Ваш дружелюбный сосед

Олег сразу хватается за возможность переключить Серого и настроение этого вечера. Хватается руками, ногами… Обвивает всем собой, как детёныш коалы, и быстренько грохает на стол ещё пару рюмок. — А давайте выпьем за знакомство! — приободряется Волков, разливая тягучую водку. Рюмки покрываются инеем. — Я такое не пью! — капризно возражает Серый. — Хорош выёбываться, птенчик, — клыкасто скалится Птица, хлопая его по плечу. Сергей едва не встревает лицом в столешницу, гундит что-то, куксится, но за стол садится. Птиц решает даже не сползать со столешницы. Первая рюмка идёт удивительно хорошо. Серёжа запивает водку холодной колой, Олег занюхивает башкой Серого, Птица клюёт картошку со сковородки, тягая чужой вилкой, а Вад закусывает бутербродом из ржаного хлеба, сала и огурца. Вторая рюмка идёт лучше, чем первая. Вадик начинает травить идиотские анекдоты. Олег натурально ржёт, Птица сдувает чёлку со лба, вдавливая ступню в бедро Вадима. Серёжа выползает из гнезда. В одеяле Разумовскому неожиданно жарко. На щеках проступает румянец. Рука перестает болеть. Пернатый разливает по третьей, обворожительно улыбается, сверкая глазами, и спрашивает воодушевлённо: — За любовь? Вадим с Олегом молча переглядываются и поднимаются. Серёжа тоже поднимается, хоть и не понимает, зачем. Даже Птиц подскакивает. Пьют с левой. Тоже молчат. Олег с Вадимом переглядываются ещё раз. Оба мрачнеют. Оба выдыхают и отводят взгляд. Серому делается страшно от их синхронности. Вадим скалится и наливает ещё. Выпивают все четверо. А потом начинается. Олег притаскивает гитару и ставит на стол ещё бутылку. Вадик бренчит, Волк чистит картошку, Птица орёт, что надо селёдочки и капустки квашеной. Серёжа кривится. Вадим снова наливает. Разумовский не понимает, когда они успели и откуда столько стеклотары под столом. Дракон играет. Они с Волком поют. Получается у них кошмарная смесь русского рока, шансона, попсы и армейских песен, но они здорово попадают в такт и подхватывают. «Город» у них вообще выходит охуенно. Где не вытягивает Олег, там вытягивает Вадька. Серый не успевает понять, в какой момент «Оно» становится Вадькой, гитара оказывается на диване, а Птиц вместо неё на коленях Вадима. Но наблюдать, как огромная ладонь Дракона, вместо струн, теперь поглаживает бедро пернатого, неожиданно волнительно. И как-то… Хочется ближе к Олегу. Хочется… Серый смущается собственных мыслей, краснеет, мнётся, но, вместо того, чтобы повторить подвиг Птицы, умостившись на коленях Волкова, хрипло выдыхает: — Леж, налей ещё! — Уверен, свет мой? — улыбается Олег, прожигая Разумовского пьяным то ли от водки, то ли от атмосферы взглядом, и утягивает Серого к себе на колени, заходя на новый куплет. Серёжа подпевает, путая куплеты, греясь на груди Олега, болтает лапами в шерстяных носках, и ему кажется, что вот так хорошо ещё не было никогда. Даже Вад, увлечённо лапающий Птицу, не раздражает. Главное — Лежа весь принадлежит Серому. Серёге настолько классно, что он снова тянется за гитарой, вручая её горланящему Волкову, и того уговаривать не нужно — достаточно пересечься с Вадом взглядом. Дракон, неуклюже пританцовывая, хрипит, безбожно фальшивя, но это его ничуть не трогает. Он орёт «Мне нужен герой» и «Я выживу» с кошмарным акцентом, ни грамма не стесняясь. Олег бьёт по струнам, зажимая сигарету в уголке губ. Птица хохочет, пристраиваясь к Ваду сзади и совершенно бесстыже отираясь, а Серый с шумом потягивает колу с вискарём, вишневым сиропом, шоколадом… Он не знает, что там внутри, но вкусно. И, если глаза закрыть, башка кружится, как в детстве на старой скрипучей карусели, когда Олег её раскручивал до акварельной размытости картинки окружающего. Разумовский счастливо сверкает васильковым глазищами и даже подвывает едва знакомый куплет какой-то махровой попсятины восьмидесятых. Ему так легко, как давно не было. Он узнает вступление зарубежной попсы и совершенно не готов к русской перепевке. Смех становится всё безудержее, пение — до хрипов. Больше никто не считает рюмки и не тратит времени на тосты. В ход идет всё: вискарь, коньяк, вино Серёженьки, шампанское, Олежкин сапфир, шампанское с сапфиром… Под сало с огурцами и жареную картошку. Без водки херово, конечно, но Дракону шампанское нравится. Волку тоже нормально, если разбавить его ромом. Серёжа не разбавляет. Он уже и сам почти как сапфир… Ему бы, по-хорошему, прекратить, но не судьба. Так хорошо сидят! Птиц, вспорхнув на стол, пританцовывает и под шуточки и гогот Вада сползает к тому на колени. Полы шёлкового халата распахиваются, оголяя бедро, по которому тут же шарит жадная ладонь Дракона. От жарких танцев скреплённые волосы пернатого растрепались, волной рассыпавшись по плечам, и Птиц, по-хозяйски суёт китайский гребень Ваду в рот — чтоб подержал, руки ведь делом заняты! Грациозно изгибаясь и собирая локоны на макушке, пернатый хихикает под ласкающими ладонями и совершенно не торопится, всячески поощряя подпитого Дракоху. Олег с Серым поют дуэтом, на плите парует чайник, и всё бы хорошо, но в дверном проёме неожиданно возникает тёмная тень. У Серого будто струна внутри лопается — так резко он умолкает. Алтан выглядит, мягко говоря, не очень. Расплетённые волосы пушистой копной торчат во все стороны. Этакий злобный чернявый одуванчик с ехидным прищуром. Впрочем, прищур заметен не шибко. Огромные стёкла стрёмных очков в роговой оправе бликуют. Весь образ злобного мафиозного змеёныша идёт по пизде семимильными шагами, потому что на очкастом одуванчике здоровенная вылинявшая растянутая футболка неопределимого цвета и размера. Возможно, лет десять назад она была красной. Сейчас цвет — что-то среднее между грязно-розовым и серо-буро-краповым. Образ чудесно дополняют старые серые спортивки и страшный потасканный то ли черный, то ли тёмно-синий кардиган с совами. И домашние тапочки с мордами панд завершают образ грозного мафиози. Серёжа окидывает его взглядом и крайне неинтеллигентно хрюкает в рукав. Олег с трудом сглатывает. Птица ёрзает на коленях Вадика, а сам Дракон разевает рот так, что гребень просто выпадает, и выдыхает: — Цветочек мой, — губы Вадима сами собой растягиваются в дебильной улыбке, а глаза пьяно счастливо блестят. «Цветочек» медленно снимает очки, убирая в карман кардигана, являет миру здоровенные тёмные тени, залёгшие под глазами, а после плавно размыкает ресницы и, кажется, на дне вишнёвых радужек пылает адово пламя. Олег инстинктивно втягивает голову в плечи и чувствует, как от одного взгляда Алтана начинает вибрировать наэлектризованный воздух. Серый гордо вскидывает голову, упрямо поджимает губы, но всё же жмётся к Волку теснее. Кажется, в этой немой сцене уютно только Птице. Не сползая с колен Вада, он ослепительно лыбится и медленно тянется за гребнем, бесстыже оттопыривая задницу, обтянутую шёлком халата. — Это… Это что за рыжая блядь в моём халате?! — визжит Алтан, пружиня, будто хищник перед прыжком. — Халат мой, но если ты настаиваешь… — совершенно по-блядски ведёт плечом Птиц, позволяя чёрному шёлку соскользнуть до предплечья. — Вадим! — вопит бурят, сузив глаза до щелок, но развидеть пернатого, жмущегося к груди Дракона, ему не удаётся. — Золотко… — снова тянет Вад, пьяно улыбаясь. — Это наш сосед, это… — Сосед! Угу. На коленях! — шипит Алтан, стремительно сокращая разделяющее их расстояние. — Самое место соседу. Почему нет? — злобно зыркнув на Олега, на Серого, на батарею бутылок у ножки стола, Алтан на миг затихает. Но в следующее мгновение взрывается новой волной, направляя весь свой гнев исключительно на Вада: — Домой! Живо! Я! Сказал! И отпусти, наконец, эту рыжую дрянь! Вместе с халатом! — потрясая кулаком, вопит он, заводясь всё сильнее. — Налить?! За знакомство? — бархатно рокочет пернатый, манко соскальзывая с колен, и, словно невзначай, упирается рукой в пах Дракона, чуть сжимая стояк ладонью. — Руки прочь от моего мужика! — Мужик, может, и твой, а стояк мой! — хохотнув, подмигивает Ваду Птиц, демонстративно запахивая полы халата. — Иди уже! К своей ревнивой жёнушке! — усмехнувшись, пернатый ласково с мажет костяшками пальцев по скуле Дракона и ловко укрывается за спиной Олега. — Да что эта дрянь себе позволяет?! Что это… — договорить Алтан не успевает — Вадим так стремительно утаскивает его к себе на колени, запечатывая рот жёстким, голодным поцелуем, что тот для вида пару раз тычет Дракону кулаком в бочину, а после и сам отвечает, собственнически вылизывая рот Вадика. Серый затихает, наблюдая за бесстыже целующейся парочкой, теснее жмётся к Волку и вдруг напрягается, заливаясь румянцем — нет, он не может ошибиться. У Олега стоит. И он чувствует это собственной задницей — член Волка беззастенчиво уютился меж ягодиц Разумовского, и чем больше пыхтит Серый, ёрзая, тем шире лыбится Волков, поглаживая его по бёдру. Алтан преображается на глазах, выгибаясь в руках Вадима. Поцелуи становятся глубокими и болезненно-сладкими. Он ловит губами рваный Драконий всхлип, довольно усмехается и отстраняется, балдея от ожидаемого: — Цветочек мой, прости, ну… — Дома поговорим. Я забираю Вадима, — сверкнув властным взглядом, Алтан едва заметно кивает Олегу, увешанному со всех сторон раскрасневшимися рыжиками, и демонстративно разворачивается, бросая Дракону: — За мной. У Серёжи всё пьяно плывёт перед глазами. За рёберной клеткой почти пылает. Жар копится, растекается по венам с кровью, с каждым ударом сердца, медленно стекает ниже. Разумовский почти не слышит Алтана и Дракона, почти не слышит Птицы, почти не слышит ничего. Только сердце оглушительно бухает в немой тишине. Только дыхание сбивается и пульс частит. И кожа на шее Олега под ладонью Серого кажется обжигающе-горячей. И замыкает от желания запустить пальцы в волосы, склониться и впиться поцелуем в сухие потрескавшиеся губы Волкова. Серёге жарко и трудно дышать. И сидеть неудобно. И тряпок, кажется, так непозволительно, так нечестно много. Хочется ближе. Кожей к коже. Вплотную. Хочется больше касаний, чтобы поверить: Олегу не похуй. Никогда не было похуй. В какой момент Алтан с Вадиком уходят — Серёжа не замечает. Он рвано выдыхает, растворяясь в тёмных глазах Волкова, и склоняется, ловя его выдох губами.