Прогулки с Лисом

- Иногда я подслушиваю разговоры... И знаете, что? - Что? - Люди ни о чём не говорят. (Р. Брэдбери) У неё синяки на острых коленях, а запястье такое тоненькое, что умещается в кольце меж моих большого и указательного пальцев. Она смотрит хмуро, будто каждое мгновение ждёт подначки, резкого жеста и любого другого оскорбления. И мне видно, как отчаянно она пытается научиться с этим жить - и одновременно не понимает всем сердцем. Не понимает, чем заслужила. Её зовут Спичкой из-за худобы. Среди младших девчонок много таких худеньких, острых, сплошь из углов, коленей и локтей, но она кажется тоньше всех. На солнце ей находиться ну совсем противопоказано. Становится красная, как томат, а руки покрываются сыпью. Пренеприятная ситуация, я это знаю по себе. Я не люблю детей. Но эту девчонку мне даже жаль. Августовским полднем, в самый жаркий час, обитатели Серого Дома прячутся под крышей. Во дворе почти невозможно найти тени, солнце светит прямо сюда, а тень ложится на площадку с лицевой стороны здания, где мы никогда не бываем. Светленькая, выгоревшая до белизны девчонка качается на старых качелях в глубине двора. Она едва достаёт до земли кончиками пальцев босых ног, отталкивается с усилием и летит, совсем невысоко летит, и я прекрасно знаю, как ей хочется, чтобы ей помогли. Солнце ползёт по моим ногам. На крыльце, где я сижу, осталась небольшая полоска тени под самой крышей. Через полчаса совсем её не останется. Обычно я сторожу это время, пересыпаю по песчинкам и ухожу, как только солнце подбирается ко мне вплотную. Но сегодня я смотрю за ней. Спичка приходит сюда каждый день в одно и то же время, как прихожу и я, но я сижу на ступеньках, а она занимается всем тем, что делают обычно одинокие дети. Играет в мяч со стенкой, бродит по песку импровизированной волейбольной площадки, глядя себе под ноги и находя иногда под ними порвавшиеся в пылу игры старших браслеты-резиночки, или, как сейчас, качается на скрипучих качелях. Она делает это в то время, когда здесь нет остальных. Ни малышни, ни взрослых, ни воспитателей. Я слишком хорошо её понимаю, чтобы отвести взгляд. Выпутываю очки из волос надо лбом, опускаю их на нос и ещё какое-то время смотрю на неё. Потом встаю и лениво иду к качелям, пока она изо всех сил делает вид, что меня не замечает. Мы, старшие, полны предрассудков. Дети умеют манипулировать, и перед ними не стоит никаких преград: она хочет сказать мне "убирайся" и она говорит это молча, даже когда я подхожу совсем близко и опираюсь на чуть покосившуюся, но прочную ещё штангу. Спичка покачивается мимо меня, глаза смотрят вперёд, губы упрямо сжаты. Развевается красная юбка-колокольчик. - Покачать? С минуту она продолжает смотреть в одну точку, но отталкиваться от земли перестаёт. Потом поднимает на меня большие светлые глазищи и хмуро кивает. Теперь я раскачиваю качели, а она летает. Она ещё слишком маленькая, чтобы не улыбаться и не давить в себе рвущийся наружу смех, когда качели взмывают особенно высоко, и слишком взрослая, чтобы верить в бескорыстную помощь. На меня она не смотрит. Нарочито подчёркнуто. Занята полётом. Почему-то насквозь вижу её: она страшно мечтает, чтобы меня здесь не было, чтобы я никогда не подходил и не качал её на качелях. У меня устаёт рука. Сильно толкаю цепочку и смотрю, как Спичка летает сама. Достаю сигарету, задумчиво шарю по карманам в поисках зажигалки, и к тому времени, как я закуриваю, качели почти совсем останавливаются. - Ещё? - и она мотает головой, возя грязной ногой по песку. Чешет болезненно обгоревшую руку, переставая цепляться за ржавые цепочки. Но не уходит, и я выдыхаю дым, медля, перед тем, как снова заговорить. - Почему бы было не позвать меня на помощь немножко раньше? - в ответ из её молчания так и рвётся ода моей доброжелательности, но я всё равно продолжаю: - У тебя такой вид, словно мне так трудно порадовать ребёнка. Она выразительно фыркает. Не желает называться ребёнком. И я снова слишком хорошо её понимаю. - Я знаю тебя, - голосок у неё неожиданно не писклявый, как у всех этих малявок, а вполне себе нормальный. - Ты Лесть. Тебе никто не верит. Я разве дурочка, чтобы повестись? Такой вызов. Я вздыхаю, поправляя очки большим пальцем. Знает она слишком много, чтобы я мог спокойно с ней болтать. Хотя кое-что знаю и я. - А ты Спичка, - я затягиваюсь, пока она без особой приязни на меня таращится, и неспешно продолжаю: - Приходишь сюда в это время, потому что другие малявки с тобой не играют. Просто-таки вижу, как ты обижена. Тебя же дразнят. Она смотрит в песок перед качелями, а солнце давит на мой затылок, сияя в небе раскалённым свинцовым дирижаблем. Потом красное платьице сползает с качелей и направляется ко мне. - Квиты, - девчонка протягивает ладонь, и я, без понятия, что она хочет выразить этим жестом, наклоняюсь очень низко, целуя грязную лапку. - Клоун! - отскакивает от меня, запунцовев щеками. Я начинаю хохотать, снова сгибаясь пополам, и останавливаюсь только тогда, когда забытая сигарета догорает до пальцев. Стряхиваю её в песок, топчу кроссовкой. - Ладно, - Спичка косится на окна и снова поворачивается ко мне, - ладно, спасибо. - Скучно тебе одной, - чувствую, что разжариваюсь и иду обратно к крыльцу, пока она тянется за мной белобрысым хвостиком. Сопит. - А какая тебе разница? - снова с вызовом, и я поворачиваюсь, любопытствуя, какое у неё сейчас лицо. Хмыкаю: - А мне, может, ребёнка жалко? Видно, как ей надоел этот мой "ребёнок", но она молчит и в этот раз. Разворачиваюсь, взобравшись на ступени. - Рад знакомству, - моя лапка машет ей по инерции, едва спросив моего разрешения, и я даже несколько удивлённо смотрю, как мелькают перед лицом белеющие на солнце пальцы. - Можешь больше меня не стесняться. Если снова будешь тут торчать. Страшно хочется в прохладу, и я ухожу, оставляя малявку во дворе и унося при этом с собой чувство причастности к её детству. Вечером они снова высыпают во двор. Солнце скатывается к западу, и игра в мяч идёт неохотно, но зрительские места всё равно переполнены. Младшеклассники вертятся за спинами взрослых, влезают на ящики, пытаясь смотреть поверх голов. Кое-кто теряет к игре интерес и отходит от площадки. Сбиваясь в стайки, они сидят на песке и болтают о чём-то своём: близкие к миру старших и одновременно отделившиеся от него, желающие показать, что вовсе в нём не нуждаются. Лесть - очки на лбу, щиколотка одной ноги на колене другой - сидит под тентом Мавра, с той стороны, куда склоняется тень. Чуть позади весело переговариваются девушка с накидкой и девушка с мухобойкой. Лесть дремлет. Поле кажется ему ареной, волейболисты - гладиаторами, сражающимися друг с другом, воспитатели - судьями-арбитрами, младшие же - ликующими римскими зрителями. Они сегодня больно расходятся: обычно их просят не вопить особенно громко, чтобы не закладывало уши у остальных, но сегодня всем лень их одёрнуть. Пару раз крики становятся явно агрессивными, но и этого никто не хочет замечать. Чёрный лис лениво открывает один глаз, чтобы поинтересоваться, что за свара назревает среди мелочи. Ходячие малявки стоят, окружая вдесятером одну девчонку, чьи огненные волосы сразу приковывают внимание. Она что-то прижимает к себе руками, а мальчишки выкрикивают всякие гадости. Лесть прищуривается, высматривая подробности: похоже на то, что рыжая огрызается в ответ, и готова прямо сейчас броситься в драку, только что-то ей не даёт. Наверное, то, что у неё в руках... Старшеклассники посматривают на эту сцену, но никто не думает вмешаться, пока, наконец, крики не доходят до слуха Мавра, который выражает своё недовольство сиплым кашлем. Взгляд маленьких глаз обращён в сторону малышни, и Прелесть вскакивает со своего места, чтобы устранить то, что раздражает его вожака. Пока он успевает добраться до места, там происходит перестановка: белобрысая девчонка, расталкивая всех локтями, пробирается в центр круга и громко выкрикивает что-то в защиту рыжей. Оппозиция заодно облаивает и белобрысую. Рыжая пытается её остановить, но та лишь сбрасывает её руку и что-то доказывает, пока в поле зрения не появляется старшеклассник. - В чём тут дело? - ленивым голосом осведомляется он, и на него смотрят исподлобья, так, что слышно мысленное предложение убраться прочь. Но высказаться в открытую никто не решается. - Она, - кто-то толстый и особо дерзкий показывает на рыжую пальцем, - наглая и противная девчонка. Пришла, всех обсмеяла, а сама с плюшевым медведем обнимается. Мы ей сказали, чтобы не зазнавалась. - Что, нельзя, что ли? - запальчиво выкрикивает какой-то тощий и большеглазый. Лесть усмехается, делая шаг вперёд, и круг сминается, перемешивается, выталкивая вперёд двоих девчонок. Хламовник прячется за их спинами. - А вот эта, - старшеклассник кивает на белобрысую, - чего? Девчонка краснеет и сдерживает слёзы, а рыжая стоит невозмутимо, будто так и нужно. В руках у неё одноглазый и пыльный медведь. - А она влезла, хотя её никто не просил! - рассказывают из-за их спин. - Нарывается! - Хочет, чтобы побольше дразнили! - Белобрысая! - Моль! - Облезлая! Девчонка прячет обгоревшие руки и низко-низко наклоняет голову, чтобы не видно было ручьём текущие слёзы. Но больше не огрызается, делать это не даёт состояние слишком большой обиды. - Так, - говорит Лесть, и оскорбления обрываются. Воцаряется тишина. - А ну посмотрели на меня. Они смотрят. Скользят взглядом по вызолоченным волосам, по лицу, по светлым бровям, заглядывают в серые глаза. Пока не понимают иронии. - Теперь на неё. Он притягивает девчонку к себе, разворачивает за плечо, заставляя поднять заплаканное лицо. - Делайте, что хотите, - медовым голосом сообщает он. - Отрывайте глаза медведям, дёргайте друг друга за волосы и хоть переубивайтесь все, но до моей сестры не дотрагивайтесь. Вопросы есть? Кто-то шумно втягивает в себя воздух. Хламовник переминается с ноги на ногу, и большинство не знает, что ответить. - Кто главный? - резко спрашивает старшеклассник. - Он - понял? - Понял, понял, мы не знали, больше не будем, - без тени страха и даже слегка вальяжно отвечает самый высокий и, наверное, самый взрослый среди них. Прелесть кивает ему, сразу же теряет к компании интерес и отходит от шепчущихся младших. Белобрысая Спичка, у которой никогда раньше не было брата, широко раскрытыми глазами смотрит ему вслед. В следующие дни она уже не кажется такой хмурой. Мы всё так же делим двор на двоих, только она сначала всласть занимается всякой чепухой, а потом подходит ко мне. Лениво болтаем. Под маской хмурости у неё оказывается непрошибаемая застенчивость, и мне её никакими клещами не вытащить, тут поможет только время. Она натягивает платье на коленки и долго молчит перед тем, как что-то сказать. Жду. Намеренно жду, пока она озвучит вслух то, что думает. И чаще всего добиваюсь. - А кто тебе нравится? - она спрашивает это после сонного получаса в прохладе, теребя юбку и опустив глаза. Усмехаюсь. Девчонки, даже такие маленькие, обожают сплетни о противоположном поле. Печально. - Не скажу. Дразню её. Выпускаю щупальце и осторожно дотрагиваюсь, проверяя реакцию с интересом исследователя. Ничего, осторожности и терпения у меня хватит ещё на семь таких. По её задумчивой мордочке вижу, что в памяти в этот момент стремительно перебираются старшие девочки. - Бусина, - уверенно заявляют мне. - Ты с ней болтаешься. - Кто сказал? - лениво потягиваюсь, меняю позу, потирая запястье. Вечно что-нибудь болит. Это к похолоданию. - Сами видели, - Спичка, насупившись, наклоняет голову набок, рассматривает меня. Втягиваю щупальца, но она всё равно их не видит. - Меняльные вторники. Ты всегда там, рядом с ней. Приманиваешь меняльщиков. Хихикаю. Тяжело не хихикать, когда тебе с серьёзным видом расписывают, как смотрится со стороны твоё участие в каких-нибудь делах. Спичка, впрочем, права. У Бусины каждый вторник - потрясающий ассортимент всякого рукоделия. Бусы, браслеты, расшитая блёстками всячина и много ещё чего. Мне приятно смотреть, как обмениваются на полезные предметы добытые мной пакеты бисера. Одно светлое место в профессии Летуна - заказы этой девицы. Качаю головой с видом непобеждённого. - Потрясная наблюдательность. Но ты ошиблась. Продолжай думать. Поощряю. Она косится на обвившие мою левую руку от запястья до локтя браслеты, но не комментирует. Она никогда не комментирует лишнего, если не вытягивать силой. Шестерёнки, изображающие малявкам мозги, со скрипом крутятся в белобрысой головке, цепляются друг за друга и противно дребезжат. К тому же результата это не приносит. - Ты больше ни с кем не ходишь, - Спичка раздосадованно ковыряет пальцем порог. - Один только. - Влюблён в собственную тень, - поддакиваю. - Ну что, сдаёшься? Она упрямо мотает головой, и шестерёнки начинают вертеться с удвоенным скрежетом. Мелькает калейдоскоп лиц и гримас, птичьих лапок с накрашенными коготками, унылых колёс от средств передвижения, распущенных по плечам волос, амулетов, юбок и прочей дребедени из обеих стай - нашей и оппозиционной. Поднимаю очки на лоб, и лица становятся помутнее. - Ресница, - громко фыркает малявка и сверкает на меня глазищами, вырывая из калейдоскопа. Глазищи отражают мои собственные - цвет похож, но у меня темнее. Я понимаю, что она совсем сдулась. - Это ты загнула, - говорю, - детка. Сбавь обороты. Ресничка, конечно, парень неплохой, но ты на меня его не вали. Благодарю покорно. Она смеётся в ладошку и краснеет, как не краснела, пока перебирала девчонок. Запретная сплетня - всегда веселее. Завтра сказанная мной пара слов о Реснице разлетится среди младших только так. Знать бы ещё, к какому из этой пары слов они придерутся. И тут меня озаряет то, что её отвадит. - Ладно, - вздыхаю и сажусь ровно, выпрямляя спину, и пристально смотрю на Спичку - для внушительности. - Я подскажу тебе, и даже бесплатно. Противоположности притягиваются, но влюбляемся мы чаще в тех, кто похож на нас, это ты знаешь? Она трясёт головой, а глаза разгораются с каждой секундой больше. Предвкушает - предвкушаю и я. - Тогда ответь мне, дитя, кого боятся за глаза и не замечают, словно они не стоят внимания, когда встречают их лицом к лицу? - нараспев начинаю я. - Перед кем стелется мелочь и падальщики, чуя скрытую силу? Знаешь ли ты, кто смотрит свысока на всех, когда все взгляды опущены в пол? И в чьи глаза не глядят? - плету безбожную чушь, но чушь имеет достойную цель, и я уже приближаюсь к коде этого странного произведения: - И против кого же завязывают амулеты и скрещивают пальцы за спиной?.. Её глаза делаются всё шире, а брови ползут вверх до тех пор, пока удивление не прорывается наружу. Малявка приглушённо вскрикивает и зажимает себе рот ладонью, продолжая на меня таращиться. Пока я перевожу дух после собственной проникновенной речи, Спичка тоже пытается отдышаться. - Так вот что... - шепчет она, рассматривая меня всего, с головы до ног, примеряя и приклеивая на меня полученную информацию так и эдак, так что мне вскоре даже становится дурно от этих липких сетей. - Но она же... - шепчет белобрысая и кладёт подбородок на колени, обнимая их руками. - Но как же... - Вот так-то, - изображая вселенскую печаль, поддакиваю самым что ни на есть грустным голосом из моего арсенала голосов, и Спичка проникается сочувствием всё явственнее. - Только ты никому не рассказывай, - предупреждаю в лучших традициях сплетнического жанра. Спичка усиленно мотает головой, так что она едва не отрывается от тоненькой шейки. Ещё как расскажет - это тоже в лучших традициях. - Я с ней пару раз разговаривала, - извиняющимся тоном признаётся она. - Мне тебя жалко. Я могла бы... Удивляюсь, на что способны девочки с рыцарскими романами в голове. Так и представляю эту козявку, с серьёзнющим видом рассказывающую на ушко Ведьме, как влюблён в неё старый лис. Разумеется, после того, как растреплет на весь Дом. То-то Череп сдохнет от смеха, когда услышит. - Бог ты мой, - говорю, - детка. Всё это нами пройдено века назад. Оставь в покое страдающего, и да снизойдёт на тебя благодать. Она тихонько фыркает, а в глазах у неё туманится, и шестерёнки мерно гудят, работая с информацией. Я решаю не мешать. Сегодняшний разговор явно увлечёт её надолго. Бусина торчит в вестибюле. Болтает с увядшим фикусом и изрядно скучает. Кланяюсь фикусу, изображаю сочувствие. Меня офыркивают, и тогда уже я делаю вид, что замечаю её. Она - радуга крупных бус в волосах и ожерелья мелких, обвивших шею десятью тонкими змеями, пухлые руки с обкусанными пальцами и глаза цвета аквамарин. Она - это бесцветные губы, громкие слова, резкие жесты и длинная юбка, цепляющаяся между спиц. Она - запах безумного смешения благовоний, заразительный смех и морщинка между бровей. Она - полноватая колясница, первая девушка, на которую пал выбор Спички, и на самом деле неплохая подруга. Бусина. - Опять эти поганцы испортили интерьер, - киваю на кадку, по которой струятся новенькие надписи. Кабан да Тополь, что и следовало ожидать. Чувствую обиду за фикус. Если ещё и кто-нибудь из наших распишется, дам по наглой морде. Бусина смеётся. Она смеётся всегда, когда не за работой. А работу из комнаты не выносит, традиция такая. Раньше вторника - ни-ни. - Ты слушай, - говорит. - Потом за мебель поволнуешься. Мне к зиме нужно кое-что особое. Серебряная лента во-от такой толщины и, если найдёшь, бусы с... Она пускается в разъяснения. Плюхаюсь на диван и внимательно слушаю. Память у меня отвратительно отличная, а уж пытаться намеренно что-то забыть, как некоторые любят, вообще гиблое дело. Не выйдет. Только ещё больше в разум впечатается. Заказы же я храню даже не в голове, а под сердцем. Они начинают сыпаться на меня за три месяца до вылазки в Наружность, так что успевают хорошенько утрястись в организме. Поэтому со мной вообще приятно иметь дело. Бусина выдыхается, и я киваю в знак того, что ничья просьба не останется безответной. - Пойдём, что ли, - я зеваю, поднимаясь и потягиваясь. - Проводишь до родного порога? Мы едем по коридору. То есть, я, конечно, иду, а Бусина едет. Привык подстраиваться и мыслить категориями соседствующих со мной людей. Вокруг пробегают всякие личности, большие и мелкие, кое-кто вышагивает степенно и важно, кое-кто крадётся на цыпочках. Ждут, когда солнце успокоится и можно будет снова высыпать во двор, а пока суетятся здесь. Зверинец. Когда мы заворачиваем за угол, я кидаю взгляд на стену и машинально спотыкаюсь, непонятно за что цепляясь, и скрыть неловкость от спутницы уже не удаётся. Со стены, поверх не менее десятка замазанных кем-то надписей, на нас смотрит свернувшийся в клубочек василиск, положивший на хвост свою змеиную голову. Он кажется спокойным и умиротворённым, вот только глаза ощутимо портят общую картину. Глаза мои. Серые и равнодушные. Я быстро опускаю очки на нос, надеясь, что они скроют сходство. - Ювелирная работа... - это она о чешуйках. О чёрных чешуйках по всему его телу и, наверное, о почти прозрачных глазах с тёмной каймой. Фыркаю. - Это же не баллончик. Это маркер и ещё кое-что. Бусина переводит взгляд на меня, а я прячу от неё глаза. Даже отчего-то делается смешно. - Давно он у вас здесь? Она поднимает руку и едва достаёт до кончика хвоста, но хватает и этого. - С сегодняшнего утра, - я улыбаюсь, постукивая ногтями по стене, и этот стук неприятно отдаётся во всём теле. - Видишь, я до сих пор спотыкаюсь. Она задумчиво поглаживает пальцами рыжую надпись, подписанную невнятным росчерком, цитату неизвестно из чего.

"Мне плевать на твою справедливость, творец!"

- и рыжий росчерк внизу. - Бусина, - говорю я. - Бусина-Бусина, дорогая. Наклоняюсь к её уху, предварительно оглянувшись по сторонам - но коридор за поворотом, до самого тупика, чист. - Знает ли твоя милость, что сказочный принц теперь вне закона? - шепчу я, а она на глазах застывает, как неживая. - Мальчик из немецкой сказки, рыжий мальчик? И наказания не избежать, но небеса ждут удобного момента, чтобы метнуть в него молнию... Когда я отстраняюсь, она поджимает губы и глядит на меня замкнуто и холодно. - Прелесть... - через мгновение маска рассыпается вдребезги, а голос срывается, и это слишком явный признак того, что я её переволновал. Тяжело переволновать Бусину, такая девица и на Черепа с кулаками пойдёт, не стесняясь, и... Вот только сердечная привязанность сильно таких ломает. - Прелесть, - шепчет она, и тоже оглядывается, - да не трогайте вы его, что ж вам за радость... Может, ошиблись вы, подождите хотя бы... Может, не поняли... Смотрю сверху вниз. Пристально и хищно, словно василиск. - Я, - говорю веско, - не ошибаюсь. Она тоже не отводит глаз, как будто хочет заколдовать меня и заставить повиноваться её воле. И я даже верю ей, обвешанной с головы до ног амулетами, ловцами, перьями и бусами, что она - может. Но почему-то не сейчас. - Предателей, - шепчу, шиплю и всячески уменьшаю звук, потому что могут слушать под дверьми, - не судят. Режут сразу, едва подтвердив вину, потому что таких людей нужно стирать с лица земли. А предать свою стаю - самое страшное, что можно совершить здесь, и тебе ли не знать наших законов... - Иди к чёрту! - выкрикивает она, резко разворачивая коляску, так стремительно, как умеют только давние колясники-старожилы. - Иди нахрен и в задницу, Лесть, подлиза, дрянь распоследняя!.. Она разгоняется, едва вписавшись в поворот, и уезжает с громкими шумовыми эффектами. Я отворачиваюсь к стене и молча глажу чёрного василиска. Это называется "любовь". Всего лишь любовь. ...В пустующей прачечной маленькая Спичка шепчется с Ведьмой. Привстав на цыпочки, сбивчиво рассказывает на ухо об одном тайно влюблённом в неё старшекласснике. - Я знаю, он очень хочет подойти к тебе поближе, - шепчет она, сжимая руки, - но ты такая таинственная, он не знает, как... Ведьма, хмурясь, думает о Черепе, который знает, как нужно подходить к ней, к маврийке, к ведьме. Но Спичка выглядит так трогательно в своём стремлении помочь чьей-то любовной тоске, что морщинка на лбу Ведьмы разглаживается. - Он просил не говорить тебе, кто он... Я знаю, что нужно делать: когда вы будете играть вечером... я знаю, во что вы играете, мне девочки рассказали, - она прерывается, смутившись, но старшеклассница кивает, чтобы она продолжала. - Вызовись играть тем, кого в конце целуют, - эта фраза даётся Спичке без перебоев, но с намного большим трудом, чем все остальные, и она даже слегка оглушена собственной наглостью. - А он будет играть за того, кто целует, - расхрабрившись, продолжает Спичка, и смело заканчивает: - Вот так ты узнаешь, кто это. Ладно? Она заглядывает в тёмные глаза, и Ведьма зачем-то соглашается, хотя ненавидит эти игры, поцелуи и липкие тайны. Тихий закуток, образованный двумя сомкнутыми под углом стенами - самое спокойное место во дворе Серого Дома. Во время июльского ремонта сюда вынесли старые парты из пустующих классов и пока не торопятся заносить обратно. Обитатели Дома давно расставили их так, чтобы было удобно сидеть, и используют в качестве трибун. В закуток не задувает ветер, да и солнце заглядывает только в полдень. Сегодня небо затянуло тучами, предвестниками августовской грозы. Я обеспокоенно поглядываю вверх, не сомневаясь, что дождь скоро вольёт, и придётся спасаться бегством. Близнецы сидят на угловой парте. Болтают тремя ногами на двоих. Правый грызёт травинку, левый хмурится. Когда я подхожу ближе, глаза поднимают оба. Приветствую, прислоняюсь к мебельному нагромождению. Молчу и курю. Держу паузу. Правый украдкой ест меня глазами, но не заговаривает. Притворно вздыхаю и кидаю ему пачку сигарет - почти пустую. Счастлив. Это Рекс. Их тяжело не различить, будучи неплохо знакомым. Снимаю очки. Теперь можно и поговорить. - Что ты хотел? - Макс умеет смотреть цепко и спрашивать холодно. Потрясающе для своего возраста. Чувствую гордость, будто сам его этому научил. - Знаете, - говорю, - рыжего колясника из наших? Хмурого такого, как невесть что? Он смотрит мимо меня, не переставая болтать ногой. - Гензель. - Надо проследить, - понижаю голос, оглядываюсь. Мало ли кто. - Вы тихие, хорошо получится. - Сам? - Макс кривит губы, отвечает односложно, и по нему очень хорошо видно желание закончить этот разговор ко всем чертям. Он мне не доверяет - но ведь и я не доверяю ему. Руку даю на отсечение, доверие в Доме - вымерший элемент, но помощь младших - излишне удачная находка, чтобы от неё отказаться. - Опасно, - он усмехается, и я слышу, о чём он думает. - У комнат Черепа, - объясняю устало, - если вас заметят, ничего не будет. Если заметят меня - голова с плеч. Рекс дёргает брата за край футболки. Он не любит торговаться, но именно он ничего здесь не решает. - Следить за предателем, - говорю Рексу, - почётно. Плевал он на почёт, вот только у каждого свои причины соглашаться и не соглашаться. Максу всё равно, а брат его пристрастен. - Хорошо, - Макс еле заметно вздыхает. - Подробнее. Рекс успокаивается. Я с тайным облегчением переступаю с ноги на ногу, поудобнее облокотясь на лежащую на боку парту, которую какой-то силач воодрузил на другую. - Вечером, незадолго до отбоя и сразу после, - рассказываю я, - он куда-то пропадает. Видели, что трётся возле комнат Черепа. Нужно узнать, с кем именно он говорит и передаёт ли что-нибудь кому-то из чужих. Задача яснее ясного. И близнецам не составляет никакого труда её решить. Макс - ни капли энтузиазма - прикрывает золотые глаза. - Что нам за это? Хмурюсь. - Сначала - дело. Слушай, когда это я вас подводил? - Никогда, - пожимает плечами. - Это и напрягает. Две маленьких птицы, обещающих вырасти в больших грифов, застывают на своём насесте, а небо с каждой минутой опускается на нас всё ниже, и скоро совсем рухнет серой дождевой стеной, если мы не договоримся прямо сейчас. - Лечу нескоро, - извиняюсь я, - месяца через три, когда снег выпадет. Только придумайте, что вам нужно, и всё будет бесплатно. Просто-таки развращаю малявок. Фантазия у них чудесная, а я запросто обещаю всё, что они захотят. И мне нисколько не жаль, пусть только не попадутся воспитателям. Но они - не попадутся. Макс ухмыляется. - Очень щедро. Равнодушно дёргаю плечом и отворачиваюсь. Они шевелятся, шепчутся, сползают с парты - это я ощущаю тогда, когда меня дёргают за водолазку. - Зажигалку, - голос взрослого, интонации взрослого, а глаза... То, что проскальзывает сейчас в его глазах, я вижу каждый день в зеркале - в своих. Молча отдаю. Рекс удовлетворённо кивает и отходит. - Договорились? - негромко спрашиваю им вслед, когда они уже ковыляют прочь. Замирают, как один, на мгновение, но никто не поворачивает головы. Так и уходят, не ответив. Я поднимаю глаза к небу. Договорились... Я люблю Сиамцев. Просто не воспринимаю их, как детей. Слишком серьёзны. Запрыгиваю на парту, обнимаю колени и думаю, кто из них вырастет. Вожак и вор. Заноза и скупец. Если Рекса загодя кто-нибудь не прирежет в тёмном углу... Лишь бы не выросли в таких, как мы, лишь бы не стали вторым Лестью, вторым Гензелем. Думаю о Гензеле. Забавная ситуация была. Мы в этом году приехали с моря раньше, чем ожидалось, потому что и уезжали раньше, чем должны были. Ну и буквально сразу после возвращения кое-кто из оппозиции не поделил чего-то с парочкой наших. Предлог был откровенно глупый, а драка вышла большая. Первые звоночки к выпуску, подумал тогда я, народ на нервах, а что в таком случае будет к весне?.. Но всё бы оно ничего, если бы дело не дошло до Могильника. А если перевес настолько виден, то без мести за состайника обойтись не получится. Пока наш рыжий валялся в лазарете, узнали, кто его так. Наказывать сами не стали - ждали Гензеля. Тогда-то он и прокололся - попросил не разводить лишней крови. Наши поняли не все и не сразу, в чём дело, а когда дошло, Мавр догадавшихся собрал лично - и лично каждому приказал молчать и смотреть. Оттого я и склонял здесь Сиамцев к шпионажу в пользу родины... Смеюсь над собственными мыслями, запрокидываю голову - и летят в лицо первые капли, а я закрываю глаза, и небесная вода умывает лицо моё, как не умыть мне рук. Вечером в полутёмной и задымлённой тринадцатой люди Мавра играют в "старую Англию". Парни и девушки вперемешку сидят на матрасах, брошенных на середину комнаты, курят и смеются, а на отодвинутых к стенам кроватях стоят пепельницы, стаканы и тарелки с бутербродами. Играют парами: кроме водящего выбирается "рыцарь", а потом, втайне от рыцаря, "пленник". Рыцарю завязывают глаза, и он, сидя в кругу, поочерёдно называет имена присутствующих в комнате. Каждого из названных водящий объявляет каким-либо человеком или мифическим существом, встреча с которым приближает или отдаляет рыцаря от его цели. Определённое количество встреч символизирует выигрыш или проигрыш, в случае выигрыша пленнику даётся некий фант. Если рыцарь и пленник разного пола - то это, чаще всего, поцелуй. Ведьма с завязанными глазами сидит в кругу, и оживлённые шуточки и насмешки, обычные в ходе этой игры, до неё не достают, ударяясь об стену стальной невозмутимости. Круг даже шире, чем обычно - каждому хочется отодвинуться, исчезнуть из поля её доступа, чтобы мысли Ведьмы, не дай бог, не обратились к нему. Потому что Ведьма не играет. Она никогда не играет, и почему ей захотелось сделать это сейчас, не знает никто. Да и пленник, пошептавшись с водящим, выбрал себя сам. Быть может, это и повод для издёвки, вот только отчего-то никому не смешно. Водящий, широкоплечий громила с кудрявой шевелюрой, шёпотом раздаёт роли. Закончив, садится и смотрит на Ведьму, неподвижную и совершенно непохожую на часть этой компании. - Начинай, - настороженно подбадривает он. Равнодушным голосом она начинает называть клички. И пока в основном выигрывает. "Три хода до победы, до поражения четыре," - нудно комментирует после каждого хода кудрявый. "Три на три," - когда она нарывается на дракона. "Два на три," - когда встречает крестьянку. Количество названных увеличивается, Ведьма же, перед тем как назвать следующего, задумывается на всё больший срок. Словно просчитывает в уме, и от этого у присутствующих мурашки бегут по коже. Наконец, ещё два хода, и кто-то свистит из круга, подтверждая её победу. - Пленник! - с явным облегчением зовёт водящий, и тот, до чьей клички Ведьма не дошла, молча подходит и садится в круг рядом с "рыцарем". - Целуй уже! - ревут из круга, и Ведьма еле заметно усмехается - с фантазией у них туго. Могут только шуметь, свистя и отпуская пошлые шуточки, но придумать что-нибудь оригинальное... Похоже, кудрявый кивает "пленнику", подтверждая условие, потому что её подбородок осторожно приподнимают ощутимо холодные пальцы, и чьи-то губы касаются её губ. Она не отвечает, и партнёр ограничивается одним касанием. Но фант засчитан, поэтому Ведьма сдирает с глаз повязку - и вздрагивает, встретившись взглядом с прозрачными глазами Лести. Понадобилось, пожалуй, дня три, чтобы слух разошёлся. И не было бы в этом событии ничего странного, если бы не репутация Ведьмы - и репутация Лести. Вместе они могли создать просто дикий переполох. Вот только он в ответ кривился - а она ещё сильнее прятала лицо и холодно молчала вместо каких-либо пояснений. Со Спичкой ни он, ни она больше не разговаривали. В сущности, мелочь, поцелуй на игре, пара взглядов - и всё. Но всё это - накануне большой войны, когда весь Дом стоит на ушах, когда скоро никто не будет ходить поодиночке, когда трещина между стаями увеличивается с каждым днём... Когда игры перестают быть играми - и такие осторожные липкие слухи... Как бы влюблённые не скрывались ото всех, но клеветы, направленной на Ведьму, не выдержал сам Череп. ...Он не стоил даже того, чтобы с ним заговаривать. Человек того сорта, который с одинаково сладкой улыбкой расхвалит тебя, вознесёт на словах на вершины, целуя при этом руки, и подсыпет завтра яд тебе в кофе. Хотя, может его лицо и превращается в надменную маску, когда его никто не видит, и он насмехается надо всеми, думая о своём превосходстве. Такие стелются перед Мавром, и пусть бы стелились дальше, но иногда лучше искоренить эту дрянь сразу. Его хочется брезгливо оттолкнуть носком ботинка. Ощущение, будто вляпался в липкий мёд. Череп отступает на шаг, а Прелесть, какой-то уменьшившийся, сгорбившийся, продолжает смотреть щенячьими глазами, подобострастно сцепив перед собой руки. Нет, такие стелются не только перед Мавром. Перед всеми. И это много противнее. - Ты мне отвратителен, - цедит Череп, глядя на его плечо, чтобы не передёргивало от взгляда в глаза. - Два раза не повторяю. Не приближайся сам знаешь к кому, иначе пожалеешь очень быстро. Лис напротив виляет хвостом и тихо скулит. - Игра... Это была игра... - Не сметь прикасаться, - чётко, по слогам выговаривает Череп, потому что с этим - только так, иной тон воспринят не будет. - Понял? Схватить бы и тряхнуть, чтобы душа в ботинки ссыпалась, да руки марать гадко. - Да, да, - мавриец шепчет, прикрыв глаза, а нервные пальцы сжимаются в такт словам. И ничего в нём нет, бесцветная моль в чёрных тряпках, вот только без этой моли в общей шубе стало бы не в пример чище. Череп не видит в нём ровно ничего интеллигентного. Вежливость? Вежливость есть, но она столь наиграна, что верить в неё невозможно. Пианист... белоручка... ну и имидж же он себе создал. - Вот ещё что, - Череп оборачивается через плечо, уже почти уходя. - Скажи-ка своему, что мы будем молчать до весны. Перемирие. Иначе вам будет худо. - Передам, прямо сейчас передам, - Прелесть кланяется, быстро и церемонно, как в древности на балах. Череп сплёвывает и уходит, чувствуя спиной тяжёлый, серьёзный и совсем не шутовской взгляд. Лето истаивает. Дожди идут не переставая, а воспоминания о последнем июле, проведённом в Доме-у-Моря, стираются мыслями о скором выпуске. Оставшийся у нас год кажется слишком коротким, чтобы не начинать дрожать уже сейчас. Я сижу в актовом зале. За окном темнеет и светлеет, попеременно гремит и льёт, а иногда для разнообразия появляется солнце. Из приоткрытой форточки пахнет сырой землёй. Всё моё всегда со мной, и единственное, что я не заберу в Наружность - рояль. Провожу с ним время. Тормошу клавиши маршами Моцарта и Грига, глажу инвенцией Баха, ласкаю полонезом Огинского. Он плачет, я утешаю, и мне с ним ничуть не хуже, чем с кем-нибудь из людей. Кроме инструмента утешать приходится ещё и Фокусника. Он сидит справа, вплотную к роялю, обнимая чёрный глянцевый бок и положив голову на сложенные руки. Широко открытые глаза - у малявок всегда огромные глаза, словно в противовес всему остальному - смотрят слишком печально для одиннадцатилетки. Рубашка в голубую клетку. Длинные волосы. Вижу его через семь лет - синеглазого гитариста, и вздыхаю. На рояле он не умеет, а мне вряд ли будет теперь до учёбы. Играю классику. Дрожь рояля передаётся Фокуснику. За окном шумит ветер. Расправляюсь с сонатой Гайдна, ставлю локти на крышку и кладу подбородок на ладони. Мальчишка прижимается к роялю и вздыхает. День вздохов. - Время наше висит на шёлковой ниточке, - негромко признаюсь я. - Я бы сказал, чтобы вы учились на наших ошибках, но сам не знаю, какой вам от них прок. - Что страшного должно случиться? - он здесь не больше полугода, вспоминаю я, он ещё нездешний. Что ж, будет ещё время привыкнуть. - Смерти, - пожимаю плечами, а из-за окна август отвечает воем. - Ничего страшнее смертей. Мало какой выпуск обходится без них. - Не обойдётесь и вы? О, небеса, продайте мне его наивность, сколько бы она не стоила. - Смотри, - говорю, - синеглазый. Сам всё увидишь. Не прогляди. - У нас не будет двух вожаков, - он начинает ковырять лаковую поверхность, опустив глаза, как Спичка, которая ковыряла порожек. - У нас будет одна стая... большая... Я смеюсь - еле слышно и невесело, потому что всё это вызывает на откровенность, с которой не подъедешь ни к кому из наших. Кто, кроме малявок, решится откровенничать со старым лисом? - У тех, кто были до нас, была стая. Одна. И один вожак. Их это не спасло. От судьбы вообще ничто не спасает. - И ты веришь в судьбу? - поднимает голову, и если бы не глаза, я бы решил, что он тоже смеётся. - Удачи тебе, синеглазый, - захлопываю крышку, придвигаю к инструменту стул-вертушку и направляюсь к выходу. - Приходи ещё. - Так веришь? - его голос настигает меня у дверей, и я усмехаюсь, думая, как мне везёт. Как же мне везёт, и больше везти уже не будет, потому что остались осень и зима, а потом наша злоба прогрызёт Дом насквозь, и весны мы не заметим. Главное, чтобы заметили они - дети, которых я не люблю, дети Дома, которым придётся нас сменить. - Не верю, детка, - я толкаю дверь ладонью, и та поддаётся со слабым скрипом. - Не верю... Он идёт по коридору, как по палубе корабля, потому что буря бьётся в стекло, и в рокоте грома слышны волны, ударяющиеся о борта далеко внизу. Дом, забывшийся в послеобеденной тишине, в гудении за закрытыми дверями комнат-ульев, не принимает его и не отталкивает. Под его ногами не стелется Лес, и не бежит впереди до самого горизонта усталое шоссе. Для него это просто Дом - старое здание с перекрёстками коридоров, комнатами, людьми - чужаками и своими. Он не верит в то, во что верят многие, он вообще никому и ничему не верит, разве что своим глазам и ушам. Для него нет ни судьбы, ни будущего, ни доверия, ни чести, только темнота прошлого и огромная, долгая память, бьющаяся в стенки черепа и приносящая со своими приливами острые осколки воспоминаний. Семнадцать лет - семнадцать полок, и на каждой - по двенадцать томов с аккуратными белыми страницами, исписанными мелким бисерным почерком. Всё его богатство, исключая, пожалуй, его самого - деятельно присутствующий элемент этого мира. Логика, осторожно переплетённая причудливым вьюнком характера и желаний. Выверенные движения и электрический ток, предупреждающим разрядом бьющий каждого, подобравшегося слишком близко. Тёмные облака лежат почти на самой крыше, поэтому в коридорах стоит прохладный сумрак. Чёрная фигура замирает у окна, ссутулившись, опуская уставшие плечи. Волосы, светлые даже в темноте - коса, скоро достанут до пояса джинсов. Длинные рукава, даже летом, особенно летом - чёрная водолазка. Ботинки на толстой подошве, когда остальные ходят едва ли не босиком. Подведённые глаза, тёмные губы на бледном лице. Сдвинутые на лоб очки. Чёрные ногти. Он - старшеклассник, запросто болтающий с детьми и поощряющий все, даже самые жестокие шалости, человек, который улыбается одними губами, когда глаза неподвижны и равнодушны. Безупречно вежливый с теми, кто выше, интеллигент Дома и самая лживая его душа. Его можно попросить закатать рукав - невысоко, чтобы только запястье было видно - и увидеть три светлых полоски, как те три красных, что скрываются где-то в личном деле. Или даже попросить оттянуть ворот водолазки, чтобы увидеть мрачный чёрный крест... Он неохотно отрывается от подоконника и уходит, медленно, тяжело, нескоро отводя взгляд от окон и льющего за ними дождя, холодный, потому что некому льстить и не перед кем разливать мёд и сладко растягивать в улыбке губы. Сиамец Рекс жадно смотрит за ним из-за поворота коридора и клянётся себе, что когда-нибудь станет таким же.