловывает нежную кожу внизу живота и с внутренней стороны бёдер. Серый пахнет вишнёвой корой после грозового ливня, пахнет сиренью и ландышами, сладкой ватой и карамелью, пахнет майской ночью и скошенной травой, мартини и спрайтом. Олег слизывает этот запах, оставляя на бёдрах темнеющие пятна засов, зацеловывает колено, голень… Серёжа злобно шипит матюки и пытается лягаться, несёт какой-то бред про Дракона, про не смей, про руки… Руки Олега там, где надо. Волков перехватывает узкую ступню, целует косточку, подъём, пальцы, неотрывно смотрит в глаза… Серый всхлипывает, дрожит, стонет и выгибается, Серый тянет худые руки с тонкими длинными пальцами, рвёт Олега за затылок к себе и целует, прикусывая губы, обнимая за плечи, оплетая ногами, стискивая бёдрами бока. Серёжа выгибается с завораживающей отработанной грацией валютной шлюхи, и Олег успевает подивиться этим порноактёрским замашкам девственника с блядскими наклонностями. И удивляется, что ещё способен думать и хоть что-то осознавать. От Серёги натурально сносит крышу. Мысли с шорохом разлетаются, как амазонские или таёжные мотыльки. И только одна навязчиво суицидально бьётся о стенки черепной коробки, не находя выхода: «Сколько же времени они потратили впустую, сколько времени бездарно просрали?..» Серый сгорает от внутренней борьбы, то пьянея от ласки и срываясь на стоны, то напрягаясь и шлёпая по спине Олега, как по татами при болючем приёме, требуя остановиться. А Волков лишь осыпает поцелуями несправедливо недоласканное любимое тело, возвращая сторицей всё, чего недодал за годы своей беспросветной тупости. Серёга всхлипывает, злится на себя за столь явное желание, за слишком искренне пылающее, предавшее его сейчас тело, и, полоснув Волкова лезвием взгляда, замахивается для пощёчины, но опустить пятерню на лицо не успевает. Волков опережает. Всегда за секунду до точки невозврата. Всегда. Вовремя. Дёрнув ещё раз кистью, Серый затихает, наблюдая за Олегом, за его сильными пальцами, тесным кольцом сжимающими запястье карающей руки, за губами, жадно целующими подушечки и костяшки его пальцев, за языком, влажным теплом скользнувшим по раскрытой ладони — и не понимает, почему эта самая ладонь мягко опускается на небритую щеку Волкова, ластится, нежно поглаживая, ерошит волосы над виском. Не понимает, отчего пальцы, подрагивая, очерчивают скулы и тянутся к губам, изогнувшимся в полуулыбке. Серый пытается обмануть самого себя — он понимает. Он хочет этих касаний до воя. Он хочет Волкова целиком. Всего. Себе. Безраздельно. Навсегда. — Больше никого, слышишь? Никого, кроме нас, — Разумовский заглядывает своими глазами-озёрами прямо в душу, и Олегу кажется, будто он видит слёзы. Нет, не сорвавшиеся — дрожащие над рыжими ресницами. — Только ты. Только мы, — хрипит Волков, обрушиваясь на Серого всей своей нежностью и буквально расплющивая того под собой. — Полегче, Леженька! — деловито встревает Птиц. — Художника ж, не Дракона, поди, ебёшь, — шепчет на ухо шутливо, и, вспорхнув, усаживается в кресло, подтягивая колени к груди. Окончательно у Волкова выгорают тормоза, когда тонкая кисть его художника вполне уверенно ложится на макушку и мягко надавливает, недвусмысленно намекая, что пора, Лежа, спуститься чуть ниже. Волков шало лыбится, перехватывает поплывший взгляд Серого, понимает, что окончательно пропал и одним слитным движением соскальзывает на пол, бухаясь на колени у бесстыдно разведённых ног Разумовского. Облизав Серого от кончиков разметавшихся по плечам медных локонов до родинки над пупком тёмным захмелевшим взглядом, Олег со стоном зарывается в его пах и почти урчит, вдыхая до головокружения. Серёжа хнычет, ёрзает, грызёт нижнюю губу, рвано дышит и поджимает пальцы на ногах. Ему так адреналиново-сладко, что башка кругом идёт. Олег улыбается, оглаживает щиколотки, колени и бёдра, накрывает ягодицы ладонями, мягко сминает и, заставляя податься навстречу, берёт член в рот. Обжимая головку губами, вкруговую очерчивает языком и сразу тянет Серого ближе, заставляя толкнуться глубже, расслабляя горло, оглаживая ствол по всей длине, сжимая в горсти и легко оттягивая мошонку. Серёжа всхлипывает, стонет сквозь прикушенную губу и, чтобы не стискивать пряди волос Олега в кулаке, стискивает простыню, сминая, рвёт ткань на себя до глухого треска, беззвучно вскрикивает, выгибаясь, сгибая ногу в колене, дрожа. Олег подхватывает Серого под поясницу одной рукой, другой направляя, задавая темп, удерживая за бедро. Почти выпускает член изо рта, огладив ствол плотным кольцом губ по всей длине, обжимает головку, всасывает, ласкает, берёт за щеку, а потом снова резко до горла, не позволяя останавливаться, не сбавляя темп, давая поймать вибрацию горячих стенок на хриплом стоне. Серёжа дрожит, выгибается, стонет, вскрикивает, ловя россыпь цветных искр, тянет Волкова за волосы, стараясь отстранить, но Олег не позволяет — сминает ягодицы, удерживает, фиксирует и, наглаживая ствол ладонью, надавливая языком под головкой, сглатывает ещё и ещё. Серого трясёт так, что кровать жалобно скрипит. Он совершенно восхитительно стонет на одной ноте, скатываясь в хрип. Олег оглаживает головку губами, очерчивает языком, мягко всасывает ещё раз и плавно выпускает, довольно улыбаясь припухшими потемневшими губами. Серый как-то растерянно распахивает глаза, хватает ртом воздух, тщетно силясь протолкнуть в лёгкие, пытается тянуть Олега на себя, но дрожащие пальцы нихрена не слушаются. Разумовский расплёскивается по смятой постели тёплой лужицей, бессвязно шепча, что-то похожее на: «Лежохуетькакжеэтобля» — и Олег улыбается, отираясь щекой о внутреннюю поверхность его бедра, зацеловывает подрагивающий низ живота, считывая каждую эмоцию, каждый всхлип и выдох. А Серого будто новой волной кайфа накрывает — он рвёт Волкова на себя, утягивая в такой сумасшедший поцелуй, так жадно, требовательно-благодарно вылизывает припухший рот Олега с саднящими трещинками в уголках губ, что Волк почти задыхается от восторга. Серый. Его Серый. Невероятный. Теперь ещё ближе. Олег тащится от такого расфокусированного, поплывшего, совершенно пьяного Серёги, головокружительно отзывчивого, глухо всхлипывающего от каждого прикосновения. Вот такой — с взъерошенными разметавшимися волосами, с пятнами засосов и испариной на коже, с зацелованными припухшими губами и дрожащими пальцами — он прекрасен. Его всего хочется медленно облизать, облапать и… Возбуждением обжигает. Трахаться хочется до звона в яйцах. Волков машинально облизывает губы и с трудом сглатывает, силясь собрать расползающиеся мысли в кучу. И осознает, что он тот ещё изврат. Что всегда нормальным было покупать Серёже лакричных мишек. И никогда — согревающую смазку. Понимает, что Серый, распластанный перед ним, абсолютно открытый и доверчивый. Он настолько далёк от секса, как Олег — от невинности. И вообще, трахаться по пьяни — худшая из идей. Его Серёженька хрупкий, невинный а… — Ты долго ещё таращиться собираешься, Волче? — ехидно осведомляется хрупкий невинный ангел сквозь сбитое дыхание, слизывает каплю крови с прокушенной губы и сверкает сапфировыми глазами. — Может, отомрёшь и мы сегодня всё-таки поебёмся? Олег охуело моргает, пытаясь сообразить, не игра ли это его извращённого подсознания, но нет — Серый ловко проворачивается под ним, отираясь голой задницей о стояк, и так приглашающе прогибается, что Волкова прошибает осознанием, словно током: его Серёга не шутит! Серёжа прогибается сильнее, бесстыже оттопыривая задницу, ёрзая коленями по простыне, занавешиваясь рыжими волосами. Олег улыбается, склоняется и целует его в шею, в плечо, в острую лопатку, в проступающие позвонки и поясницу. Серый недовольно хнычет и ведёт задницей. Олег медленно оглаживает её, улыбается, удобно устраивается меж его ног и любуется. Ведёт подушечкой указательного пальца линию через мошонку, вверх к копчику. Склоняется, тепло выдыхает на нежную кожу и забирает яйца в рот, оглаживая и посасывая, лаская языком и выпуская. Серый всхлипывает и скулит, прогибаясь до хруста. Рвёт на себя простыню, судорожно сминая дрожащими пальцами, грызёт изнутри губу, сдерживая готовый сорваться крик и, извернувшись, стыдливо смотрит на Волкова через плечо. Это невыносимо! Краснеет, плавится под ласками и прожигающим взглядом Олега, смущается собственной позы, но ни отвести захмелевший взгляд, ни как-то уклониться, чтобы не так по-блядски… А Волков балдеет, тепло выдыхая на мошонку, широко мажет языком вверх по расселине, оглаживает ладонью стояк Серого, и лыбится довольным котярой, зацеловывая разрумянившиеся ягодицы. — Леж… Леж, ну… Ну сделай уже что-то! — рвано хрипит Разумовский, из последних сил пытаясь устоять на скользящих по простыне, дрожащих коленях, а после тягуче-сладко стонет и почти заваливается на грудь, заводя руку назад. Нужно ближе. Нужно больше Олега — и Серый тянется к его плечу, стискивает, цепляет, рвёт на себя, и беззвучно орёт, хватая ртом воздух, когда губы Волкова сминают края тугой, сжатой дырки, а язык совершенно нагло и бесцеремонно ввинчивается внутрь, ломает сопротивление, скользит глубже, и это… Это пиздец! Серый упирается лбом в подушку, пыхтит, ёрзает, пылает и кайфует. И готов провалиться сквозь землю от стыда, чувствуя, как его предательская ладонь, накрыв, оттягивает ягодицу в сторону. Как Волков бормочет что-то восторженное, мятно выдыхая на влажную пульсирующую задницу, и толкается языком глубже. Пальцы Олега обжигают. Тело на каждое касание отзывается волной жгучего удовольствия. Всё подрагивает. Будто током прошибает, и хочется ближе. Ещё ближе. Вплотную. Почувствовать. Запомнить. Когда Серый изворачивается и мажет головкой по щеке, он чувствует себя нечестно, неприлично трезвым. Олег смотрит влюблённо и совершенно голодно. Плотоядно. Смотрит так, будто мечтает Серёгу сожрать. И это совсем немного, но пугает. На простыню рядом бухается тюбик. Разумовский охуевает. Олег не теряется ни на секунду, и через мгновение в заднице Серого становится скользко и мокро, а вокруг члена смыкается кольцо плотно сжатых губ. Олег берёт глубоко и сосёт очень дисциплинированно, оглаживая ствол по всей длине, очерчивая головку языком, наглаживая вкруговую. Серёга стонет и дрожит, выгибаясь на простыне. Всё бред. Ни грамма не больно. Никакого дискомфорта. Просто непривычно и резко кидает в жар. И хочется ещё — теснее, глубже. Потому что так — недостаточно глубоко. Серый скулит и прогибается, подаваясь навстречу, силясь насадиться на пальцы и толкнуться до горла одновременно. Получается не шибко. Олег осторожничает. И тогда Серёга, задыхаясь, делает то, на что, казалось бы, ему никогда не хватит смелости. Он опрокидывает Олега на лопатки, подминая под себя, упираясь коленями в простыню над его плечами, подаётся навстречу, толкаясь до горла и, перехватывая кисти, заставляет звонко впечатать ладони в ягодицы. И вскрикивает, запрокидывая голову. Перед глазами пёстро рябит. Потому что так — правильно, бля, как надо, как хотелось. От влажных шлепков пьяно ведёт. Жар струится по венам. Разумовский соскальзывает ниже, обхватывает член Волкова у основания, зажимает меж ягодиц, наглаживает ладонью по всей длине и, перехватывая крепче, резко насаживается до упора, дрожа и вскрикивая, выгибаясь и запрокидывая голову. Трясёт. Перед глазами искрит. Горячо и тесно. Почти больно. Непривычно много. Но так сладко-правильно. Олег глухо матерится, перехватывая за бёдра, удерживая. Серёжа смещает его ладони на бока, несколько раз ритмично сжимается вокруг ствола, и, не позволяя им обоим привыкнуть, задаёт совершенно дурной, бешеный темп, цепляясь за плечи Олега, постанывая и вскрикивая, чувствуя, как горячая смазка течёт из растянутой дырки. Серый дрожит, хватает ртом воздух, рвано постанывает, насаживаясь до шлепков, и обессиленно падает на грудь. Жарко. Так жарко, что проступающая испарина крупными каплями скатывается по коже, и губы сохнут от сбитого частого дыхания. Серёгу трясёт и выгибает. И он так невероятно прекрасен, так завораживающее очарователен, что Олегу крышу рвёт. Серый плавится и протяжно стонет на одной ноте. Дрожит всё: колени и руки, мошонка и пальцы, дрожит пылающая задница и пульсирующий грудак. Серёжу колотит, как в лихорадке. Он падает на грудь Олега, крупно подрагивает, часто, ритмично сжимаясь, пока Волков скользит ладонями по влажной от испарины спине, пока целует в макушку и задаёт ритм, выбирая тот самый, правильный — когда от каждого нового толчка скручивает сладкой судорогой. Серёжа плывёт, глухо постанывая, и Олег рвёт его к себе за затылок, не прекращая двигаться, целуя глубоко и требовательно, сминая задницу, шепча в губы восхищения и упрёки. Серый едва удерживает себя на грани, целуя в ответ жёстко, почти больно, чтобы зацепиться, чтобы не сорваться совсем быстро. Вкус мешающейся на губах крови одновременно и пьянит и отрезвляет. Ещё. Глубже. Насквозь. Рывком поднимаясь, Серый со стоном выгибается, сжимаясь и пульсируя на стояке Олега, сдувает влажную медную прядь с лица, и Волков реально не в силах отвести от такого Серёжи взгляд. Разгорячённый, раскрасневшийся, с дрожащими росинками испарины на подбородке и тонких ключицах, с совершенно охуенными глазами, на дне которых бушует стихия… Серый, который, судорожно сжимаясь, приподнимается, почти соскальзывая со стояка и насаживается до влажного шлепка — такой Серый прекрасен. Олег мажет подушечкой большого пальца по приоткрытому в крике рту Серёжи, скользит ладонями по груди, цепляя горошины сосков, и с рыком тянет Разумовского на себя, подаваясь навстречу, толкаясь в пульсирующую задницу до шлепка, дурея от влажного тесного жара. И ещё. И снова. Волкову достаточно легко сжать стояк Серёги и вывернуть кисть, чтобы почувствовать, как член простреливает судорогой и Серый бьётся, толкаясь в ладонь, а после падает на грудь, вгрызаясь Олегу в плечо. И, кажется, рыдает. Дрожит, бормоча что-то в бреду, всхлипывает, и затихает. Волк догоняет его в пару глубоких сильных толчков, натягивая за бёдра, удерживая, и целует, притягивая за затылок, не позволяя отстраниться. Серый стонет в губы, но Олега накрывает таким оглушительным оргазмом, что на короткие мгновенно просто вышибает из действительности. Он не слышит собственного шёпота, не осознает, что именно говорит. Дрожащий Серый осознает всё и удовлетворённо улыбается, растекаясь по груди. — Птенчик мой… Всё хорошо, сладкий. Хорошо же, ну! — рокочет Птиц, поглаживая крупно подрагивающего Серого, распростёртого на груди Олега, по мокрой спине. — Ты космос! Да, Леж? Вы оба! Наконец-то! Я уж в этой жизни и не надеялся! Надо отправить Дракону корзину фруктов с вискарем. Или лучше домашних солёных огурцов!