Зимородок

Чарков оставляет его еще на первом этаже дома Советов, и, потратив короткие пять минут на обдумывание предельной неудобности ситуации, в которой так неудачно угораздило оказаться, Щербина поднимается по ступенькам на нужный этаж уже в гордом одиночестве. Ничего катастрофического (если разложить задачу на составляющие) пока что не произошло. Есть некий Легасов, в передвижениях и полемике которого очень заинтересовано КГБ. Есть то ли рядовая, но за чужими косяками эскалированная уже слишком высоко проблема, то ли, что менее вероятно, внештатная ситуация, решать которую предстоит Борису. И есть более чем прозрачное указание Чаркова не пускать товарища Легасова дальше его полномочий. Это будет легко. А с профессором, в политических интригах неискушенным, — совсем легко. Почти как съездить в отпуск за правительственный счет. Щербина немногое знает о математическом анализе и равновероятных событиях, зато знает, что люди по сути своей проще, чем кажутся. Есть то, что человеку важно, и есть то, чем он при должном торге или под гнетом обстоятельств готов поступиться. Есть надуманные идеалы, чужие наветы и прочая ерунда в голове, непересматриваемая годами, и есть то, что составляет человеческий стержень. Стержня в человеке вообще куда меньше, чем сам он думает. Тем любопытнее постигать, где пролегает граница. Борис знал это всегда, а, пройдя финскую, лишь утвердился в первичном мнении. Противник отходит в тень, если видит в том свой выигрыш, и ввязывается в бой, лишь когда ему действительно есть, чего опасаться. Маркер, качающий весы в ту или иную сторону, оригинальностью не отличается: страх, выгода, похоть, алчность, зависимость… Что Щербина предпочитает игнорировать, так это схожесть любого человека не с орлянкой, где выпадение аверса или реверса и вправду равновероятны, а с детской каруселью-лото. Игнорирует эту маленькую неточность, мешающую играть в привычную игру живыми фигурами, Борис вполне сознательно: его интересуют реакции людей в крайних обстоятельствах или эмоциональных ситуациях. Он неплохо читает в лицах, еще лучше — в позах, и считает, что, загнав человека в определенные условия, будет иметь дело только с двумя возможными исходами: человек отступает, с хорошей ли миной или просто без всякой патетики сходит с игровой доски, или человек делает что-то вопреки. Отступление или наступление. Потому люди уже давно не удивляют Щербину. Лишь разочаровывают. *** Рыжков, едва дождавшись, вручает Борису папку и отрывисто поясняет: — Только свели. Посмотри первые две страницы, там основное. Дальше просто не успеешь. Щербина кривится. Вот почему он терпеть не может спешки. «Только свели» означает, что текст максимум вычитан на согласованность и причесан до состояния лаконичной докладной записки. Составляй Борис этот опус сам, заложил бы дополнительное время на телефонные переговоры и уточняющие запросы, неопределенности он не терпит. Но отчетом занимался не он, так что приходится вникать в чужой труд с нуля. Щербина пролистывает документ с конца, оценивая объем и через строчку бегло вникая в смысл. Так, рекомендации, жертвы… взгляд скользит в конец, минуя сухие канцелярские формулировки, цепляет цифру… небольшая, отлично, а вот повреждения местами серьезные, возможно, с привлечением Москвы идея будет не так уж и плоха, ну или с госпитализацией пострадавших в Киев, он ближе. Отчет пожарных, здесь надо посмотреть пристальнее, раз основное направление — очаг возгорания и его площадь. Опрос ответственных. О, это совершенно неинтересно, потому что предсказуемо и всегда однообразно. Вот и некто Фомин с Брюхановым со станции, разумеется, ни о каких внештатных отклонениях в работе смены под протокол не поведали, взрыв бака управления сам собой случился, отчего же нет? С этим еще предстоит разобраться. Радиационная обстановка, в печатном тексте на месте пропуска вручную вписана цифра «3,6 р/ч» по периметру станции. От руки, что вызывает доверие: значит, данные свежие, внесли вот только что, и все же... Три и шесть в единице измерения, Борису знакомой весьма и весьма смутно — это много или мало? На станции вообще бывает ноль? Этот же вопрос он адресует Рыжкову, но в ответ отшучивается стоящий рядом Лигачев: — Да это как рентген грудной клетки сделать, Борис. Несмертельно и не особенно заметно. — Брюханов сказал: флюорографию, — по-деловому поправляет Рыжков. — Да без разницы… — Даже я знаю, что при флюорографии облучает сильнее, так что разница есть, — едко замечает Борис, умалчивая, что и это-то знание получено им случайно, а больше предметной областью он не владеет. Щербина возвращается к отчету, оставляя пока что несмертельные рентгены в покое. Ситуация нормализована, местность оцеплена военными и гражданскими патрулями, ну хоть здесь порядок. Иностранная пресса не в курсе взрыва вообще, гласность всей этой ситуации не грозит, ладно, это епархия Чаркова, это можно не проверять. И первая страница — хронология, почти отсутствующая за недостатком данных, титул. Что же, отчет мог быть и кошма… И тут Борис вчитывается в титул. Дважды. Нет, глаза не обманывают его. — Товарищ Рыжков, — сдерживаясь, цедит он, оставляя неписанные правила общения меж ними за бортом. — Маленькая неточность, отчет составлял не я. Я, как вы знаете, срочно вылетел в Москву. И успеть опросить всех этих людей, — издевательски потрясает он папкой, — просто бы не успел. Перемещение во времени еще не придумали. Рыжков переглядывается с Лигачевым как-то уж очень говоряще, да и юлит не менее изящно: — Борис, комиссию возглавишь ты, это уже обсудили на установочном совещании. Мы всего лишь упрощаем последующий документооборот. Так вот оно в чем дело, понимает Щербина. Его не просто так выдернул на разговор загодя сначала Чарков, а теперь вот и его коллеги-товарищи. Случайно в таких ситуациях вообще ничего не происходит. И озвучивать это коллективное творчество перед генеральным секретарем тоже предстоит ему, а не просто ознакомиться здесь и сейчас, так сказать, для общего развития. Борис оценивает ход по достоинству. При таком раскладе любые неточности в документе спишут на нехватку времени, которая для Щербины в виду обстоятельств простительна. А вот чем занимался в это время Рыжков, что опасается обвинений в халатности и так изящно переводит стрелки? Узнать бы, но времени Щербине оставили ровно столько, чтобы хватило на первые две-три страницы, а ведь отчет еще размножить надо. И знают же, паразиты заботливые, что Борис прекрасно запоминает с листа после разового прочтения, не откреститься. Он дожидается, пока секретариат снимет первую копию, и, оставляя оригинал для дальнейшего тиражирования, ищет глазами спокойный угол, да хоть к колонне прислониться, чтобы отрешиться от всего и выучить ту неструктурированную мешанину фактов, что через пять минут Борис выдаст за свой отчет — и даже лицом не дрогнет. Колонна по душе находится в соседнем коридоре, и на увязавшегося вслед за ним Рыжкова Щербина властно рявкает: «Позже», не желая размениваться на увертюры. Открывает бумаги еще раз, что там все же с очагом возгорания? Глаза цепляют нужную строчку — а еще цепляют какое-то копошение на периферии зрения. Странно, Борис был уверен, что коридор безлюден. Так, с очагом понятно, что ничего не понятно, а взорвавшийся бак… или не бак, дальше перечислено какое-то СУЗ… что это вообще такое? Копошение повторяется. Щербина раздраженно осматривает помещение, безошибочно останавливаясь взглядом на софе, стоящей к нему полубоком. Она, оказывается, не пустует, там на самом краешке примостился человек. В скучном синем, типично академическом костюме, явно долго почивавшем на спинке стула, а не на вешалке, вон, помятый уже, в оранжевом галстуке, который он нервно мочалит, на что Борис и среагировал… Что, оранжевом?! Щербина хочет немедленно малодушно потереть глаза, но ему не по статусу такой жест, а вот изобразить ленивую усталость, вроде как сомкнув ресницы и зажмурившись, днем субботы и по такому прозаическому поводу — вполне себе вариант. Ужасное видение сменяться не спешит. Это просто издевательство, думает Борис, над его зрительным нервом. И рецепторами, ответственными за размеренное восприятие реальности. Откуда этот зимородок вообще взялся здесь в таком виде, среди строгих костюмчиков и аксессуаров пастельных тонов? Почему зимородок, Щербина не задумывается. Вроде есть такая надоедливая и ужасно пестрая сине-оранжевая птичка в наших широтах, у нее еще не в меру нелепый длинный клюв. Наконец, Борис переводит взгляд на лицо человека, занимающего его драгоценное время вместо отчета, и почти без удивления признает в нем ученого с фотокарточки в папке. И тут зимородок, заметивший пристальное Щербины внимание к своей персоне, встает с облюбованного насеста, подходит ближе и открывает рот. — Простите, это вы мне звонили? Борис мельком прикидывает, что прохлаждающийся Легасов успел увидеть и услышать. По всему выходит, что только то, как Борис отослал Рыжкова и устроился тут, в тишине и комфорте, бумаги читать. Что же, не он первый, кто обманывается сильной внешней подачей Щербины. Хотя Борис вполне допускает, что ученый может и не знать его в лицо, впрочем, с публичностью Щербины не знать зампреда Совета Министров может только какой-нибудь особенно мелкий книжный червь. Видимо, по голосу тоже не признал: когда утром спозаранку вызывают к генеральному, людей обыкновенно захлестывает. Кого трепетом, кого паникой. — Нет, профессор, вам звонил не я, — со светской учтивостью качает головой Борис, потом только спохватываясь, что сам он Легасова знать не должен, они же не представлены. Досадная оплошность. И расшаркиваться по форме совершенно некогда. Он пытается было хоть наискось проглядеть оставшиеся четыре страницы разрозненного текста, но натыкается на жадный чужой взгляд, безошибочно прикованный к бумагам. Видимо, близорукому Легасову теперь видно достаточно, чтобы по содержимому титула сделать вывод, что это именно то, что ему нужно. — Мне хотелось бы ознакомиться с отчетом заблаговременно, раз уж меня вызвали. Это возможно? Скажите, пожалуйста, с отчетом он желает ознакомиться. Борис бы вот тоже не против вникнуть подетальнее, но времени на это уже совсем не осталось. "Раз уж меня вызвали", замеченное походя рассеянным тоном, его вообще приводит в состояние с трудом сдерживаемого гнева. Тут всех вызвали, и далеко не всех при этом просто подняли из постели, некоторых за много километров от Москвы достали! Но вместо колючек, готовящихся сорваться с языка, Щербина любезно, пусть и с внутренним издевательским «Прошу», протягивает ученому папку. Да пожалуйста. Подавись своим отчетом. Ну и что, что сам Борис его дочитать не успел. Основное уже известно, будем упирать на предпринятые меры по оцеплению опасного объекта и оперативное реагирования комитета государственной безопасности. Горбачева точно больше всего прочего заинтересует и порадует абсолютная неинформированность зарубежной прессы относительно очередного инцидента на АЭС. Щербина разворачивается на каблуках в сторону коридора, где уже почти все собрались, захватывая со стола секретаря и копии, и лежащий отдельно оригинал. С удовлетворением смотрит на настенные часы. Без минуты два. Закрывая дверь в кабинет, Борис чувствует свое превосходство над несуразным человеком в скучном костюме с нелепым галстуком. Давай-давай, изучай отчет, хмурь брови, продирайся через структуру, которой нет. Все равно позовут тебя тогда и только тогда, когда ты понадобишься. Пока же за этими дверьми будут решаться более важные вопросы, что тебе, птичка певчая, не по чину.