Прогулки с Лисом

Благородство и чистота души не окупаются. Нужны доказательства? Чьи потомки сейчас населяют землю: Каина или Авеля? (Д. Емец) Класс тихо дремлет под монотонный бубнёж учителя. Каждый при случае готов сделать вид, что записывал что-то в своей тетради, хотя сидящие на галёрке не озабочены и этим - там давно царит самое настоящее сонное царство. Мне с моей первой парты их не видно, да и спать мне здесь нельзя. Впрочем, я и не любитель. У меня другая тактика. За стеной медленно кружит снег. Чувствую его всем существом, хотя не вижу. Взгляд, брошенный в окно, вполне может стоить отбитых линейкой пальцев - Аларм обожает неожиданные нападения. Рисую в тетради осьминожку. Рисковое занятие, но сегодня мне откровенно лень смотреть учителю в рот - мне сонно и я ещё не отоспался от недавних приключений. Неделя вне Дома по ощущениям вполне приравнивается к целому месяцу, и я могу только сочувствовать Летунам, которые способны проводить в Наружности по месяцу календарному. Само собой, это могу и я, поскольку никакими мифическими болезнями не страдаю, но моё отсутствие будет быстро обнаружено. Не столь незаметная личность. Осьминожка едва успевает обзавестись седьмым щупальцем, как на мои пальцы с размаху опускается линейка - отдёргиваю - а в несчастное водоплавающее упирается длинный и худой палец. - Это что такое?! - голос Аларма может довольно успешно потягаться в пронзительности с любым тревожным звонком. Сую в рот кончики задетых пальцев и невразумительно мычу. - Что?! - а вот визга я ему не прощу, пусть и не просит. Наверняка даже галёрка проснулась. - График, - уверенно говорю, поднимая глаза, - функции. Вот. Обвожу ногтем изгиб щупальца и быстро добавляю, пока он не пристукнул меня второй раз: - Ну, слушайте... Мне всё ещё не очень хорошо, я не могу заниматься - может, я пойду?.. Аларм меня любит. Тетрадь подхватывается со стола и летит мне в лицо молчаливым разрешением уйти. Ловлю её, сгребаю вещи и ловко ретируюсь в коридор под раздосадованный свист кого-то проснувшегося и позавидовавшего мне с задних парт. Ресница ждёт в коридоре. Бродит вдоль стены напротив комнат малышни и вдумчиво изучает все надписи подряд. Мне всегда казалось, что если читать всё это сплошным текстом, то запросто можно свихнуться, но ему всё ни по чём. Машу рукой от самого Перекрёстка, прекрасно зная, что меня не видят. Намахавшись, подхожу ближе и окликаю. Поворачивается ко мне в анфас и только тогда замечает. - А, - говорит, - давай заказ. И всё - ни поприветствовать, ни на шею броситься, вообще никакого восторга. Как будто я и не улетал. Пожимаю плечами, вынимаю из сумки небольшую коробочку. Коробочка идёт по рукам и быстро прячется в карман, а мой черноглазый друг делается похож на сытого кота. - Счастье какое, - говорит он, взъерошивая волосы на затылке, - не пропал никуда, опять вернулся. Никак не дождусь, когда ты с моим заказом где-нибудь сгинешь. Это он так за меня волнуется. На самом деле, страшно дрожит, что меня хватятся, или поймают, или я вернусь с пустыми руками. Когда сам не Летун, никогда не воспринимаешь действительность как должно. - Ресничка, - вздыхаю, - отведи меня в четырнадцатую. Ну, по-дружески. Вроде как конспект списать. Уроки уже заканчиваются, так что я не могу быть уверенным, что успею до того момента, как хозяева комнаты вернутся. И между тем позарез нужно там побывать: история с рыжим повисла на мне, и висит уже три месяца без особых перемен. Он ото всех шугается, но так ни разу и не попался. Между тем информация к Черепу утекает, это мы знаем точно. Перемирие - вещь шаткая... Все сидят по своим углам и плетут заговоры в два раза усерднее обычного. И будь я хоть тысячу раз занят своими важными отлучками, любой случай нужно использовать на пользу делу. - Ну-ну! - Ресница возмущён, ибо он, как-никак, мой осведомитель в четырнадцатой. - Какого чёрта? Сам знаешь, что за эту неделю ничего, и раньше ничего - ты что, не доверяешь?.. Поспешно мотаю головой. - Ну что ты. Просто хочу кое-что проверить лично. Отведи. Обиженно фыркает, машет рукой, приглашая за ним следовать, и я расползаюсь в улыбке. Странно бы выглядело, если б Ресница мне отказал, больно это не по-дружески. - Ваши все на уроках? - спрашиваю осторожно. - Точно все? - Клянусь тебе... В комнате у них пусто и грустно. Как и в коридорах. Спешу, чтобы успеть до трели освобождающего пленных звонка, бросаю сумку на чью-то кровать и медленно обхожу комнату, показательно втягивая носом воздух. Ресничка садится в угол и фальшиво насвистывает, пялясь в ничем не примечательный потолок. Концерт. Прекращаю ломать комедию и суюсь в тумбочку Гензеля, открываю все дверцы, заглядываю под матрас и под подушку. Кровати у них сдвинуты, как и у нас, а этот всё равно спит отдельно, гордясь своим собственным углом. Вещи. Везде обычные вещи - не знаю, что я здесь хочу найти. Записки, или, может, что-то, что лежит не на своём месте? Ну так четырнадцатая вообще порядком не отличается, при господстве такого, как Ресница, странно было бы ожидать иного. Мне вообще иногда кажется, что Мавр подбирал нас по особому принципу. Первый - самоуверенный подхалим, далёкий от всех своих людей и одновременно пытающийся везде поспеть, а второй - шалтай-болтай, у которого самое важное занятие - шататься по коридорам и не делать ничего полезного. Эдакий пример народу: мальчик хороший - мальчик плохой. И это при том, что если покопаться в нас изнутри, то окажется с точностью до наоборот. Ресница - плохой осведомитель только оттого, что никогда не копается в чужом белье. Наконец, когда я уже из чистого упрямства лезу под кровать, пустота под которой просматривается со всех сторон, меня прерывают тяжким вздохом. - Да не прячет он ничего, - говорит Ресничка, и я даже от неожиданности ударяюсь затылком о железную перекладину. Пока я шиплю, выползая обратно, он размышляет вслух: - Если уж ты надеешься на что-то материальное, то это скорее будет спрятано вне комнаты. Тут слишком просто найти. Но я на вещи не грешу. Если это записки, то они сразу сжигаются, но по-моему, всё, что он знает, он говорит на словах. Я бы так делал. - Прекрасно знаешь, почему я пытаюсь что-то найти, - усмехаюсь в ответ, потирая голову, сажусь на чью-то кровать. Он размашисто кивает. У нормальных людей при этом чёлка подлетает вверх, а у него нет - как приклеенная. Закрыты ею весь лоб и пол-лица. Ровно пол-лица. Иногда кажется, что ни правого глаза, ни щеки под ней нет вообще, а что есть - неизвестно. - Ладно, - говорю, - тогда... Тут гремит звонок, прерывая меня, и Ресничка куда-то дёргается. Кладу сумку на колени и заранее расстёгиваю её, принимаю ленивый и сонный вид. - Чего ты? - спрашиваю, когда звук глохнет и снова можно говорить. - Я ж Летун. Он хмурится мгновение, потом подходит и усаживается рядом со мной. Скоро в комнату начинают врываться первые спасённые звонком жители, и я тут сижу уже как бы на своём месте - многие из них мне заказывали всякую мелочь. Раздав вещи, ухожу, оставляя четырнадцатую радоваться приобретениям. И мигаю Реснице, выходя: с Гензелем мы ещё разберёмся. Если Мавр даст время... Вечер пятницы - время оживлённое. В коридорах не продохнуть, да и Кофейник полон. Здесь сейчас особенно весело. И будет ещё лучше, если всё это веселье переместится в подвал. Там сейчас прохладно, но аппаратура работает без перебоев - пока ещё можно танцевать. Хотя колясники всё равно останутся здесь, им туда просто не спуститься. Он думает обо всём этом, и губы сами собой кривятся в нехорошей усмешке. Ему не весело и не смешно; ему не к кому склонить голову и шептать на ухо всякие глупости; ему не хочется пить и подвывать музыке. Он - наблюдатель. Его угол - самый мрачный из всех, сюда не доходит зеленоватый свет ламп, только тени пляшут по стене, заставляя брезгливо отворачивать от них лицо. Его коляска упирается колёсами в стену, ему нет нужды занимать столик, за который всё равно никто не подсядет. Его зовут Гензелем, и мечта у него только одна - выпуск. Тот самый выпуск, которого все страшатся, выпуск, о котором сегодня ночью появится на стене алая надпись: "Бойся!..". Раньше такие эмоции у них вызывала только Самая Длинная, но теперь... теперь их занимает только одно. Он знает, что будет накануне выпуска. Это знают все, но только он думает об этом без страха, думает и размышляет, не скрывая от себя ничего. Он знает слишком много. "Больше, чем Лесть," - эта мысль заставляет мрачно посмеяться над собой, потому что лис - не тот, с кем стоит себя сравнивать. Он здесь три года. Нельзя сказать, чтобы по-настоящему влился в маврийскую компанию - они захватили, опутали сетями, посадили на "выбор", а он только потом понял, что всё это значит. Он наблюдал за людьми Черепа, более свободными в каждом своём движении, более открытыми, живущими честнее и проще. Он начал завидовать им, но белая изначально зависть чернела с каждым днём. Чем больше он узнавал о Доме и его порядках, тем яснее он понимал, как опоздал со своим настоящим выбором - быть среди них, среди тех людей, в стае которых тоже водится жестокость и злоба, но намного выше ценится то хорошее, что ещё осталось в душе каждого из них. Маврийцы, все как один, копии и вариации Лести. Людей Черепа проще сравнить с волчьей стаей Акелы. Стаей, остающейся благородной, в какую дыру её не засунь. Гензель прикрывает глаза тёмно-медными ресницами, и лицо его делается усталым и спокойным. Ему больше не хочется наблюдать, не хочется видеть всех этих, не давших ему ни капли радости, он и без того знает всё, чем пропитаны их души - а маврийцы тринадцатой смотрят от крайнего столика на его красный свитер, как быки на тряпку в руках тореадора. Пару раз череписты выражали сожаление, что он живёт не в пятнадцатой. Череписты ему не доверяют. Он опоздал к ним ещё три года назад, увязавшись за Прелестью и поверив ему. Жалеет его только один - самый умный из них, тот, что редко выходит из своей комнаты и ещё реже делится своим настоящим мнением. Один из амулетов Седого, как знак несуществующего доверия, прячется у Гензеля под свитером. Он - наиболее близкий к Наружности человек во всём Доме. Волосы, рыжие не в красный, как у многих рыжих, а в золотистый цвет, густы и обстрижены чуть выше плеч. Одежда чересчур проста и нормальна для этого сумасшедшего места. Руки, светлые и красивые, всегда лежат на сомкнутых коленях, если коляска его в этот момент неподвижна. Зелёные глаза смотрят прямо и не желают ничего отражать - ни души, ни мыслей. Он боится спать по ночам и держит в кармане складной нож. Он зачёркивает в календаре дни, оставшиеся до выпуска и молчит всё время, когда не шепчет в пустующем классе кому-нибудь из людей Черепа то, что подслушал из пьяных разговоров маврийской стаи. Он ненавидит Дом. В пятнадцатой пусто. Народ в основном развлекается, мой дорогой вожак отпустил от себя всех, даже Гвоздя с Зайцем прогнал. Надоели. Я же хорош ещё тем, что не лезу в глаза, но всегда оказываюсь рядом по необходимости. Сижу на коврике у его ног. Это необязательное положение, просто ему же самому так приятнее: я даже ниже его. Сядь я на кровать, эффект был бы совсем другим. Пересказываю какую-то мелочь: коридорные сплетни, ничего не значащие разговоры, делюсь предположениями - это дозволяется. Он, похоже, не слушает, сидит, уставясь на дверь, и совсем не двигается. Тёмные руки лежат на подлокотниках кресла. Это кресло для него приволокли специально, и он сидит в нём часами. Вся деятельность - мыслительная, поэтому совершается в голове. Думать он умеет, не откажешь. Замолкаю, выдохшись. Он этого вроде и не замечает. - Мавр, - окликаю, и большая голова медленно поворачивается ко мне, равнодушный взгляд становится слегка осмысленнее. Снова отвожу глаза - я стараюсь пореже на него смотреть, потому что он не слишком этого любит. - Уверены, - спрашиваю тихо, - что перемирию конец? Тяжёлая рука в знак согласия опускается на мою голову. - У нас было время подумать, - прикрыв глаза, отвечаю на молчаливый вопрос, - я надеялся, что это растянется до марта. Зима едва началась... Череп сказал - до весны, и не сдержал собственного обещания. Хотя, теперь глупо считать, что это было именно обещанием. Он пригрозил нам - молчать, и мы молчали, и то, что он не дотерпел ещё три месяца, дело не наше. Рука, еле касаясь, гладит меня по волосам. - Когда? - он говорит еле слышно, а со мной вообще почти никогда не разговаривает, потому что я неплохо управляюсь за двоих. Не пожимаю плечами, чтобы не дёрнуть головой и не спугнуть руку. - Теперь ждите Самой Длинной, - он желает услышать мои предположения, - а этот лесной зверь уж что-нибудь придумает. Скажу всё, что будет слышно, но пока молчат. Перевожу глаза на его плечо и успеваю заметить, как Мавр удовлетворённо кивает. - Подождём, - отвечаю за него. - Недели две. Даже меньше. Честно, не знаю, что именно это будет, но повод найдётся. Я зазря перемалываю уже сказанное, чтобы ободрить нас обоих, и, понимая это, затихаю. Молчим несколько минут. За окном стоит непроглядная зимняя тьма. Хочется петь что-нибудь о вьюгах и метелях. Вздыхаю, словно это последняя зима в моей жизни - да ведь оно так и есть. Никто из нас не знает, что есть жизнь после выпуска. Мавр откашливается в кулак, отвернувшись, и это становится первым его осмысленным действием за последний час. Иногда мне кажется, что ему девяносто, а не восемнадцать. - Гензель, - сипит и сразу захлопывает рот, словно держать его открытым сложно до невозможности. Иногда мне кажется, что он скоро совсем перестанет разговаривать - он делает это всё реже и реже. Приходится угадывать по выразительному молчанию. Зато напомнить о рыжем он мне ни разу ещё не забывал. - Тишина, - вздыхаю я. - Ресницу спрашивал. Сам проверял. Слежу. Меня дёргают за волосы. "Где?" - Ой, да, - говорю я, склоняя голову, - или в Кофейнике, или в коридоре. Ресничка своих вытурил, чтобы комнату проветрить. Там теперь такой холод, что они до утра не вернутся. Дёргание повторяется. "И какого чёрта ты не там?" - Ой, - хнычу, - ну я же с вами тут. Я же не могу быть в двух местах одновременно... Я всегда говорю ему "вы" - он старше на два месяца - и прекрасно знаю, как ему это доставляет. Но сегодня метод не сказать чтобы действует. Молча даёт мне подзатыльник. Вскакиваю. - Ладно-ладно, - кланяюсь, пятясь назад, - уже иду. Доложу утром. Так же, спиной, проскальзываю в дверь. И, кажется, даже успеваю увидеть, как он улыбается краешком полных губ. В Кофейнике до того темно, что не помогают даже очки, но я знаю, куда смотреть. Горит половина торшеров из полудюжины имеющихся в наличии. По стенам танцуют зелёные тени. Бросаю взгляд на дальний столик, вижу синий хохол Палочника и успокаиваюсь - это мои. В углу стынет чья-то тень - и если это не Гензель, то грош мне цена, как осведомителю. Решаю немножко пренебречь прямыми обязанностями и иду к стойке. С моего стула сползает какая-то мелкая пакость и быстро ретируется, а я спокойно занимаю нагретое место. Поворачиваюсь спиной к стойке, гляжу в зал. Народ, который ещё не знает, что перемирие закончено... Отъелись, ослабели за три месяца, потеряли хватку. Расслабились... начали верить чужим. Причём и наши, и череписты. Даже чуть-чуть грустно. Над ухом кашляют. - Чего, - кричу через плечо, не глядя, - Гиббон, все лампочки, что ли, поперегорели? А ну кофе мне, иначе деньги за заказы брать буду! Я ему всё бесплатно приношу за то, что он бесплатно же меня угощает. Была даже когда-то надежда к нам его перетащить, но какой там!.. Он преданный, не то, что некоторые. Но относится он ко мне неплохо. Из наших за стойкой его обычно подменяет мой же Палочник, но он сегодня развлекается. Выходные с их наплывом посетителей вечно достаются громиле. Наливает. Беру чашку, грею ладони, пока Гиббон ставит локти на стойку и склоняется к моему уху. Угрожающе гремит музыка, и разговаривать, находясь так близко к динамикам, сейчас гиблое дело. - Абажуров, - жалуется он, - сломали пару. Пока тебя не было. Слышал? Я-то слышал. После этой драки пол-недели назад Мавр и забеспокоился, что перемирию конец. Три месяца - это слишком много, хотя сейчас все втайне желают, чтобы затишье продлилось ещё месяцев на шесть. - И чего, - ворчу, - это теперь повод света не зажигать? - Чего?! - орёт он, и я резко отмахиваюсь, едва не падая со стула. - Музыку, - ору, - музыку потише сделай! Он слушается, слава небесам, и оглохнуть мне уже не грозит. Пока Гиббон возвращается ко мне, успеваю отхлебнуть кофе и зажмуриться от сладости. - Ну так почему, - осведомляюсь, - не починили-то? Жмёт плечами с видом праведника. - Так было ж время Палочника. Ему и чинить, у нас так. Закатываю глаза к потолку. О, благие небеса, теперь ещё придётся распекать хохлатого придурка за какие-то торшеры. И смех, и грех, но если подумать головой, то всё это пока только милые шалости. В какой-то мере, будет даже приятно с ним ругаться. Потому что скоро не останется времени и на это. Самая Длинная. Мавр её уже ждёт. Допиваю враз опротивевший кофе, отмахиваюсь от Гиббона, лезущего ещё с какими-то разговорами и чинно шагаю к дальнему столику. С официальной миной и руками по швам. Полковник на марше. Палочник давно и безнадёжно пьян. Размазывает пятно от пролитого коктейля по вельвету узких брюк, синеет ирокезом и подвывает снова загремевшей бубнами музыке. Неслышно отодвигаю четвёртый стул, кошусь одним глазом на дремлющего в своём углу Гензеля и улыбаюсь торчащему тут же Ресничке. - А, сколько лет, сколько зим, с утра не виделись! - хлопаю синеволосого по спине, и он наконец-то меня замечает. Третья из присутствующих, Сойка, разражается хохотом. Пили они явно вместе. Палочник таращится на меня неосмысленными глазами. - Торшеры, - вкрадчиво сообщаю я ему на ухо, - ваша светлость, все на вас висят. Мне с Гиббоном плохие отношения сейчас никак не на руку. Будьте добры исправить недоразумение. Он мою книжную речь вообще с трудом понимает, а сейчас - особенно. - Как, - ноет, - торше-еры? Тыкаю пальцем: вон и вон, и вон там ещё не забудь. - Не горят, - говорю веско. - Абажуры приходишь и чинишь. Тогда будут гореть, и Гиббон будет счастлив, и всё будет в ажуре. - Ажурные, - шепчет, - абажуры... Не ажурные они, конечно, никакие. Но когда я начинаю об этом думать, язык заплетается даже у меня, хотя пьян из нас он. Блондинка Соечка протягивает руку, дёргает его за рукав. - Зелёненькие, зелёненькие абажуры, - говорит. - Пластмассовые, которые переломились. Хрупенькие, - она улыбается алыми губами, и ей это страшно идёт. Любуюсь, пока Ресница не толкает меня возмущённо в бок. - Да как же!.. - ревёт Палочник, выдираясь из моих рук и сбрасывая мою ладонь со своего плеча. - Чем я их буду чинить, клеем? Липкой лентой? Или гвоздями прибивать?.. - Чем хочешь, - мурлычу ласково. - Плевал я, чем именно, хоть иголкой штопай, но чтоб завтра к вечеру были. Скажешь, я тебе не вожак - отведу к Мавру, он тебе ремень покажет... Он надувается и отворачивается к Сойке, хотя хмель уже слетел. Теперь не забудет, а если что, я его ещё пять раз за это дёрну, потому что кровать его как раз рядышком с моей. Подперев голову, смотрю на Ресничку и насвистываю, а Гензель в углу шевелится, через раз сверкая на нас глазами, в которых отражаются зелёные тени. Наш разговор хорошо ему слышен. Он вроде и наш, а вроде и не наш, эдакий такой кот Шредингера. Может, принести его в качестве жертвы в Самую Длинную? И польза нам будет, и у Черепа из-под носа кусок урвём, и ночь эта, чёрное безвременье, удовлетворится своей данью. Вздыхаю и шепчу Ресничке: "Помни о СД!"... Он уезжает из Кофейника неохотно, нерадостно, только оттого, что находиться там больше невозможно. Прикрывает за собой дверь и медленно едет к Перекрёстку. Сам не зная того, останавливается ровно на том месте, где Бусина когда-то ждала Лесть, и замирает в своей коляске, спокойный и напряжённый одновременно. Они ходят мимо него. Ходят, ездят, пробегают и шумят на ходу, а его не видят, и он никому не нужен и не необходим. И он готов сидеть так всю ночь, лишь бы никто не трогал и не задевал, не задавал аккуратных вопросов и не смотрел брезгливо, как на проклятого. Но уединению не дают продлиться долго. Оно рассыпается осколками, когда из-за поворота коридора показываются Прелесть с Чёрным Ральфом. Оба в тёмном - залюбоваться можно, какая пара. Гензель, сцепив зубы, даже не делает попытки уехать - или один, или другой обязательно привяжется, и нет даже смысла сбегать прямо сейчас. Лис виляет хвостом, что-то нашёптывая воспитателю, а тот слушает с таким видом, будто его пытают по средневековому методу. Эта недвусмысленная сцена слегка поднимает рыжему настроение, но ровно до тех пор, как Ральф бросает на него взгляд, о чём-то напоминает Прелести и спешит ретироваться. Разговор с Ральфом будет позже - это хорошо, а вот мавриец, улыбаясь, направляется прямо сюда - и это просто отвратительно. Гензель сглатывает противный комок, вставший в горле, и молча смотрит на подошедшего. - Добрый вечер, - эта церемонная манера обращения заставит перекривиться кого угодно. Лесть расшаркивается и приседает на корточки рядом с коляской, чтобы говорить было удобнее. - Я тебя искал, - радостным голосом уведомляет он. И, снова получая в ответ молчание, запросто продолжает: - Ах, уже думал, ты в комнате, но нашёл здесь... Что же ты уехал, я ведь хотел с тобой поговорить. Гензель поджимает губы - не рассказывать же ему, что он уехал специально для того, чтобы оказаться подальше от надзирателя тринадцатой. - Говори, - равнодушно выталкивает он из себя и не смотрит, не смотрит, не смотрит на Лесть. Но разве от него так просто избавишься? - Я хотел спросить, - мёд голоса льётся по вестибюлю, потому что он не удосуживается понизить тон, - насчёт последней драки в Кофейнике. Ты не думай, я просто слышал, что ты там был. Опрашиваю очевидцев, претензий не предъявляю. Это предлог. Гензель прекрасно знает, что это всего лишь предлог сказать ему нечто такое, что было давно продумано, но не ответить, пожалуй, будет всё-таки нехорошо. - Я не слышал, - осторожно говорит он. - Люди Черепа за что-то прицепились к... нашим, - слово даётся с трудом, но оно необходимо. - Я сидел далеко, не слышал ссоры, только видел, что Кабан вскочил первым. Гензель даже немного злорадствует - Прелесть пропустил событие и теперь пытается восстановить его по чужим рассказам. Выгораживать черепистов нельзя, пересказывать ссору нельзя, остаётся ответить ему то, что уже ответил. Маврийский любимчик задумчиво кивает, и с мгновение рыжий даже надеется, что на этом всё и закончится, но Прелесть снова открывает рот: - Ты сейчас всё время проводишь в Кофейнике... Много видно с хорошего места, а? - он улыбается и подмигивает, а Гензеля всего передёргивает от неприязни. - Нет, - отвечает он, - намного меньше, чем ты думаешь. - Но всё-таки есть, о чём рассказать, - мурлычет Лесть, берёт его ладонь с колена и держит её обеими руками. - Ты ведь знаешь, о чём я... - Ничего мне не видно, - бормочет Гензель, пытаясь вырвать ладонь из ледяных лапок, кажущихся липкими. - Когда же вы уймётесь!.. - Даже по старой дружбе не признаешься? - лис удивлённо вздёргивает брови, и на этой ноте нетерпение рыжего проливается через край. - Какая дружба?! - громко шипит он, отталкивая маврийца за плечо с дороги, и резко трогает коляску с места, чтобы развернуться и уехать. Прелесть оказывается на ногах чуть раньше. - Уймись, подлиза! - кричит ему рыжий с каким-то детским задором. - Нечего тебе больше с меня взять! Те, кому надо, всё знают, а тебе ничего не скажу! И всё бы ничего, если бы слова эти не были направлены против Мавра, если бы не бросал Гензель через них вызов самому вожаку. Прелесть улыбается тёмными губами, глядя вслед уезжающему предателю. САМАЯ ДЛИННАЯ НОЧЬ Ресница курит, и дым уходит в потолок, рассеиваясь по пути. Мавриец полулежит на одном из матрасов, расстеленных на полу в коридорном тупичке. Тут же стоит тройка изъятых из кафе торшеров, длинные провода тянутся к розетке. Вокруг сидят и лежат люди Мавра и люди Черепа, вперемешку, все те, кто называет себя не желающими войны. Те, кто хотят, чтобы всё закончилось всеобщим нейтралитетом. Их не слишком много. Эта компания сформировалась в середине осени, и сейчас уже не стеснялась заявлять о себе открыто. Ресница не назвал бы себя заводилой, но к образованию данного сообщества руку он приложил. Напротив сидит Гиббон, закрывая своей широкой фигурой всех, кто расположился на полу за его спиной, откуда-то оттуда же звенит гитара. Бармен Кофейника тасует карты, зевает и ежеминутно косится на развалившегося рядом Палочника, который в довольно неприятных выражениях комментирует игру. Ресница ёрзает и стряхивает пепел. - Хватит пялиться на мои руки, - просит он Гиббона, - играть невозможно. Черепист кашляет, хмурится и медленно выкладывает на матрас червового валета. - А кто тогда за тобой следить будет? - сварливо спрашивает он. - Я карты в руках держу лет с пяти, а ты из меня сотню за вечер вытянул, думаешь, это не подозрительно? Ресница смеётся, сбрасывает короля и меняет позу, стряхивая с матраса под собой какие-то крошки. - В таком случае я родился с колодой в руках. В одном из торшеров мигает лампочка. Кто-то, невидимый в полутьме, шевелится и привстаёт, чтобы проверить, не вырвался ли из розетки провод. Гиббон отворачивается и скептически глядит на зелёный абажур. Розетка не при чём - лампочка трещит и перегорает, а слева хрипло хихикает Палочник: - Эй, по-моему, была твоя очередь проверять эти хреновы торшеры, громила! - Ещё че... - начинает Гиббон, поворачиваясь обратно, и внезапно замечает краем глаза, как Ресница скромно поправляет рукав, в котором мгновение назад наверняка исчез какой-нибудь туз. Гиббон готов поклясться, что в рукаве мелькнул светлый уголок. - Что? - настороженно спрашивает мавриец, поймав на себе пристальный взгляд. - Карту верни, - медленно произносит черепист, бросая свою часть колоды на матрас. И показательно отряхивает большие ладони. - Чтоб я ещё раз, да взялся с тобой играть... - Я ничего не брал, - Ресница тушит сигарету и поднимает руки. - Ничего, клянусь. Палочник, скажи! - Конечно, - каркает хохлатый, - да наш громила за торшерами-то не уследит, куда там за картами! Гиббон, молча закипавший с каждым словом, начинает медленно подниматься. - Я вам сейчас обоим... Ресница вскакивает, подскальзываясь на матрасном краю, задевает ногой за провод погасшего торшера. Грохот расколовшегося об пол абажура заставляет подскочить всех тех, кто ещё не прислушивался к назревающей ссоре. Палочник вопит: - Да вы сдурели, я их полночи клеил! - и, не поднимаясь, вцепляется в ремень гиббоновых брюк. Тот вырывается, топчет карты, замахивается на рухнувшего вместе с торшером и едва поднявшегося Ресницу, а мавриец уворачивается, взмахивает руками, роняя из рукава прямоугольничек карты. - Так и знал! - ревёт Гиббон, шагая вперёд и пытаясь сгрести Ресницу в охапку, но тот выворачивается из рук, толкнув нападающего в бок, и удирает, наступая на чужие ноги и расталкивая присутствующих локтями. - Трус! - орут ему вслед, и откуда-то из угла тоненько взвизгивает Сойка: - Ой, накрылось наше перемирие!.. На этаже девушек все спят или пытаются спать. Темно и тихо во всех комнатах, кроме одной из тех, что принадлежат к маврийской стае. Свет выключен, и только над письменным столом горит яркая жёлтая лампа. Блестят бусы и пакеты бисера, разложенные в пять шкатулок. Рукодельница низко склоняется над столом, и горкой свалены перед ней уже готовые украшения. Бусина вытягивает оттуда нить крупных разноцветных бус, поднимая руку высоко вверх, и рассматривает полосатые камни на свет. Рядом с правым её локтем лежат наручные часы, остановившиеся на пяти минутах после полуночи. Уже две недели, как Гензель не возвращается по вечерам в четырнадцатую. Страх за свою жизнь - страх глупый и мелочный, но избавиться от него невозможно. Ночует он в вестибюле, пересаживается на диван и чутко дремлет, просыпаясь от каждого шороха, с ножом в руке. Ему кажется, что за ним следят. Постоянно, неустанно, ни на мгновение не отводя взгляда. Ни своих, ни чужих уже нет, и он не знает, кого следует подозревать. Пару раз Ральф зовёт его переночевать у себя, но Гензелю кажется, что чем больше Ральф думает о нём, тем больше вероятность, что воспитатель вмешается и сразу сделает в разы хуже. Он перестаёт рассказывать ему о своих опасениях и молчит целыми днями. К людям Черепа он тоже не ездит. Сегодня спать нельзя. Не потому что не получается, а потому что не спит почти никто, и через вестибюль постоянно кто-то шастает. В коридорах попеременно мелькает свет фонариков. Сразу после выключения коридорного света было тише, но потом на маврийской половине что-то стряслось, и началось движение. Гензель нервно оглядывается, переползает в коляску, включает фонарик и по возможности тихо и медленно едет вдоль стены в сторону комнат старших. Он выключает свет, добравшись до десятой, до двери с пятью надписями, толкает её и сразу оказывается в мягком сиреневом полумраке. Кажется, что здесь никого, кроме Седого, но в следующее же мгновение рыжий замечает, что на верхней кровати у окна кто-то спит. На остальных кроватях пусто. - Давай, давай, - машет ему альбинос со своего матраса, и Гензель поспешно въезжает в комнату, закрывая за собой дверь. Пока он пересаживается из коляски на пол, Седой готовит ему кофе и подаёт сигареты и зажигалку. Глядя на него, Гензель ощущает, как в груди зарождается слабое ещё, но такое узнаваемое чувство надежды. Он отворачивается, пряча лицо с мыслью о том, что матрас Седого - единственное место в Доме, где он ещё может чувствовать себя не чужим. Бусина отодвигает от себя шкатулку, складывает на столе руки и опускает на них голову. Бисер переливается и сверкает под лампой, блестят разложенные по столешнице крупные и мелкие бусы, широкие и узкие браслеты, плетёные кольца, разноцветные шнурки для амулетов, чьи-то белые кости и зубы, перья ловцов, ракушки и мелкие камни. Девушка разглядывает их, потом поднимает голову и начинает выбирать всё рыжее: уже готовый шнурок, пара бусин, крупный камень, который можно оплести бисером, пакетик которого лежит здесь же... Она расчищает на столе место, достаёт леску и принимается за работу, а часовая стрелка медленно ползёт к трём. Они крадутся вдоль стены, без фонариков, незаметные в темноте. Глаза их привыкли к коридорному мраку, шаги бесшумны, и сама ночь, кажется, заодно с ними. Они ищут того, кого нужно убрать с дороги. Одного из нескольких, с которым нужно расправиться прямо сейчас, потому что иначе будет поздно. Остальные ждут, он - нет. Они ищут того, кто, предав один раз, может предать и второй. Вожак их не знает об этом самоуправстве. Они решили это сами, и они сделают это сами, даже если попадутся на этом самом месте. Они знают, где искать. Незаметные тени окружают вестибюль, перекрывая выходы с двух сторон. А другие уже кружат по вестибюлю - но он тёмен и мёртв, и в нём нельзя найти того, кого там нет. Лесть возвращается в комнату с никому не известной ночной прогулки. Фонарика у него нет, зато есть кое-что получше, потому что Самая Длинная - это не только остановившееся время. Это опасность, которая может кинуться на тебя из-за любого угла. И тем важнее защититься от неё заранее, если ты знаешь, что она может из себя представлять. Заслышав шаги, тени застывают там, где успели остановиться. Застывает и Лесть, до слуха которого доносится шорох. Окна в вестибюле задёрнуты тяжёлыми шторами, и увидеть человека в этой непроглядной тьме можно только тогда, когда долго находишься в подобной обстановке. Но музыкальный слух не подведёт тебя никогда. Одна из теней, сливающихся с темнотой, скользит вперёд, и мавриец, ждущий момента, слышит его едва заметные шаги. Пусть он сделает ещё шаг, и Лесть скользнёт влево, увернётся, достигнет выхода из западни в несколько прыжков - и затеряется в коридорах. Но тень не делает ни шага, ни выпада. Прелесть изумлённо отшатывается от направленного ему в лицо луча света и вскидывает вверх руку с бритвой. - Чёртов придурок! - столь же изумлённо сообщает ему черепист, опуская фонарик. Щёлкают кнопки ещё трёх фонариков, и Лесть окружают, на ходу перешёптываясь. - Какого хрена ты тут шатаешься? - шипит Завр, которого можно запросто узнать по голосу. - Для чего вы изволили помещаться посерёд дороги? - вежливым тоном осведомляется Лесть. В ответ его посылают - удивлённым тоном. Мавриец прячет тонкое лезвие за спину. - Есть предложение, - говорит он. - Поскольку встреча эта очень подозрительна, то и мне, и вам стоит прийти к соглашению. Я молчу и вы молчите, я иду прочь, и вы идёте прочь. Согласны? Завру и его людям не нужен маврийский любимчик. Они удивлены отсутствием Гензеля на вечном его месте, им нужен другой человек, и, желательно, прямо сейчас. Завр знает, что маврийцы не любят рыжего так же, как и они сами, и рискует спросить. - Согласен, - быстро отвечает он, - только один вопрос. Рыжий колясник. Где он? Лесть понимает мгновенно, понимает - и говорит правду, потому что с черепистами он согласен, но помочь им не может никак. - Не знаю. Клянусь, что не знаю, ребята, потому что я бы вас не остановил. Они безмолвно отпускают его прочь, удовлетворённые таким признанием, потому что если где-то и остался ещё нейтралитет, то между такими, как лис и Завр. Укрытый пледом, спит Гензель на матрасе Седого. Лицо спокойно, и руки не сжимают рукоятку ножа. Через его сны крадутся призрачные лисы, проезжают коляски, и рукодельница плетёт свои бусы, и смотрит неподвижными розово-винными глазами альбинос. И воспитатель в чёрном садится рядом с Гензелем и спрашивает, кто его обидел. И Череп кладёт ладонь на спинку его коляски и говорит, что придумает что-нибудь, что защитит и его тоже... До десятой не доносится грохот расколовшегося нейтралитета, здесь не слышно осторожных шагов, взволнованных голосов, неровного дыхания немногих спящих в эту ночь. Здесь только Седой, который гладит крышку своей шкатулки и курит, окутываясь прозрачно-серым дымом. Дверь в тринадцатую распахнута, и коридор напротив освещён. Из спальни доносятся голоса, из-под соседних дверей пробиваются полоски света. Переступая через них, Прелесть доходит до своей комнаты и осторожно заглядывает внутрь, прежде чем войти. В центре общей кровати лежит Палочник. Все признаки крупной драки налицо: физиономия расквашена, верхняя часть тела освобождена от одежды, а плечо перевязано. Палочник стонет, перекатывая голову по подушке и сминая причёску напрочь, Сойка пытается приладить ему на лоб мокрую тряпку, а Ресница молча страдает рядом. Кроме них в комнате ещё толпа маврийского народа, болтающего, нервно хлебающего из чужих чашек и потирающего собственные синяки. Налюбовавшись, Лесть входит в комнату и прикрывает за собой дверь. - Какая, - говорит он с чувством, - прелесть! Сразу начинают выясняться подробности произошедшего. Оказывается, компания Ресницы сегодня развалилась, разбив идею перемирия вдребезги, что произошло по вине самого же Ресницы. Правда, он вину свою отрицает. А драка закончилась совсем недавно, и пострадали в ней, конечно, многие, но больше всех хохлатый, который сцепился с Гиббоном. Лесть невесело усмехается, подходя поближе и наклоняясь над раненым. - А я разве не предупреждал, чем это может кончиться?.. Глупый ты человек, Палочник, куда ты опять полез? Синеволосый жалобно стонет в ответ, намекая на то, что отвечать сейчас за себя не будет. Плюнув на вопросы, лис пожимает плечами и отходит. От окна тянет холодом, но зато около него никто не трётся, а в комнате и так не продохнуть от сочувствующих. Лесть садится на подоконник и подтягивает к себе ноги, закуривает и смотрит сквозь дымные клубы в гудящую комнату. Отгораживается линией подоконника, словно стеной, видимой одному ему, за которой можно побыть усталым и печальным, забывая о своей роли и маске. Неосторожно пересекая эту линию, подходит Ресница и опирается на подоконник рядом, вглядываясь во двор сквозь оконное стекло. - Не могу понять, проиграли мы или наоборот? Прелесть откидывает голову назад и прикрывает глаза. - Как бы то ни было, дальше - только война. Ресница смотрит на часы и еле заметно улыбается, видя, как подбирается к восьми часовая стрелка. Разделяя тёмное небо на две части, слабо голубеет в нём полоска рассвета.