Прогулки с Лисом

Когда в твоей жизни остаётся одна последняя ночь, в которую всё решится, в которую ты должен совершить что-то очень необходимое, сказать невысказанные слова, сделать то, чего не сделал ранее, или хотя бы просто остаться в живых, то это, конечно, очень важная для тебя ночь. И очень страшная. Но когда вас таких девяносто человек, то это уже не просто ночь. Это - конец и начало всего, и только небеса решают, кому из вас перешагнуть две эти ступени, а кому - только одну. Я стою на первой. Точнее, сижу, прислонившись к стене, а голова кружится и болит, не давая хотя бы подняться. Единственное, что я знаю сейчас - это то, что я жив, а кое-кто - уже нет. И это единственное, что меня радует. По вестибюлю и коридорам в обе стороны мечется свет фонариков. Драка продолжается в темноте, откатывается в коридоры и снова возвращается на Перекрёсток, и если разлепить глаза, то можно увидеть, что пол здесь залит кровью, потому что полночи уже прошло. Полночи - это много, очень много, и многое можно успеть за это время. Можно сразу после выключения света пойти предъявлять ультиматум чужому вожаку и сцепиться с ним, а твои ребята в это время бросятся на его людей... Можно отвязаться от него в коридоре, добраться до пятнадцатой и закричать, что началась последняя битва... Можно потом быть втянутым в гущу схватки на Перекрёстке, где тебе хорошенько врежут, а когда ты очнёшься, то первым, что ты увидишь, будет колясник без коляски, зажатый в угол пятью ходячими, а драка, как назло, уйдёт в коридоры, а оставшиеся будут заняты, и некому, некому будет спасти его, кроме тебя... И ты бросишься вперёд, забыв о плывущем сознании, о законе выбора, который можно и не исполнять, только для того, чтобы они не убили его прямо здесь... Потому что есть вещи важнее "выбора", такие, как давняя дружба и желание, чтобы остался в живых человек, для которого ты столько сделал... И когда к вам наконец-то придут на помощь, можно будет грохнуться об пол второй раз за эту ночь, и не чувствовать, как по тебе топчутся свои и чужие, спасая собственные шкуры... Когда разум в очередной раз проясняется, начинаю чувствовать пол под собой и осознаю, что нож всё ещё при мне, а зажатую в правой руке бритву я потерял. Отбрасываю со лба окровавленные волосы и поднимаю затуманенные глаза, и пляшет перед ними не вестибюль, а тёмное поле битвы, и горят по его периметру факелы, и ходят по нему с воем люди со звериными головами... Смаргиваю слезу и пропускаю момент, когда рядом со мной приседает Ресница, цепляется за моё плечо и шёпотом зовёт меня, пытаясь выдернуть в сознание. - Здесь, - шепчу пересохшими губами, - я здесь... Ради великих небес, что с Мавром? - Жив, жив, - быстро уверяет Ресница, - его охраняют. Ты долго валялся? Никак не доберёмся до Черепа, для этого придётся всех перебить... - Кто тебя ненавидит? - перебиваю его, вглядываясь в его лицо. Отрезана чёлка, годами его закрывавшая, отрезана криво, и видно бельмо на месте правого глаза. Он закрывает пол-лица ладонью и машет другой рукой, а у меня снова начинает кружиться перед глазами, и я понимаю, что мне сейчас уже не подняться, с такой головой этого не сделать... - Ресничка, - шепчу, закрыв глаза, - чердак, три шага вправо, самая широкая доска... Под ней всё... если что, всё твоё... - Даже не думай! - встряхивает меня за плечи, и голос от испуга срывается, и я, улыбаясь, думаю, какая ему разница, буду я или не буду существовать следующим утром... - Сегодня не кончится никогда... - шепчу устало и открываю глаза, чтобы порадовать Ресницу. И вижу, как вкатывается в вестибюль волна дерущихся, вваливается толпа переплетённых тел, людей, кричащих и стонущих на ходу, и брызжет кровь из-под чужих пальцев, а в середине толпы мелькает на мгновение знакомый хищный профиль... И я цепляюсь за ресницыно плечо, оскальзываюсь, поднимаясь; последним усилием выпрямляюсь - и почти твёрдо шагаю вперёд, занося нож над тем, кто не побоялся повернуться спиной к Лести. ...Крадётся вдоль стены тонкая фигура, замирает, вслушиваясь в крики вокруг и снова делает свои осторожные шаги. Он не видит пляшущих отсветов, не видит чужих лиц, так же как они, занятые, не видят его самого. Нечто попадается ему на пути, нечто, что чудом не растоптала босая нога - и длинные пальцы подбирают хрупкий черепок на порвавшейся цепочке, ощупывают его и опускают в карман, забирая с собой, чтобы передать тому, кто недавно восхищался его обладателем... ...Колотят в двери запертые в пустых классах, кричат, испуганные чужими воплями, но двери не поддадутся до утра, до того самого утра, когда время снова пойдёт своим чередом, и их выпустят бледные, уставшие ужасаться взрослые, один из которых не выживет в общей толпе. И младшие вырвутся, сбивая воспитателей с ног, истомлённые своим заточением, выбегут в коридор и только достигнув Перекрёстка поймут, что именно произошло этой ночью, чем закончилось оно для старших. Для тех, чья война закончилась этим утром, и кто победил в ней, никогда не станет важным, потому что цель не оправдала средства. И, осознав всё это, они, наверное, поймут для себя что-то. Или хотя бы будут помнить - и во время своего выпуска уже не повторят чужих ошибок... Над Домом занимается рассвет, и отправляется в плавание по алому морю белый кораблик.