Кода для обреченных

Их дом ощущается холодным и пустым, будто бы нежилым — разительный контраст даже с тем, когда Разумовский был похож на невесомую, безвольную куклу. Сергей встречает её в дверях, оперевшись на косяк, прикрывая лицо локтем — весь в черном, осунувшийся, уставший. В квартире почти не горит свет. Они обнимаются в коридоре, и это ощущается, как взаимная капитуляция. Лера раздевается молча, вешает пуховик на вешалку, скидывает ботинки — медленно, чтобы не сделать себе больно. Сергей наблюдает за ней оперевшись на стену, не говоря ни слова, такой же собранный и мрачный. — Я не взяла ничего из лекарств, решила, что у вас должно быть всё, — Лерин шепот шелестит в полутемной прихожей, — как он? Сергей поводит плечами, смотрит куда-то в сторону — губы поджимаются, взгляд опущен. — Уже лучше, — он постукивает пальцами по стене, — сказал мне сегодня, что хотел тебя увидеть. Поговоришь с ним? Я пока прогуляюсь. — Серёж, — он дергается от обращения, — как хочешь, но я сегодня у вас остаюсь. Его едва теплое прикосновение к ладони дает Лере понять больше, чем любые слова. Холодный, сломленный изнутри дом — вот, куда она пришла. Перед тем, как зайти в комнату, она заваривает чай. Кухню как будто не использовали с неделю — только одноразовая посуда забита в мусорное ведро, все чашки-плошки чистые и пылятся на полках. Раньше в этом доме пахло домашней едой, какими-то специями — теперь же Лера чувствует только тонкий запах чистоты и пыли. Олег не поворачивается, когда она заходит в комнату с двумя чашками. Лера садится с его стороны постели на край, поставив чашки на тумбочку. Комната такая же тихая и пыльная, как и весь дом — будто бы цвет и свет смыло. — Здравствуй, — Лера кладет руку на прикрытое покрывалом бедро, и Олег медленно приоткрывает глаза, — как ты? Олег грузно разворачивается, садится на постели. На нем из одежды только домашние брюки, и розовеющие присыхающие бинты бросаются в глаза. — Я рад, что ты пришла, — тихо шепчет Олег, — если ты устала, ложись. Тебе ведь не легче пришлось. — Всё в порядке, мне уже гораздо лучше. Сергей написал, что тебе надо колоть трамал, а он не умеет, — её рука машинально гладит его бедро поверх, как успокаивают раненое животное, — давай я сделаю. — Ладно, он прав, нечего терпеть, — тяжело выдыхает Олег, — у меня есть что посильнее, но я стараюсь не злоупотреблять. Серый даст тебе таблетку оксикодона, если нужно. Сама не терпи, ладно? — Я пока держусь, — её плечи опускаются. — надо было к вам за колесами в первые дни доехать, когда совсем хреново было. Олег перехватывает её руку, как будто греет; задирает рукав бадлона, рассматривая синяки. Он касается костяшек пальцев губами почти невесомо. — Олег, я так устала, — вырывается против воли, — мне не поможет просто полежать, выспаться там. Что-то внутри надломилось. Я вижу все перед собой так ясно, как никогда в жизни — но сил на то, чтобы делать что-то с этим новым знанием просто нет. Он трется о её ладонь щекой, как ласковый пёс. — Это надо перерасти или не пережить. Но ты же сильная, — Олег говорит это со спокойной уверенностью, — тебе это по плечу. Просто будь готова, что силы не вернутся — вот умение делать невероятное на последнем издыхании придет. Лера не отвечает ничего. Она отнимает руку, распаковывает лежащие на тумбочке ампулы и набирает обезболивающее в шприц — простая процедура. Даже в полумраке её руки движутся уверенно. Олег удивленно спрашивает — что, это всё? — когда она вытаскивает иглу. Что-то она может делать даже в таком плачевном состоянии и рука не дрогнет. Чему-то в жизни её научили еще до прихода Разумовского и Олега. — Спасибо, — бормочет Олег в подушку, — и за то, что приехала вообще. — Семейные проблемы? — пытается отшутиться Лера, но лицо Олега остается непроницаемым, — Знаешь… Я хотела спросить. Ты ведь захотел остаться здесь. Позволил ему о себе заботиться. Олег смотрит на неё исподлобья темными глазами и кивает. — Как ты подпускаешь его к себе? В смысле — я знаю, что хочется. Блядь, я так хотела сорваться к вам, говорить с вами обо всём, что случилось, с первого дня, но это же такая глупость — стремиться в руки того, кто превратил твою жизнь в ад. — Когда ты проливаешь за кого-то кровь — это обоюдный договор. — медленно проговаривает Олег, — Не только тебе теперь должны за отнятую жизнь. Больше никто не примет тебя. Ты никому больше не будешь нужен. Убить за кого-то — поверить, что этот человек никогда от тебя не отступится. — Я не убивала, — твердо отвечает Лера, — не убью за него. Олег смотрит на неё из-за плеча тяжелым, знающим взглядом. — Ты не смогла дойти до момента, где бы тебе пришлось принять это решение, — его шепот скользит под кожу, — но я знаю, что ты была готова это сделать. Вадим просто тебя сильнее и опытнее, уж прости. — Вадим? — она разворачивается всем корпусом, — В смысле, ты знаешь по имени головореза Дагбаевых? — Мы как-то работали вместе, — Олег медленно потягивается, — я же наемником был. Остаюсь, по сути. С какими людьми меня только судьба не сводила. — Мне тебя сложно понять, — Лера опускает глаза, — в том плане, что я, кажется, чувствую, как ты, но осознать не могу. Тех, кто причиняет такую боль, рационально ненавидеть, — она гладит пальцами простыню, — а не получается. — Ты не можешь по-настоящему возненавидеть человека, когда помнишь, как он шепелявил из-за того, что у него выпал молочный зуб, — Олег усмехается, — не когда знаешь его всю жизнь. Вообще знаешь, — он разворачивается на спину и опирается на локти, — я всё чаще вспоминаю прошлое, из-за каких-то мелочей, то взгляда, то слова. Всё больше призраков вокруг нас, — он потирает подбородок, — призраков времени, когда всё было… когда у нас был выбор. Мы совершенно не такие, какими хотели быть в детстве. И переживать по этому поводу, в детстве кем только не хочешь быть, но я всё думаю — да, мир много у нас отобрал. А мы отбирали у друг друга больше. — он облизывает губы, — Вместе мечтали о другой жизни, и вместе сделали всё, чтобы она не случилась. Короткий зимний день заканчивается и тусклый свет за окнами медленно потухает. Сгущающаяся тьма ощущается теплой и уютной, как одеяло, но Лере все же трудно дышать. — Я виноват. Поэтому и не держу зла, — тяжело вздыхает Олег и запрокидывает голову назад. — Он столько раз просил остаться. Даже когда мы решили, что мы друг другу не мешаем жить, и что живем каждый своей жизнью — просил. У Леры мурашки бегут по коже от предчувствия исповеди. — Сначала устраивал сцены, последние дни перед отъездом были такие мрачные, что сбежать и хотелось. — продолжает Олег, уставившись стеклянным взглядом в потолок, — Убеждал, что у нас все будет хорошо, предлагал деньги, работу, что угодно. Потом сказал мне — если сейчас не останешься, больше не попрошу. И все равно. Ломался, шепотом, в подушку говорил — Олег, не уезжай. Последние слова звучат так тихо, что почти растворяются в шуме прерывистого дыхания. Лера дергается машинально, проверить повязки — но дело не в разошедшихся ранах, это понятно быстро. Она знает, сколько крови на руках Олега, но кажется, что он сознается в самом страшном, что совершил в жизни. — А я этого ждал. — слова падают тяжело и глухо, как камни в колодец, — Когда он начнет готовиться к тому, чтобы задать вопрос, на который знает ответ; когда посмотрит на меня так уязвимо. Мне было нужно знать, что я все еще нужен, даже когда у него есть всё. И мне было нужно проявить свою власть и отказать, потому что другой власти над ним у меня никогда не было. И к чему это привело? Знаешь, чего он боялся? Что я снова уехал, — Олег качает головой. — Серый так развинтился, потому что решил, что я его бросил. Опять. — Ты не можешь быть ответственным за другого взрослого человека, — Лера облизывает губы, не верит своим же словам. — Он же болен, Олег. Этому есть множество разных причин, скорее всего, врожденных. От того, что ты был бы рядом чуть дольше, он бы не изменился. — Если бы я был чуть внимательнее, — Олег поднимает голову, и его глаза кажутся почти черными, — более чутким, что ли, я бы обращался с ним, как с больным человеком, а не как с ревнивой сукой. Заставил бы лечиться еще до всей этой дури с Садом, — он медленно садится на постели, — а тогда я только о себе и думал. Надо было просто повременить с тем, чтобы о себе думать. Дурацкое время было, бесконечно сходились, расходились, что-то друг другу доказывали. Кровать скрипуче прогибается под Лериным весом. Она ложится рядом, кладет голову на сгиб локтя, продолжая слушать — мелькает мысль, что Олег раскрывает ей все карты, все уязвимые места, её новообретенная жестокость требует впиться когтями в подставленное мягкое брюхо и уничтожить их обоих изнутри. Но лечить она научена вперед всех личных желаний и предубеждений. Это заставляет слушать дальше. — У него были какие-то женщины, мужчины, он и не скрывал особо. Я не спрашивал, но все было понятно. Орал только, когда ругались. Да какие это измены были-то; может, у него рота солдат в постели ночевала, только вот… всю жизнь он строил вокруг меня. — Олег поворачивается к ней лицом, но в глаза больше не смотрит, — Меня полгода в Питере нет, а он ждет. Мог бы найти кого-то, кто не будет в пустыне пропадать, а он тратил свою красивую, богатую молодость на ожидание. Его веки дрожат. Олег устал — и речь его становится совсем бессвязной. Как будто за годы молчания накопилось слишком много, и все тяжелые, навязчивые мысли, перетекающие одна в другую в его голове, теперь прорвало наружу. — Прощать это стоило. Расходиться тоже стоило, но не из-за этого. Хотя, если б я тогда понимал, что надо было прощать, можно было бы и не расходиться. — он бормочет себе под нос с закрытыми глазами, и Лера тянется, чтобы погладить его по лицу, снова движимая тем же желанием, как когда видишь перед собой больного пса, — Я когда думал, что умру, тогда и простил. За все, что было. Смотрел, как кто-то чужой двигает его руками и за все прощал. Оставил ведь одного. — его грудь тяжело вздымается, — Что я мог тогда сделать? Уже ничего не исправить было. А я виноват был, что оставил его наедине с собой. Зачем он меня, спрашивается, столько лет ждал, если я его бросил? — Олег, — мягко прерывает его Лера, — тебе бы поспать. Он распахивает глаза и Лере хочется зажмуриться. — Лера, как я его люблю. Мне самому страшно. — его голос такой же тихий, но взгляд кристально ясный, — Даже не в том дело, что если он скажет пойти против всего мира войной, я скажу только, что мне б хоть плохонькое ружье. А в том, что если он против меня пойдет войной, я подставлю шею. Любить не перестану. Они лежат в тишине какое-то время, ощущая тяжесть разделенной на двоих тайны. Признание прозвучало разорвавшейся бомбой, и пока пыль не осядет, не проронить ни слова. Лера продолжает гладить Олега по щеке. Щетина легко колется. — А еще я ему этого никогда не говорил. — и снова шепот Олега звучит шорохом листвы, — Наверное, в любви признался раз. Он тоже молчит всегда, как актер, все поворотом головы, полуулыбкой — я понимаю, он меня тоже. Но может… он вспомнил бы какие-то слова в Венеции. И все сложилось бы иначе. — Как думаешь, дело в нем? — спрашивает Лера, — Это он — какой-то особенный, что как ни извернешься, возвращаешься к нему? Олег смотрит на неё с сочувствием. — Не вини себя за прошлое, — она решает, что не хочет слышать ответ, — ты же не знал. Важно, что теперь ты всегда рядом. — Это непросто, — Олег придвигается ближе, — В Хорватии он был похож на призрака в вечном полусне, всегда так далеко от меня. Он неделями не смотрел мне в глаза. Но так было проще. Были причины, по которым я по полгода пропадал где угодно, только не в Питере с ним, они никуда не делись. Лера молча укладывает его голову себе на грудь. Рука изгибается неудобно, чтобы не касаться спины, и она машинально перебирает короткие волосы пальцами. Тяжесть чужого тела ощущается болезненно, но ради тепла она готова потерпеть. — Мы были на могиле Беатриче во Флоренции, и мне казалось, что к мертвой женщине он ближе, чем ко мне. Я сказал, что ей повезло быть на орбите сильного человека. — Олег обнимает её поперек туловища, — Я был его спутником, вращающимся на орбите, неспособным преодолеть силу притяжения чего-то большего телом. И я был счастлив на орбите, потому что находиться ближе — он тяжело вздыхает, и его лопатки расходятся и сходятся под бинтами, — невыносимо. — Наверное, и со мной это случилось, — тихо отвечает Лера, — притянуло на орбиту, как комету. Меня к вам тянет, — она опускает взгляд, но Олег не смотрит на неё, — но я этого не хочу. Я больше, чем чья-то тень. — Но ты все еще здесь, — Олег не пытается её поддеть, но он прав, — с другой стороны, мне не то, что не хватило сил на свободное плавание, я просто на самом деле никогда этого не хотел. Вдруг у тебя получится. — Перерасти или не пережить, да? — Лера усмехается, — Проще было бы уйти, но нет. Я хочу быть равной, — Олег заинтересованно поднимает голову, — быть с вами по собственной воле, закончить все эти глупые игры в поддавки и уловки. После всего, что случилось… — она осторожно подбирает слова, чувствуя, как Олег напрягается, — он не может диктовать мне условия. — Он может, — мягко возражает ей Олег, — что ты будешь делать, если он откажет? Прорезавшаяся сталь в его голосе напоминает Лере, на чьей Олег стороне. Всегда. — Ты не захочешь слышать ответ, — уклоняется она, и Олег щурится, — я предпочту думать, что он меня услышит. И согласится. Тяжелый вес Олега на её груди становится еще более болезненным. Чай на тумбочке благополучно забыт.