Авантюра

Дождь накрапывал где-то за окном, стуча изредка по карнизу балкона. Квартира молчала, все были слишком погружены в свои занятия, да и не обязательно говорить о чём-то, когда так замечательно молчать в компании друг друга. Малой пытался выдавить из себя что-нибудь перед вордом на экране, лёжа на незастеленной постели с ноутбуком на коленях, а Пушкин вполне сосредоточенно читал что-то, сидя на кресле. Им бы местами поменяться для пущей убедительности Сашиной продуктивности, однако его и так все устраивало. Честно-пречестно, проблема не в положении тела. Не в мигающем курсоре и застывшем вордовским документе. Дело в ведущем. Иногда Саша считал, что в его голове слишком много Пушкина; не Александра Сергеевича, а вполне живого Константина Викторовича, привычно смотрящего на Раковских через толстые линзы очков. Они виделись часто, гораздо чаще, чем раньше, и комик видел мужчину разным: раздражённым, довольным, нервным из-за съёмок, курящим спизженную у Малого из губ сигарету, даже готовящим специально для него суп, когда Раковских угораздило простудиться. И самым запоминающимся «Костей» среди всех был тот, что читал книгу прямо перед ним, как сейчас. Не важно какую, важно, что читал — это не тот же самый Костя, считывающий быстро с листка вопросы на Самом умном комике. Нет, этот был особенным. Пушкин очень красиво читал: его мышцы лица расслаблялись, серо-голубые глаза внимательно скользили с одной строчки на другую. Он покусывал нижнюю губу, когда вчитывался во что-то слишком заумное для ума Раковских. Волосы, по-домашнему растрепанные без необходимости укладки, спадали на лицо, пряча брови. Плечи опускались, мужчина облокачивался назад на спинку кресла, отпивая из кружки свой приготовленный в турке кофе, а затем бесшумно перелистывал страницу. Глаза из-за оправы все ещё казались непропорциональными — даже чересчур, когда очки поправляли одним аккуратным движением. Ладонь, держащая книгу, была достаточно крупной, чтобы придерживать за твёрдый переплёт без помощи второй руки — Саше всегда нужно было две, когда он читал что-то в бумажном варианте, его пальцы не настолько длинные, как у любовника. Один большой палец ведущего был едва ли не с указательный у Малого. Угловатый и высокий Костя превращался в кого-то очень вальяжно-аристократичного, и комик невольно заглядывался на него, теряя причину вообще что-либо делать. Саша был заворожен читающим Пушкиным. Не просто заворожен — очарован. Вы видели хоть одного человека, который красиво читал? Не показушно, а по-настоящему красиво? Такие люди вообще существовали?! Вполне вероятно, конечно — согласно книжкам по теории вероятности на стеллаже мужчины, — существовали, хотя в них Раковских не верил. В любовь с первого взгляда, в романтику, даже в гороскопы с периодичностью раз в полгода верил, но в этом вот сомневался. Не встречал он ни одну красиво читающую девушку, а на парней в принципе поглядывал. Следовательно, вывод таков — Саша влюблённый дурак, придумавший себе невесть что. Он поднял в очередной раз взгляд на сидящего в нескольких метрах любовника и позорно опустил глаза обратно на курсор, пряча возникающий на лице румянец в кудрях, отросших ниже плеч. Ага, конечно. Придумал он. Красиво читающих людей, может, и не существовало, зато перелистывающий страницу задумчивый Пушкин был вполне реален. Малой обожал то, сколько же много знал ведущий — начиная совершенно бесполезными для Саши фактами, которые он по началу отбирал для шоу, и заканчивая всеми этими заумными словами о теории игр и вещами, связанными непосредственно с высшим образованием Кости. Он же математик до кончиков пальцев, от макушки до пят — иногда комику казалось, что Костя просчитывал даже свой ежедневный рацион. У Раковских не получалось думать постоянно: мозг переставал усваивать информацию спустя несколько часов чересчур напряжённо мыслительного процесса, например, на съёмках или выступлениях. Его концентрации хватало на несколько часов, а затем внимание скакало от одной темы к другой, от говорящего рядом Квашонкина к пролетающей мимо мухе. И это нормально; Саша просто привык к тому, что это нормально. Однако, когда появился вечно просчитывающий все Пушкин, уверенность немного подкосилась. Малой выбирал тактику — тактика упорно избегала его, оставляя комика на растерзания мыслительным процессам. Но он не отчаивался. Его желание почувствовать кожей корешки прочитанных любовником книг единолично, пока Пушкин целовал бы его шею, становилось навязчиво авантюрным. Да и сам Саша слишком авантюрист, чтобы отказаться от этой идеи.

***

История повторялась: всё тот же Костя, всё тот же документ ворд напротив Малого. В этот раз, конечно, свезло чуть больше и половину материала Саша накатал, пока ведущий с кем-то созванивался-списывался в соседней комнате, оставив любовника наедине с работой. Сейчас же мужчина читал в кресле, закинув ногу на ногу. За-мечта-тельно, Саша снова залип. Что-то в Косте было такое, чего в других людях, если даже не бывших, не найти. Он был необычаен во всем, ну, или просто кто-то очень романтизировал его через призму розовых очков. Всегда получалось как-то громче смеяться над его шутками, всегда внимание было приковано к реакции Пушкина на любое слово-действие. Оно само, ей-богу, Малой это не специально: взгляд невольно соскальзывал на него с других участников беседы, если они были не вдвоем. У Кости есть харизма и словно четко отработанный на всё план — комик полностью отличался от него, постоянно путался в эмоциях и мыслях. На лице Саши всегда можно прочесть, о чём он думал или что чувствовал, не получалось долго выдерживать каменную мину. Наверняка он и сейчас краснел, рассматривая ведущего перед ним. Глядя на него, так и не скажешь, что у мужчины было на уме. Не скажешь какой он человек — сделаешь обманчивый вывод, но не более. Раковских прикусил щеку с внутренней стороны, представляя, как ему донести до партнера своё желание. Обычно всё происходило само по себе, Костя достаточно скрытный и взрослый — читай, старый — для подростковых засосов или синяков, да и сам комик не любитель показательности. Держать отношения в тайне от друзей же как-то получалось, пускай и с трудом. У Пушкина пиздец какие огромные руки, длинные пальцы, которыми очень легко держать оба запястья Саши над головой. А ещё у Малого чересчур чувствительная кожа, проведи по ней языком, и мурашки побегут по голове, спуская на спину и поясницу. Пушкин гораздо выше него, порой бывало неудобно в постели, но всех всё устраивало — особенно небольшого Сашу, который привык смотреть на любовника снизу-вверх. Мужчина всегда говорил, что у него в такие моменты очень просящий взгляд — а Костя любил послушать комика, порой практически выуживал из него мольбы, хотя меру знал. Малой слишком нетерпелив — ровно настолько же нетерпеливый, насколько и смущающийся. Из них обоих всегда краснел только Раковских, зажимал рукой рот, однако это мало помогало. Пушкин внезапно перевел взгляд на комика, приподняв бровь. Саша тут же опустил свой в экран ноутбука.  — Что-то не так? — спросил ведущий, потянувшись за кофе. «Всё не так, Костя, потому что ты слишком красивый, а я влюблённый идиот, поражающийся этому до сих пор».  — Нет, — быстро ответили ему, старательно уткнувшись в вордовский документ, скрывая свое горящее от всех этих мыслей лицо.  — Точно? — протяжно переспросил Пушкин. Малой кивнул, угукнув себе под нос. Ему точно пиздец, это лишь вопрос времени и наблюдательности Кости.

***

Саша выбирал алкоголь — алкоголь, в отличие от тактики, выбирал Сашу тоже. У них все полюбовно и взаимно, потому что говорить пьяным гораздо легче, не физически, конечно, но легче. Для Раковских уж точно. Пьяного Сашу легче убить, чем заставить заткнуться. Его рот не закрывался ни на минуту: ни проблемы с формулировкой мысли, ни чрезмерные — куда ему до Пушкина — мыслительные процессы не сдерживали Раковских от отвратительных шуток и громкого смеха, подхватываемого Лёхой. Они просто сидели в баре, просто пили — комику возвращаться к Косте домой было стыдновато, да и пьяный он сейчас чересчур, там бы это не одобрили. Промолчали бы, но все равно не одобрили. Меньше всего в серых глазах он хотел бы видеть недовольство, направленное целиком и полностью на Сашу. На других — пожалуйста, он даже рад будет подначивать к неправильным ответам и подпёздывать на съемках, а в общении тет-а-тет у Малого сразу возникало зудящее желание спрятаться от этого взгляда. Саша и так был порядком не уверен в себе, пускай и прятал это за громким голосом и экспрессивностью, так что недовольный Пушкин был, ну, просто противопоказан опьяневшему Раковских. Квашонкин сидел совсем рядом, выслушивая едва ли не весь поток мыслей комика. Дружба в бесконечность как-то обязывает что ли.  — Лёх, ты когда-нибудь… Вот, видел людей, которые сексуально читают? — внезапно спросил Малой, опуская взгляд на стол. Лёха проморгался, медленно повернулся к другу и с недоумением переспросил:  — Что?  — Ну, в смысле вот смотришь и… ну, — Малой попытался оправдаться, однако быстро сдулся, жалея о том, что вообще начал это все. Пиздец.  — Тебя заводят читающие люди? — на Сашу подняли глаза, насупившись.  — Нет, блядь. Не люди. Лицо Квашонкина расслабилось, а губы расплылись в ухмылке. Он отглотнул пива, довольно протягивая:  — А-а-а, значит дело в бабе. Ты где её увидел-то? Нет-нет-нет, лучше уже поскорее отвязаться от дурацкой темы, зря Саша вообще ляпнул про это. Квашонкин точно не оценит выбор «партнерши», да в принципе изначально звучал этот вопрос отвратительно. Нормальные люди не находили никого сексуально привлекательным во время чтения.  — Неважно. Забудь лучше.  — Скажу так. Давно ещё в студенчестве мечтал о сексе в библиотеке, — задумчиво произнёс друг, хмыкнув. Малой нелепо усмехнулся в ответ.  — С библиотекаршей что ли?  — Ну почему, с магистранткой. Читала что-то заумное, с истфака была, помню, — а затем Лёха замолк, разглядывая свой пивной стакан, поджимая губы. Стало вновь безумно неловко, Раковских уткнулся лбом в ладони. — Это все, что меня связывало с сексуально читающими людьми, Сань.  — Хуевый из тебя помощник.  — Мне тебя учить подкатывать?  — Да все, Лёх, забыли. Саша давно уже не студент, да и библиотека не причём. Хотя… у Кости вразумительная домашняя библиотека размером с высокий книжный стеллаж дома, чего уж там только нет. Даже Санины книги с Книжного клуба отправились туда же, потому что читалось в квартире Пушкина как-то быстрее и уютнее. В любом случае, Лёшины размышления о магистрантке с исторического факультета ничем комику не помогли.

***

Можно сколько угодно бегать из угла в угол, надеясь, что твои мысли по обыкновению прочитают, поймут всё сразу без слов — можно продолжать думать о длинных пальцах, щетине и растрепанных по-домашнему волосах, мечтая зарыться в них пятерней. А ещё можно просто пойти и сказать прямо, правда, придётся покраснеть до кончиков ушей и дрожащих губ, но получить желаемое. Из всевозможных вариантов Саша предпочитал просто смотреть на ведущего, мысленно ненавидя своё возникающее так невовремя смущение. У них не было каких-то договоренностей или чего-то такого, просто Малой слишком стеснялся своего нового «читательского» кинка, если так вообще можно было назвать желание быть прижатым к книжным полкам и услышать заумные речи хриплым Костиным голосом. Костя, как оказалось, достаточно подкован в этом вопросе, к удивлению наивного Раковских — тому и не представлялось, сколько всего можно перепробовать в сексе. Обычно девушки просили грязно разговаривать с ними, тянуть за волосы или даже придушивать, но особый кайф с этого Саша не ловил. Любил как-то по старинке, без наручников-повязок, без мишуры вот этой. А Пушкин открыл целый мир ему, хитро прищуриваясь сквозь линзы очков. Сенсорная депривация? Очень приятно, оказывается, когда глаза ни черта не видят, а чужие руки умело трогают, сжимают и гладят, пока сам ты практически обездвижен. Кинк на похвалу? Дайте два, внутри поднималось что-то приятное, заставляя плавиться в объятиях. Даже появляющемуся возбуждению откуда не возьмись из-за едва различимого запаха одеколона от кардигана или худи название дали, черт возьми — ну, или у Пушкина просто крайне приятный запах. Раньше прикола в этих всех штуках Саша не понимал, пока не услышал, как ведущий тихо-тихо не начал с ним говорить вот этим вот хриплым голосом, отправляя фантазию Малого в путешествие с максимально неприличным уклоном. И комик сдался: если это останется только в его голове, то и чёрт с ним. Одно дело пробовать вместе, а другое — говорить о желаемом прямо. Пока он не готов. Саша приноровился делать кофе в турке достаточно быстро; знал, как приготовить его, чтоб ворчащий и холодный Пушкин оставался доволен напитком. Жить-то вместе они не жили, но Раковских частенько ночевал и проводил время у ведущего, когда не был в разъездах. Кружка тихо опустилась на стол рядом с креслом, Костя уткнулся в книгу, даже не замечая комика, подошедшего со спины — только едва заметно вздрогнул, когда Саша положил ладони на слегка напряжённые плечи. Раковских улыбнулся уголками губ: ведущий всегда такой погруженный, задумчивый, всегда думающий-размышляющий. Красивый. У Пушкина красивый нос, большие глаза за увеличивающими стеклами очков, тонкие теплые губы и небольшие комплексы из-за зубов. Но это всё так нравилось Саше, он поражался, насколько замечательным был любовник: такой высокий, большой и широкоплечий — даже волосы блестящие, не то что космы Малого. Костя отвлёкся от чтения, запрокидывая голову, глядя на любовника, массирующего затекшие мышцы шеи у самого ее основания. Мужчине улыбнулись шире, а затем мягко поцеловали в самый кончик носа, не отстраняясь далеко. Ведущий лишь усмехнулся, глядя прямо в глаза напротив.  — Поцелуй меня, — прошептал Саша отчего-то тихо. И Пушкин поцеловал, придерживая голову комика свободной рукой; целоваться было немного неудобно, но так здорово. Губы Раковских тоже теплые, они пахли сигаретами и отпитым из пачки апельсиновым соком. Костя целовал неглубоко и недолго, отстраняясь чуть погодя, довольно протягивая:  — Ну вот, не так же сложно говорить словами, да? Саша тут же смутился, поднимая голову резко и неловко, наблюдая, как Пушкин вставал с кресла. Отчего-то стало очень жарко, комик опустил глаза, пятясь назад, к чертовому книжному шкафу. Блядь.  — Саш, — прохрипел Костя, заставляя кожу покрываться мурашками, — Са-аш. Шипящие у Пушкина выходили очень уж сексуальными, успокаивающими паникующего из-за всякой ерунды Раковских. Неважно, было это в постели или за кулисами, когда истерика начинала подкатывать к горлу. Саша вообще очень эмоциональный парень, знаете? Плакал и заводился с ничего, даже без повода. Даже без особых причин в виде прикосновений любовника.  — К-кость, — голос дрогнул, возникло ощущение, что его точно видели всего насквозь.  — Ты же не думал, что я совсем слепой? — усмехнулся Пушкин из-под оправы. Иронично. Саша выбирал тактику — тактика упёрто пряталась от него, оставляя в голове сумбур из мыслей. Костины ладони аккуратно подхватили запястья, прижимая их к книгам над головой краснеющего Малого, оставляя в захвате одной рукой — второй он провел по горящей щеке.  — На этой полке у меня книги по истории Древнего Рима. Зачитывался раньше, теперь вот пылятся, — послышалось от ведущего крайне довольно. Ладонь поднялась выше, зарываясь в отросшие волосы комика, оттягивая их у корней, заставляя запрокинуть голову назад и сдавленно выдохнуть носом. — А здесь учебники с университета. Храню их просто так. А тут, — он приблизился к бледной шее Саши, носом проводя от её основания к уху, отчего под ним вздрогнули, — книги по теории игр. Занимательно перечитывать иногда.  — Ты ч-чего делаешь? — хрипло выдохнул Малой, сглотнув.  — Ну как же, показываю тебе свою библиотеку. До Саши дошло спустя пару секунд — допёрло, буквально осенило, пока ладони мужчины не продолжили оглаживать бока под футболкой, бормоча что-то о прочитанной художественной литературе. Перед глазами резко помутнело, возбуждение ударило по самое не хочу — серые глаза напротив говорили, что совсем не против маленькой игры. Очередного маленького путешествия по замечательной фантазии комика, стоило лишь слегка понизить тон и чуть внимательнее следить за реакциями на прикосновения. На лопатках осталась прочитанная к Книжному клубу литература Малого, на копчике — что-то из математики, мозги уже не воспринимали информацию, Саша лишь хватался за домашнюю футболку мужчины, прижимаясь сильнее. В какой-то момент Пушкин забил на свой стеллаж за спиной любовника, начиная шептать приятности, зная, как сильно того начинало вести от комплиментов. Малой на самом деле удивительный — начиная его полным отрицанием своей замечательности и заканчивая молящими стонами, что обычно приходились куда-то в простыни. Он был громким, но только до поры до времени, пока его не заставляли говорить о желаемом — просить о прикосновениях, поцелуях и даже оргазме, когда Костя находился в крайне приподнятом настроении. Задранная к ключицам футболка прилипала из-за пота, тонкие губы целовали и кусали нежную кожу у самых ключиц, спускаясь вниз, к пупку и ребрам. Раковских, потеряв опору, хватился за корешки каких-то книг, случайно снося парочку с полки, не сдерживая очередного стона. Как же он давно этого хотел.  — Ты такой громкий, — прошелестел голос Кости у живота, дрожащего из-за горячего дыхания напротив. — Такой маленький, Саш. Знаешь же, что можно просто попросить, — в ответ судорожно закивали, жмурясь. — А чего тогда молчал, если хотелось? Малой лишь вздрогнул, не решаясь взглянуть на любовника, опустившегося едва ли не на колени. Слишком уж было приятно, хотелки все выполнялись как по щелчку.  — Словами, Саш.  — Не знаю, — выпалил он, всё-таки открывая глаза, но взглянуть вниз не смог. Слишком уж уши и шея горели смущением. — Боялся.  — Чего ж меня бояться, — ткань футболки комика опустилась к самому низу живота, закрывая топорщащийся из домашних треников член. — Может, ты и сейчас боишься и мне стоит прекратить? Возбуждение отдалось внизу волной, накрывая комика. Нет-нет-нет, только не сейчас! Он уже почти, почти вот-вот, нельзя так. Костя внизу довольно ухмылялся, но вставать на ноги не спешил — ждал реакции Саши. Знал же, что тот тут же запаникует, затараторит, едва ли не со слезами в уголках глаз будет молить о продолжении, позабыв о смущении и стеснении. И это нравилось Пушкину — эта неподдельная искренность, открытость, он же как открытая книга, правда, с каждым ново-открытым фетишем плот-твистов в ней всё больше. Сколько эмоций, желания и подчинения — сколько трепетности в Саше. Это вызывало в Косте такой непередаваемый восторг, ни с чем не сравнимый. Ведь он всегда наблюдал: на съемках, за столом с остальными комиками, в повседневной жизни. Даже тогда, наблюдал за любовником на собственной кровати, когда тот пытался писать материал, Пушкин всё замечательно видел, однако предпочитал ждать.  — Пожалуйста, Кость, — залепетал Саша, хватая ведущего за плечи, — мне очень хочется кончить. Пожалуйста. Я боялся, что ты неправильно меня поймешь, но сейчас вообще-вообще не боюсь, правда. У Пушкина будет ещё очень много времени, чтоб научить его говорить ртом о том, что хочется попробовать — а пока что его удовлетворял и этот умоляющий взгляд и маленькие ладони, хватающие его то за волосы, то за ткань домашней одежды. Времени ещё навалом, его хватит на объяснения Саше всех правил их общения — хватит и на то, чтоб принять их с обеих сторон. Саше необходимо слышать, что он любим — Пушкину нужно о ком-то заботиться. Все взаимосвязано. Раковский слишком эмоционально нестабилен и зависим от похвалы и одобрения, кому как не Косте об этом знать.  — Костя, пожалуйста, — перешёл на шёпот комик, поджимая дрожащие губы.  — Сейчас, мой маленький, — мужчина поднялся на ноги, видя насколько сильно Саша зашёлся в просьбах, не сдерживая себя. Никакого фильтра в потоке речи, великолепно. Саша и вправду маленький: вёл себя, как ребёнок, смотрел мультики, носил подростковые футболки и эмоционально выгорал, стоило кому-то надавить на него сильнее обычного. Его плечи меньше плеч среднестатистического мужчины, да и сам он ниже гораздо, чем та же шпала Костя. Это смущало; это вызывало желание сжать в объятиях сильнее, нежно поцеловать в лоб и уверить, что всё обязательно будет хорошо — но это уже потом. Сейчас Раковских слишком ждал свою разрядку, всецело доверяя любовнику. Тот рукой зарылся под ткань штанов, минуя нижнее белье — Малой резко выдохнул, простонав куда-то в плечо. Ему всё ещё порой непривычно, когда его не заставляли брать на себя ведущую роль, а напротив, позволяли плыть по течению и наслаждаться процессом. Длинные пальцы провели несколько раз по члену; мужчина чувствовал, как же сильно Саша был на пределе — еще пару движений и тот кончил прямо себе в штаны, хныкая от нетерпения. Возможно, Костя признается, что не особо-то скрытным был взгляд Раковских в течение всей недели. Возможно, чуть позже, когда Саша придёт в порядок в объятиях на кровати. Но ведущий уж точно не расскажет о Лёше и его языке без костей, особенно с похмелья — тем более, когда новую читающую пассию Малого всегда можно обсудить с Пушкиным в курилке.