Against them all

Улица под нами освещена привычным желтым светом, а голые кроны деревьев в парке через дорогу выглядят совершенно черными ночью. Билл прав, точка обзора решает многое, но я так долго гляжу в окно не потому что заворожена видом. Мне просто нравится, как Билл в этот момент смотрит на меня. Притворяюсь, что не обращаю внимания, но я обращаю на это слишком много внимания. Знаю, что Билл меня раскусил, но ничего не могу с собой поделать. Каждый день хожу по этой улице, однако сейчас смотрю на нее так, будто это самое увлекательное зрелище на земле, да еще и, наверное, с тем самым глуповато-блаженным выражением лица, с каким сюда собиралась. — О чем ты думаешь? — мягко интересуется Билл, но я слышу в его голосе смешинку. Смешинка меня убивает. Точно раскусил. Прикидываю: врать несмотря ни на что или сказать как есть и опозориться? — Я хочу шокирующую правду, — предупреждает он, словно прочтя мои мысли. — Со стороны кажется, будто ты затеваешь что-то неприличное, — он выговаривает последнее слово с особенным смаком. — А меня не устраивает быть в стороне от неприличностей. Ха! Неприличность. Очень хорошее определение для Билла, когда он меня смущает. То есть всегда. Вот есть личности, а есть неприличности. Он — неприличность. — Правду, Лу. — Я скажу тебе свою шокирующую правду, если ты скажешь мне свою, — дерзко заявляю, поворачиваясь к нему. Хотя стоит заглянуть ему в глаза и вся моя храбрость сдувается как воздушный шарик. — По рукам, — соглашается, растягивая губы в маленькой, шлюховатой ухмылочке. — Это моя любимая игра из приличных. Только давай зажжем свет, чтобы я увидел, если ты будешь жульничать. Киваю, хотя вовсе не собиралась жульничать. Провожаю его высоченную фигуру неотрывным взглядом, потому что мне становится физически некомфортно когда Билл отходит. Пусто. Может, я слишком привыкла к теплу его тела за вечер. К хорошему быстро привыкаешь. Впрочем, он делает всего два медленных шага по направлению к противоположной стене, вздыхает и оборачивается. — Иди ко мне. Сейчас же подчиняюсь, обрадованная, и останавливаюсь только когда мы оказываемся нос к носу. Может, он тоже это почувствовал? Довольно оптимистичное предположение, но мне бы очень хотелось выдать желаемое за действительное хотя бы у себя в голове. Чуть дальше от окна, и я уже не вижу что написано у него на лице. И даже когда он приникает лбом к моему лбу, изрядно наклонившись, все равно не вижу. — Так и будешь ходить за мной хвостиком, как маленькая… Что? Мгновенно холодею. Это замечание — ночной кошмар длинною в несколько лет. Именно опасаясь его я и шарахаюсь от Билла по углам лет с двенадцати. Только бы не понял. Только бы не увидел. — Не буду, — заверяю, пристыженная. — Просто ты позвал. — Сглатываю неприятный осадок и продолжаю оправдываться. — Наоборот, я стараюсь избегать как только… — Это не вопрос, — Билл спокойно перебивает. И несмотря на то, что его голос сейчас тише, он легко заставляет меня умолкнуть. — Ты будешь ходить за мной хвостиком, — повторяет медленно и очень четко. — Или придется вернуться на ручки. Я хочу этого. Открываю рот в легком замешательстве. Испытываю глобальное облегчение вперемешку с тотальной эйфорией. Он не хочет отдаляться от меня ни на шаг. — Буду ходить. Только прекрати уже обзывать меня маленькой, — добавляю вялый протест. — Я не маленькая. — Конечно нет, — по голосу слышу, что Билл улыбается. Тянет мою руку ближе к себе, будто между нами стена и ему нужно, чтобы я дотронулась. Прикладывает к ней свою, ладонь к ладони. Наверное, чтобы сравнить габариты. Я и так знаю, что разница внушительная. Но для наглядности Билл еще и огибает мои пальцы сверху, заключая их в капкан. Настолько его пальцы длиннее. Не уверена почему, но это обстоятельство меня не столько раздражает, сколько волнует. — Метр шестьдесят три, — продолжаю упрямиться на остатках своей вредности. — Восемнадцать полных лет. — А разве я утверждаю, что ты ребенок? Я сказал, что ты маленькая. Собираюсь возразить, что это он слишком здоровый, но вовремя умолкаю. Представляю, как ему должно быть непривычно. Алида высокая, длинноногая — она совершенно другой тип женщины. Я тоже не считаю себя лилипутом, у меня нормальный женский рост. Просто так сложилось, что я короче большинства своих знакомых, и это факт, который вряд ли уже изменится. — Это проблема? — А похоже? Оставив мою ладонь нелепо торчать в воздухе, Билл опускает руки на мою талию. Чуть подталкивает к себе и я едва не спотыкаюсь, вынужденная привалиться к нему, чтобы не рухнуть. — Тебе будет так хорошо со мной, — произносит мечтательно и до того уверенно, будто я и представить себе не могу, что меня ждет. И как, по его мнению, я должна себя чувствовать после такого заявления? Ведь он даже поцеловать себя не дает! У меня нет сил обозвать его хвастуном или еще как-нибудь шутливо усомниться в его словах. Впервые с той ночи, когда Бьорн лишил меня девственности, я… Хочу близости. Сама, а не потому что это нужно партнеру. Мне хочется почувствовать что-то в себе, хочется проникновений. Даже учитывая то, что ничего кроме неприятных ощущений и ожидания, когда уже хватит, они у меня все еще не вызывают. Делаю крошечный шажок назад в попытке обрести равновесие, но Билл легко отрывает меня от пола, практически бесчувственную. Мои ноги по инерции болтаются в воздухе, пока он несет меня к выключателю. Зажмуриваюсь от света, хотя тот теплый и желтый. — Порядок, Лу? — боднув меня носом, чтобы подняла голову от его плеча, Билл изучает мое лицо близко-близко. — Я тебя не напугал? Напугал? Господи, нет. Нужно перевести дух. Уединиться и попробовать сбросить напряжение до того, как я стану просить Билла помочь. Правда для этого мне придется уйти, а сделать это добровольно будет непросто. — Нет, — медлю прежде чем решиться. — Только думаю, что мне уже пора возвращаться домой. Очень поздно, — избегаю его взгляда, потому что моя сознательность шита белыми нитками. Мое внимание привлекает большое сиреневое нечто на полу у кирпичной стены. Надувной матрас, о существовании которого я не подозревала, пока Билл не включил свет. — Ты… ты что, собираешься здесь спать? — таращусь на него в недоумении. Ни подушки, ни простыни… Почему Адам не позвал Билла переночевать у нас?! — Пустяки, — он отмахивается, даже не глядя на свое спальное место. — Всего два хода в шокирующую правду и я отпущу тебя, хорошо? Не хорошо. Биллу не обязательно знать, что я мечтаю сделать с ним на этом матрасе. — Если ты скажешь мне свою, — напоминаю условия, но Билл как будто не замечает этого. Похоже ему очень важно о чем-то спросить. Стараюсь сосредоточиться. — Я напугал тебя, оттолкнул? Я не договорил, — строго предупреждает, ибо я уже открыла рот, чтобы возразить. — Это абсолютно нормально. Наш первый совместный опыт получился сумбурным, затем мы повздорили, и я с трудом могу себе представить, чтобы ты мечтала о втором. Это ничего, все придет со временем. Я говорил, что готов ждать. Молча терплю, пока он договорит, хотя не согласна ни с одним из его утверждений. — Шокирующая правда, — начинаю, однако умолкаю и подбираю слова, чтобы те прозвучали достаточно цинично для этой игры, но не выставили меня слишком жалкой, какой я на самом деле являюсь. — Нет, ты не напугал меня, а раздразнил. Что же касается новогодней ночи… Я много думала о ней, несмотря на все что произошло потом. Лучше чем тогда мне не было ни до, ни после. Поэтому даже если я не хотела фантазировать о тебе, я это делала. Ээээ… много. И в этих… В своих воспоминаниях я только жалела, что мы не зашли дальше. Удушливо краснею и цокаю языком, потому что хотела сказать иначе, увереннее, другими словами. Косноязычная курица! — Ты фантазировала обо мне, — Билл произносит без вопросительной интонации и смакует эти слова, пробуя каждое на вкус. Физически ощущаю, как меняется его настроение. Проблеск тревоги утихает, вновь нарастает сексуальное напряжение, которое Билл источает с ненавязчивостью бульдозера. Мне кажется, что его торжествующее молчание никогда не закончится. С каждой секундой я становлюсь все меньше и меньше, а Билл все больше и больше, и в конечном счете он заполняет собой весь чердак. Нет больше ни громадного окна, ни великолепного камина, ни запаха древесины, ни сантиметра пустого пространства. Вернее, я просто не замечаю всего этого. Есть только Билл, его молчание, и маленькая, совсем уже потаскушная, но при этом и ласковая улыбка. — Мы договаривались! — Тявкаю на него как пекинес на волкодава, когда терпеть эту торжествующую тишину становится уже невыносимо. — Моя шокирующая правда в обмен на твою! — Что ты хочешь знать? — Билл не лает, а скорее воркует, наклонившись к моему лицу так низко, что мои губы загораются и пульсируют в предвкушении поцелуя. — Фантазирую ли я о тебе? Собираюсь кивнуть или произнести «хотя бы», но не выдерживаю и вместо этого легонько жмусь губами к его губам. Билл, к моему удивлению, не отстраняется, а превращает это касание в оформившийся поцелуй — нежнейший и целомудренный, будто мне все еще пять. Именно такими он отвечал, когда я липла к нему, заигравшись в дочки-матери. До чего же все было просто тогда. Если Адаму можно целовать свою подружку в губы, то мне и подавно можно: в свои девятнадцать он все еще ходил в девках, а я в свои пять уже была замужем и родила три дочери с пластиковыми сиськами, нарисованными улыбками и коронами принцесс. Губы Билла не были чем-то волнующим и опьяняющим. Они просто были частью Билла, такой же как уши или спина, и весь Билл был всего лишь моей любимой игрушкой. Весь мир вращался вокруг меня. Я еще не знала, что когда-нибудь весь мой мир будет вращаться вокруг Билла, и это я стану его игрушкой, а не наоборот. — А фантазируешь? — уточняю шепотом, растворяясь в его дыхании и этих невесомых, щекотных прикосновениях губ. — Я коротаю много времени наедине с твоим фото. Помнишь его? Ты стоишь на коленях, обнаженная, демонстрируешь мне средний палец, заодно касаясь его языком… М? Я изучил детально. Но все равно открываю, когда мне требуется… Ну знаешь, выпустить пар. Каждый раз впечатляет. Безотказно. Глаза Билла так близко, что на них больно фокусироваться, поэтому я гляжу то в них, то на его рот, то снова в них, беззвучно умоляя о пощаде. Я задыхаюсь. И дело не столько даже в недостатке кислорода, сколько в картине, которую он рисует в моей голове. Билл смотрит на меня, когда делает это с собой. — А в иные дни у меня свидание с другим твоим фото. Из семейного чата. Где ты в коротеньком платье улыбаешься в объектив, готовая ехать на рождественскую вечеринку в дом моих родителей. Я вспоминаю тебя в этом платье, и как мы целовались той ночью, как впервые играли в шокирующую правду и ты сказала, что хочешь, чтобы я тебя трогал. — У тебя довольно насыщенная личная жизнь, — шучу полуобморочным шепотом. — Еще бы. Когда вижу тебя на том фото, счастливую и нарядную, все происходит медленнее и нежнее. Нам нужно два-три раза, чтобы я как следует расслабился и успокоился. Иногда это единственное, что помогает мне уснуть. Я больше не выдержу. Мне нужно в свою маленькую ванную, где я запру дверь и никто не сможет застать меня врасплох. Никто не увидит и не узнает, что со мной могут сделать даже бесплотные мысли об этом разговоре с Биллом. — Мне пора, — жалобно хнычу, хотя должна бы настаивать. — Еще одна шокирующая правда и спать, обещаю. И один шутливый, щекотный «лизь» прямо по носу, чтобы я вообще забыла слово «нет». Все правильно, Билл. Давай, продолжай это, если хочешь, чтобы я нечаянно затопила твой шикарный ремонт. — Говори, — обреченно вздыхаю. — Ты на самом деле хочешь уйти? Или боишься того, что может случиться, если останешься? Ты не доверяешь мне? Боже, хоть бы свет не включал. В темноте в таких вещах признаваться проще. — Я доверяю тебе, просто не доверяю себе. Я тоже упрямая, если чего-нибудь очень хочу. А сейчас я очень хочу… тебя. И чувствую… Возможно… Что могу добиться желаемого. — Добиться? — усмехается. — Тебе не придется даже просить. Просто скажи, что согласна прямо сейчас. — В том-то и дело. Я хочу хоть раз… Хотя бы отчасти сделать все правильно. Я хочу быть свободна, когда это случится. Чтобы если… Чтобы я ощущала себя твоей, ни на кого не оглядываясь. Понимаешь? Я хочу быть честной с собой и с Бьорном. Поэтому мне нужно… Самой. Одной. Это мои проблемы. — Хорошая моя, — успокаивающе шепчет Билл. Кажется, я слишком разоткровенничалась. Надеюсь, он меня не жалеет. — Ты не должна проходить через это. — Должна, — чуть повышаю голос, чтобы настоять. — Я уже изменяю, мы оба изменяем, ты не видишь? Тебя совсем не беспокоит каково будет твоей… — И вот опять, — перебивает Билл, устало откидывая голову назад. — В тысяча семьсот двадцать последний раз предупреждаю: не думай об Алиде. Тебя это не касается. — Я стараюсь, черт тебя дери! — теперь уже повышаю голос не чуть, а как следует. — Поставь меня на пол! — Нет. — Но я не могу не думать о ней совсем! Я хотя бы стремлюсь… Хотя бы пытаюсь сделать наши отношения чистыми. — Тебе восемнадцать, Лулу. Пробовать, искать и ошибаться - это нормально в твоем возрасте. Но даже если бы это было не так, даже если бы ты взвалила на себя полную ответственность за счастье и сердце Бьорна, что само по себе глупо всегда и для всех — никто не смеет осуждать твои поступки. Слышишь меня? Тебе придется научиться затыкать каждую осуждающую пасть здоровенным хером, если хочешь когда-нибудь стать независимой. Это только твоя жизнь. С кем ты спишь, сколько и как — это твое личное дело. И даже Бьорн… Да поможет мне Бог, если он вздумает хотя бы на тебя прикрикнуть. Все, что ты должна ему — поставить перед фактом. Только это, и ничего больше. Ты поняла меня? Съеживаюсь у Билла на руках. — Я лгу ему. Каждую секунду, что я здесь, я ему вру. Тебя самого это не отталкивает? — Мне плевать, кому ты лжешь. Мне бы только хотелось, чтобы ты делала это добровольно, а не потому что вынуждена. Ври хоть всем без разбору, для меня ты останешься непогрешимой, пока ты честна со мной. Ну послушай. Я знаю тебя всю жизнь. Ты потрясающая, Лу, все твои близкие, все кто для тебя важен — все тебя обожают. И тот факт, что ты посмела не выскочить замуж за парня, с которым встречалась с семнадцати лет до восемнадцати, и не нарожала ему полный дом детей, никак этого не изменит. Глубоко вдыхаю и выдыхаю, чтобы успокоиться. Не нужно было вообще говорить о Бьорне здесь. Я чувствую, что отчасти Билл прав, но менее виноватой меня это не делает. Всего лишь вопрос совести. Ее у Билла нет, если он совсем не жалеет Алиду. — За тобой еще одна шокирующая правда. — Спрашивай все, что захочешь, — соглашается мягче, подбадривает, потому что я все еще расстроена. — Если мы… То, что между нами будет. Чем бы это ни было… — Не нужно выдумывать ярлыки, Лу. «Это» будет общением двух людей, которых влечет друг к другу настолько, что они с трудом выдерживают расстояние в один метр, находясь в одном помещении. И никого не должно волновать, как это называется. — Суть вопроса не в этом. Пытаюсь не акцентироваться на том, как Билл фактически признал, что его влечет ко мне так сильно, что он не может выдержать расстояние в метр. Пытаюсь не размякнуть. Пытаюсь сохранить максимальную концентрацию, хотя своими словами Билл сделал буквально все намного лучше. Ночь снова становится волшебной, будто ничто не омрачало ее ни на секунду. И я не хочу омрачать. Поэтому мнусь, прежде чем спросить, и выбираю наиболее безобидные слова. — Ты хочешь, чтобы мы были верны друг другу? Физически? — Ты собиралась спросить, буду ли я тебе верен, — уточняет Билл. — Потому что это важно для тебя. Медленно, мучительно краснею. — Это не обязательно вопрос чувств, — спешу пояснить, и меня просто тошнит, когда я понимаю, что говорю словами своей матери. — Это еще и вопрос безопасности. Речь о моем здоровье и… — И? — Билл подначивает меня продолжить. В уголках его губ то появляется, то пропадает намек на улыбку. — А знаешь, к черту. Ты сам сказал, что хочешь, чтобы я была честна с тобой. Вот тебе шокирующая правда: для меня это важно, и не в последнюю очередь потому что меня это может ранить. Одно дело наблюдать со стороны, как ты влюбляешься, заводишь новые отношения, и не иметь права даже ревновать. Я абстрагировалась от этого, внушила себе, что мы почти родня и потому просто не можем когда-нибудь сойтись. И совсем другое дело слышать от тебя же, что ты хочешь быть со мной, но знать, что ты с кем-то еще. Я не хочу жалеть себя. Я лучше буду себя ненавидеть, — выдаю одним махом и теперь дышу часто, пытаясь понять, все ли я испортила, или еще нет. — Это все, моя девочка? — Да. То есть нет, — продолжаю свою тираду на чистом адреналине. Помирать, так с музыкой. — Ты представить себе не можешь, каково мне было. Для этого недостаточно прочитать дневники. Я с детства считала тебя своим. Я росла с этим ощущением, понимаешь? Ты всегда был где-то рядом. Я знала, что мы скоро увидимся, даже если ты долго не приходил, потому что иначе и быть не могло. И когда у тебя появилась девушка, Клара, это сломало весь мой уютный детский мир. У тебя появился кто-то, кого ты любишь, кого ты целуешь как мой брат целует свою девушку, и все это время у тебя была я, всегда, каждую секунду своей жизни. Это было все равно что узнать, что мои родители на самом деле не мои, и Адам мне не брат. Все равно как если бы у меня отняли самых дорогих людей. Я была совсем маленькая. И не могла пойти к кому-нибудь с этой проблемой. Мама смеялась до колик, когда я сказала ей, что хочу за тебя замуж. — Маааленькая моя, — на лице Билла написана жалость и нежность, его глаза блестят множеством слов, но я не могу позволить ему прервать меня сейчас. Все, что копилось во мне годами, льется из меня сплошным потоком, и это даже приятно. Мне так давно хотелось обрушить на него все это. — Но даже будучи с ней, ты все равно был рядом. Я висла на тебе, и ты улыбался как ни в чем не бывало, играл со мной, потакал моим капризам как раньше. Я видела ее редко, а тебя часто. Я просто притворилась, что ее не существует. В детстве это легко. Закрой глаза — и ты в домике. Но каждый год игнорировать то, что ты на самом деле не мой, становилось труднее. И меня вусмерть достали семейные подколы. Все считали, что мои чувства какая-то шутка, игра, и это пройдет, когда я вырасту. А по мере того, как я росла, все считали своим святым долгом не дать мне забыть, какой безмозглой я была, когда была младше. Мне проще было притворяться, что все в самом деле прошло, потому что так я могла защищаться. Ты уехал сниматься в «Хемлок Гроув», когда мне было двенадцать, и пропал на несколько месяцев. А вернулся домой вместе с Алексис. Я не видела тебя целые месяцы, впервые в своей жизни, а ты вернулся с ней. И ты был так влюблен в нее, глаз с нее не сводил… Господи, это был кошмар. Три года, начиная с моих двенадцати, были пока худшими в моей жизни. И я настолько устала от боли в свои пятнадцать, что просто отключила ее. Меня почти не задело то, что ты сошелся с Алидой. И стало еще легче, когда стало понятно, что это всерьез и надолго. Я легко смирилась с мыслью, что однажды ты женишься на ней. Знаешь почему? Потому что у меня уже была своя жизнь, свои дела, парни из школы, которым я нравилась, Бьорн. И ты просто… — Лулу, детка… — Ты просто не можешь заявиться теперь и сказать, что хочешь быть со мной, но при этом быть с ней. Понимаешь? Меня это ранит, я знаю, что меня это ранит. Как, по-твоему, я должна с этим жить? Как это может меня не касаться? — Становись на пол. — Что? — Становись. Гляжу на Билла, в шоке округлив глаза, но мне ничего не остается, кроме как позволить поставить себя на ноги. Это все? Уже конец? Теперь я могу уйти, переварить и оплакать все это? Но не успеваю я даже толком обрести устойчивость, как Билл перехватывает меня иначе. Так, чтобы я могла обвить его ногами. Теперь я выше, чем он, и смотрю на него сверху. — Я обещал, что больше не разобью твое сердце на миллион тысяч осколков? Обязательно каждый день цитировать мой дневник? Правда обязательно? Поджимаю дрожащие губы. — Обещал или нет? — Обещал. — Я «заявился» не за тем, чтобы ранить тебя, Лу, а потому что хочу быть с тобой. Я осознаю, на что тебя толкаю. Я бы не делал этого, если бы мог. Но кажется, я спятил и уже не поправлюсь, и в этом безумии я хочу только тебя. Не Алиду, не кого-нибудь еще, а тебя. Поэтому если ты будешь со мной, я буду тебе верен. Это не такая уж и шокирующая правда. Очевидный вопрос вертится у меня на языке, но я не хочу дальше дергать судьбу за яйца. Поэтому решаю поверить и ощутить всю полноту облегчения, которую испытываю теперь, высказавшись. Каким-то чудом Билл даже ко мне не охладел. Впрочем, кто знает. Завтра может оказаться, что он бросил свой чердак и подался в бега, лишь бы от меня отделаться. Жмусь щекой к его щеке, чтобы не видеть пронзительной нежности в его глазах, от которой мне хочется взреветь. Обнимаю покрепче. Дышу глубоко и наконец-то свободно. Что ж. По крайней мере напряжение мы сняли. Наверное. — Я придумал для тебя новую кличку, — Билл мурчит, поддерживая меня за бедра и ткнувшись губами мне в плечо. — Львенок. Маленький боец. За меня еще никто так долго не боролся и никто так долго меня не ждал. Чувствую себя диснеевской принцессой. Не успеваю подавить истерический смешок. — Я бы предпочла, чтобы ты звал меня львицей. На самом деле эволюционировать из мартышки в львицу — это очень почетно. И очень приятно. — Ну, нет. Львы — слишком умные звери, взрослая львица не стала бы так долго выгрызать для себя то, что не стоит ее стараний. Маленький несмышленый львенок стал бы. — Сам ты несмышленый. И маленький тоже сам. — Так что ты делаешь завтра… Вернее, уже сегодня вечером, моя львица? Фыркаю и быстро чмокаю Билла в шею и в щеку. — Учусь, а потом работаю. Сегодня моя смена в кафе. — И нет никакой вероятности, что у тебя появится часик-другой перед сном? Даже если я скажу, что сегодня привезут кое-что из мебели? — Конечно есть! — расплываюсь в заинтригованной улыбке и поднимаю голову, чтобы заглянуть Биллу в глаза. — Тогда жду тебя сегодня вечером. Значит, сейчас мне пора? Но вообще-то да, я и сама давно собираюсь. Правда же пора. Целую его в кончик носа. — Проводишь меня до двери? — Отнесу. Пока мы не спеша спускаемся по лестнице и пересекаем огромную гостиную, у меня зреет еще один вопрос. Надеюсь, неконфликтный. — Как думаешь, ты сможешь поцеловать меня на ночь? — ненавязчиво интересуюсь, когда Билл сгружает меня в прихожей. — В подъезде сравнительно безопасно. — А зачем, думаешь, я тебя сюда принес? Чтобы выпроводить? Улыбаюсь еще шире, отпирая дверь. Делаю шаг за порог, и прямо в процессе этого шага Билл ловит меня в капкан. Прижимается ко мне сзади, обхватив руками. Вздрогнув от неожиданности, кусаю нижнюю губу. Чувствую, что ему тоже неплохо бы запереться в своей душевой кабинище и подумать о нашем сегодняшнем разговоре. Возможно, я даже знаю, как ему помочь. С долгим, голодным стоном Билл прижимается к моей шее губами, затем наконец чмокает в нее и разворачивает к себе лицом. — Что ты думаешь о легком садизме по отношению к любимым женщинам? — Что? — мои брови взлетают на небывалую высоту. — Я об этом, — даже не вполсилы, но явно с удовольствием шлепнув меня по заднице обеими руками, объясняет Билл. А после душевно ее сминает. — В свое оправдание могу сказать, что мечтал об этом месяца три. — Не возражаю, — соглашаюсь, успокоенная, но и неслабо так взбудораженная этим новым открытием. — А что ты думаешь о легком садизме по отношению к любимым мужчинам? — Пощечины без повода не выношу. Щипки за зад приемлемы. Укусы и засосы — опционально, но я к ним неравнодушен. — Эммм… Исчерпывающе, — нервно хихикаю, вторя коварному смешку Билла. Чуть наклонив голову в бок, он жадно ловит мои губы своими. Не думаю, что Билл собирается меня отпустить. Вернее, вообще не думаю. Ни о чем. Я зависла где-то между полом и потолком, безоблачно счастливая и пустоголовая. Открываю глаза, когда поцелуй — официально лучший за последние сутки — прерывается. Мне нравится, как Билл по-прежнему смотрит только на мои губы. И нравится, что выглядит он немного сумасшедшим. — Доброй ночи, львенок. — Сладких снов, — медленно пячусь к своей двери, пока не утыкаюсь в нее спиной. — Ну? — улыбаюсь. — Так и будешь стоять? — Хочу убедиться, что ты благополучно зайдешь домой. — Захожу. — Давай. Оборачиваюсь к дверной ручке и сверхаккуратно ее поворачиваю. Заглядываю внутрь. В квартире темно и никаких следов того, что Адам просыпался и мог обнаружить мое отсутствие. Захожу на цыпочках, как и выходила. Закрываю дверь и сейчас же липну к дверному глазку. Билл, улыбаясь себе под нос, тоже скрывается за дверью. Крадусь к себе в комнату, включаю свет, хватаю с кровати одну из подушек, и с нею под мышкой возвращаюсь в подъезд. Мне не нравится мысль оставить ее прямо на полу под дверью у Билла, так что кладу ее на подоконник, предварительно подув на него на всякий случай. Несколько раз жму на звонок в соседнюю квартиру и забегаю обратно к себе, чтобы меня не поймали. В глазок вижу, как Билл открывает дверь, уже голый по пояс, с футболкой в руке. Оглядывается в поисках звонившего и видит подушку. Выходит за ней босиком. Это обстоятельство заставляет меня поморщиться. Подбирает ее и несколько секунд смотрит прямо на меня. Прямо в глаза. Точнее в глаз, или что он вообще может увидеть по ту сторону двери. Возвращается к себе. Билл: 🥺❤️ Билл: Спасибо, Лу. Ты чудо.