Зимородок

— Вот это — затвор. Взводишь его — автомат готов к бою. — Я не смогу. — Сможешь, сможешь. Здесь нажимаешь на курок… Да не здесь, а вот здесь. Осторожно. — А это что? — Это… это особый случай. Гранатомет. Но, будем надеяться, он тебе не понадобится. (фильм «Особый случай», 2000 г.)

Шаг. Еще шаг. Изящный поворот на каблуках. Жаль, нет привычки топить время в сигаретах, пауза вполне заслуживала неторопливого перекура. Но ему нельзя, и это не тот запрет, который стоило бы нарушать, особенно учитывая, что запрещал себе в первую очередь он сам. Потому перекур подменяется глотком воздуха, в котором сирень перемешана с выхлопами машин, а чужая спешка по ту сторону улицы — с его запылившимся ожиданием. Новая точка отчета. Шаг в обратную сторону. Расстояние между двумя скамейками в этом тихом дивном парке исчисляется сорока почти ленивыми шагами. В обратную сторону — сорока двумя, потому что нахальную лужу приходится обходить, ведь возвращаться по уже пройденной стороне, пусть и сэкономив шаги, Борис считает просто-напросто нелепым. Или ловко убеждает себя, что так хотя бы движется по овальной траектории, а не как арестант — по прямой, вдоль стены и обратно. Обстоятельства, приведшие к столь печальному положению дел, и без того далеки от добровольных, и Щербина предпочитает не усугублять картину ненужными ассоциациями, в спокойном темпе прохаживаясь вдоль облюбованной ассамблеи скамеек. Разлапистый куст сирени, забывшись, вновь тянет к нему свои загребущие ветви, но Борис только лениво шагает в сторону, легко избегая столкновения. Он не любит вторжения в личное пространство, даже столь незначительного, как это. Но привык не проявлять такого своего непринятия на людях. Это вошло бы в прямое противоречие с тем образом Бориса Щербины, с которым знакома страна. А харизматичный политик не может чураться людей. Борис не изменяет своим привычкам и в остальном. В субботу он все так же безукоризненно одет, будто не трясся сначала два часа в наспех организованном самолете, а потом — сорок насыщенных минут в служебной машине, водителю которой явно забыли сообщить, что он везет важного человека на правительственное совещание секретного порядка, а не осуществляет гонку за опасным криминальным элементом. Поездка эта, положа руку на сердце, оказалась едва ли не самым отвратительным, что только случилось с Щербиной после того злополучного звонка по ВЧ, после чего все пошло не так. Но пусть условий, способных выбить почву из-под ног и у более уравновешенного человека, было предостаточно, суетиться, нервно нарезая круги по дорожкам парка в ожидании того, кто назначил ему рандеву до экстренного совещания, не в стиле Бориса. Его внутреннее недовольство не проецируется вовне, пока в том нет необходимости. Щербина мог бы так же вдумчиво вышагивать сейчас и по коридорам дома Советов, и по лужайке на даче. Как и по просторному актовому залу в Оренбурге, к слову сказать, из-под которого его выдернули звонком, как мальчишку. А ведь у него все было продумано для этой командировки. Поставленный голос, выпестованный и перепроверенный доклад, возможно, легкие шутки, позволяющие сгладить нежелательные или несвоевременные вопросы, и в конце — итог о мощной энергетической базе в Прикаспии, карачаганакские месторождения, которые, как непочатые кладовые сокровищниц, обещали отрасли большие перспективы. Да Борис самолично корпел над этим докладом несколько дней! И для чего? Чтобы вернуться в Москву раньше, чем планировал, не только не блеснув докладом, но еще и ввязавшись в наспех созданную комиссию пока еще неясного состава? Поистине, блестящие перспективы. Еще и Рыжков, которого на даче добудились по правительственной линии, обмолвился так неоднозначно, мол, Майорец полную информацию предоставить не может. Известно, что пожар на АЭС есть, в реакторе, но данные противоречивы. И хотя на местах уверяют, что со всем справятся, веры им нет. Нехорошо. Все это совершенно невовремя, право слово. Москва с Щербиной не согласна. Город вновь доказывает всем и каждому свое умение никогда не спать, не считаясь ни с выходными, ни с предпраздничной суетой. В прорезь между ветками сирени как раз видно, как рабочие, не особо церемонясь, тащат под мышкой свернутый рулон из красного кумача, будущий транспарант на крыльце какой-нибудь школы или поликлиники. Судя по отсутствию пиетета, еще и изрядно пыльный, и не единожды уроненный. Привык все же наш человек в последний момент все делать, вот и Москва обрамляется в праздничные одежки спешно, на бегу. На бегу же дышит — и не задыхается простым, первородным счастьем. Ощущением накатившего тепла и все дольше задерживающегося на небосклоне солнца, тем, как все, начиная циклический круг, распускается, зеленеет, оживает. Жизнью, влюбленной в саму жизнь. Впрочем, как и всегда в это время года. — Даже не сомневался, что ты прибудешь вовремя, — негромко замечает подходящий к Борису человек, дождавшись, когда Щербина на своей закольцованной траектории повернется к нему лицом. И чуть не угодит в лужу, сбившись с шага. Дешевый фокус. — Вовремя — это к без четверти два, — педантично смотрит Борис на собственное запястье. — А не за час до совещания. Хотя, как я понял, водителю было поручено гнать, чтобы или доставить меня сюда к часу, или героически погибнуть по факту невыполнения задания. Ответный смешок дает понять, что иной реакции на свое возмущение Щербина не получит. Потому продолжать говорить приходится Борису. Равно как и в целом задавать вопросы: — Что за спешка? И зачем вообще парк? Тебе ли опасаться прослушки? Саша Чарков медленно поправляет очки. Он тоже не привык суетиться. Полезное качество для зампреда КГБ. — О, я не опасаюсь чего бы то ни было, — небрежно отвечает он. — Всего лишь исключаю вероятности. — И выбрал для этого парк фактически у нас под окнами? — неверяще фыркает Щербина. — Мои как раз сюда выходят. — Мне просто нравится парк, — пожимает плечами Чарков легким, не вяжущимся с его образом жестом. — Примерно с сороковых, как ему сменили название… — …на детский парк имени Павлика Морозова, — услужливо подсказывает Борис, кивая на памятник за своей спиной. Сам памятник Щербина едва ли удостаивает вниманием, насмотрелся уже. В самом деле, кто же не знает историю о пионере-социалисте, подавшем в суд на собственного отца за пособничество контрреволюции. Редкий, резонансный пример обвинительного акта, а не просто свидетельских показаний был. И отчаянный. И деда малец тоже тогда не пожалел, заложил… Что же, бесстрашный разоблачитель с непокорным сердцем по закону имел право на свою правду, хотя и поплатился за нее почти сразу. Родственнички, что ни говори, под стать активисту выискались. Ну, кого потом расстреляли, кого посадили, справедливый суд воздал им за это. Хотя, шутка ли, пионером Павлик вот никогда не был. И галстука соответствующего не носил. Да и активным помощником советской власти, пожалуй, не был тоже. Какой там серьезный доносчик и борец-коммунист! Так, маленькая гнида, дрянь двенадцатилетняя, что читать-писать еле научилась, а вовсе не блестящий ученик, как принято считать. Но резонансная история классовой борьбы в пределах одной семьи и падшего в ней малолетки с братом хорошо так подводила к политическому террору, а это развязывало нужные руки. Но об этом мало кто знает. Как и о том, что героическая смерть мальчишки с последующим громким судебным процессом — результат не того, что его дед, в прошлом жандарм, последние мозги пропил, раз даже следы преступления не замел толком, а успешной провокации ОПГУ. А там и о политической обоснованности расстрела кулаков заговорили, и расправу над крестьянами по всей стране учинили. Так искажают факты. И так делаются дела. А правда… она никому не нужна. Щербина знает об этом наверняка, от самого Чаркова и знает. Водится за Сашей иногда эта привычка к показательным урокам истории и развенчиванию общеизвестных фактов. Борис может это понять, что-то делается в назидание, что-то — в предупреждение, мораль сей басни такова и все в этом духе. Чего Щербина понять не может, так это к чему им ветошь о Павлике сейчас, потому замечает полушутя: — Оставим старые истории. Тем более, что когда это было. — Ну, каждой вехе своя борьба найдется, — не соглашается с ним Чарков, смотрит изучающе-пристально, будто наперед что прикидывает. — И свое знамя этой борьбы. Щербина хранит вежливое молчание, не понимая, как на это реагировать. По счастью, со вступительной частью зампред КГБ на этом заканчивает, зато выуживает из саквояжа неприметную папку без титула и протягивает Борису с насмешливым: — Ознакомься пока что. Твои подопечные по сформированной комиссии. Щербина хочет спросить о самой этой комиссии, о задачах, получить больше информации… но покамест не спрашивает. Там не может быть ничего серьезного, иначе на лице Саши Чаркова красовалось бы что-то помимо олимпийского спокойствия. Со своими можно. А Борис Чаркову свой, все они тут одной ниточкой повязаны. — Я им не нянька, — не принимает этого тона Щербина, но послушно осматривает папки. Щербицкий, Ляшко, Маломуж, Скляров… весь цвет УССР, ничего интересного. О, старый знакомец, генерал-полковник химвойск Пикалов, хороший мужик. Медики, пока что местные, надо посмотреть все же, что там с жертвами, может, разумнее подключить сразу Москву этаким широким жестом превентивной поддержки. Так, ну это гражданская оборона, Иванов, могло быть и хуже, это… а это кто? С черно-белой фотографии на Бориса смотрит совершенно невзрачный человек. Челка небрежно зачесана на бок, и ни щегольства, ни продуманности в этой небрежности нет ни на грамм. Очки в роговой оправе сползли на самый кончик носа, и человек на снимке выглядит чуточку растерянным. Будто бы собирался их поправить, но в него уже прицелились фотографическим аппаратом, и движение осталось незавершенным. — Что еще за Легасов? — недовольно тычет собеседнику под нос Щербина папку с этой самой фотографией. Он терпеть не может многих вещей, но более всего — быть не в курсе. — Легасов… — Чарков не выглядит хоть сколько-нибудь удивленным. — Легасов, Борис, это проблема. И с этого момента — твоя проблема. Интригующее начало. — Карьерист? — это первое, что приходит в голову. Если так, то это не проблема. Любого карьериста можно купить, был бы пост повыше, под размер эгоизма и имеющихся зубок. — Если бы. — Чей-то ставленник, интеллектом не изуродованный? — Чарков качает головой. — Политически ненадежный? — молчание в ответ, на которое Борис закономерно раздражается все сильнее. — Долго мне еще в угадайку играть? — Фанатик, — наконец, цедит Чарков чуть ли не по буквам. — Опасный ученый фанатик. Они вообще нередки, но этот — этот особый случай. — Чем же он заслужил твое пристальное внимание? — Щербина едва ли может представить этого замухрышку-ученого в кругу интересов зампреда КГБ. И вообще ученого. Это особый сорт людей не от мира сего, бесхребетных и по массе своей пустоголовых за пределами их поля деятельности. На лице Чаркова, пожалуй, впервые за все время разговора явственно проступает досада. — Слишком много шуму от такой незначительной личности. Еще с семьдесят восьмого. Не считая менее значительных инцидентов, на которые до поры до времени мы закрывали глаза. Я не люблю громких звуков, и еще менее люблю, когда в кругу уважаемых личностей беспочвенно сеют смуту и хаос. Чарков замолкает, и по выбранному им тону с возвращением к прежнему сухому стилю Борис понимает, что больше никаких пояснений не услышит. — Твоя задача — контролировать его, чтобы Легасов просто сделал свою работу. Ликвидировал пожар, если что-то там будет по его профилю. Без лишних треволнений — и лишних действий. Все предельно ясно, и все же… — Разве за ним не присмотрят твои люди? — тонко усмехается Щербина, прекрасно представляя себе, как это работает. Но его не устраивает выступать безликим орудием в чужих руках, не понимая даже причин. Что там было в семьдесят восьмом, почти десять лет назад, что теперь припоминают этому Легасову вот так — загодя предупреждая всех заинтересованных лиц? Какой проступок мог повлечь за собой такие последствия? И потом — а дальше что? «Контролировать»? Легко сказать! По рукам его что ли бить за шаг влево, а по ногам — за шаг вправо? Или изымать бумаги, подделывать отчеты, если они надолго на Украине… Борис даже не знает, где именно им в случае чего грозит застрять, что там за город. Чернобыль, вроде бы, станция ближе всего к нему. Нет, задача все же слишком обща и не содержит конкретики. Со стороны собеседника весьма некорректно было озадачить Щербину каким-то там Легасовым, не дав даже с докладом ознакомиться. — Само собой, — тонко усмехается Чарков, но смотрит на Бориса так, что тот шкурой чувствует неладное. Особому кредиту доверия от КГБ, если Щербина еще не разучился читать в лицах, радоваться могут только полные идиоты. Остальных он приводит в ужас, как непомерная услуга, которую все равно придется выполнить, но чем дольше тянешь, тем выше ставки. Хотя он пробует все же, по привычке старого партийного лиса, сманеврировать в сторону, не давая покамест ни заверений, ни обещаний: — Не лучше ли обсудить это после совещания? Мне пока даже неизвестен точный размах мероприятий, чтобы предметно говорить об этом вашем… профессоре. Пожар и пожар, битум горит на крыше или перекрытия, как мне сказали. И вообще, кто его туда включил? Может, он и не понадобится? Или пускай в сторонке постоит, раз уж без него никак. — Включил его Рыжков, как единственного доступного на сегодняшний день химика. И его участие не обсуждается, это вопрос решенный. Не утруждай себя, все варианты уже были рассмотрены. Легасов едет. И ты едешь. И я очень рассчитываю на тебя, Борис. Ты всегда казался мне очень понимающим человеком. Да и как политик ты хорош, бесспорно. Но долго ли это продлится? Мы не молодеем. Бориса по спине пробирает холодок от того недвусмысленного намека, который Чарков даже не потрудился завуалировать. Щербине шестьдесят шесть лет. Тот самый порог, при котором стул под тобой уже вовсю шатается, и малейшее изменение в отлаженной схеме грозит опрокинуть его окончательно. Все эти почетные «выслуга лет» и «солидный стаж на посту» хороши только на словах. На деле же ты окончательно становишься стариком, годным разве что копать в огороде картошку. И так каждый год, до самой смерти. Вчера, сегодня, завтра. Причем копать придется именно что в огороде, ибо и комфортабельная госдача в Успенском, и квартира в центре, его, Бориса, атрибуты статуса и комфорта ему не принадлежат. Он знает, как с ними поступят, когда он уйдет на пенсию — государство свои щедрые подарки заберет и передаст как знамя борьбы следующему поколению номенклатуры. Нет, Щербина не даст им этого сделать. Не сегодня, не сейчас. Слишком рано. Все когда-нибудь кончается, он знает как никто, что когда-нибудь так и будет. Но Борис выберет этот момент сам.