Живая Кукла

На тюремном рынке Живых Кукол особым спросом пользовались те, кто прошел через череду "улучшений". Безрукие, безногие, беззубые, безглазые, безгласые, оскопленные, глухие — они, изуродованные и всякие, были как на вес золота. Часто будущие Хозяева указывали перед покупкой свои предпочтения, и новую Куклу подгоняли под эти желания. Пока Року ждал суда и неизбежного приговора к самой медленной казни из возможных, то не раз и не два слышал крики и разговоры палачей, так что теперь безо всяких слухов знал, как именно и как часто это происходило. Тем удивительнее было, что его собственный Хозяин никаких бумаг не подавал, взял его таким, каким он был. Это зародило в сердце Року глупую надежду — а вдруг все будет не так плохо? вдруг ему повезло один-единственный раз за всю его вшивую жизнь? — которая только усилилась, когда они впервые встретились. В отличие от большинства Хозяев, его собственный был молод, вчерашний юноша. Уже это должно было насторожить, подсказать, что он был странным среди странных, ведь обычно "особенности" Хозяев проявлялись сильно позже сорока, но Року предпочел обманывать себя до последнего. Все начиналось неплохо, даже слишком, потому что Хозяин использовал его как слугу, а не Куклу. Единственное его отличие от немых служанок, которые наводняли богатый, но пустой дом, было в том, что Року одежда его была проще и прозрачнее, а сам он всегда находился подле Хозяина. Року стоял рядом с ним на особом мягком ковре, пусть и на коленях, спал у его кровати на сделанном под него лежаке, тенью следовал за ним что по дому, что по улицам. Року был благодарен за то, что Хозяин не трогал его, и с особым рвением выполнял каждое его указание. Он даже не заметил, как со временем приказы стали все более странными, абсурдными будто бы намеренно направленными на то, чтобы он совершил ошибку. Ошибку, за которой последовало бы наказание. И Року ее предсказуемо совершил, когда не смог простоять на одной ноге два часа кряду. — Я думал, что ты справишься, Кукла. Похоже, я тебя переоценил. Впервые за все время Хозяин обратился к нему так, и у Року от одного только слова кровь застыла в жилах. В глазах Хозяина — Року хватило духа на мгновение посмотреть ему в лицо, — было не разочарование, но предвкушение. — Простите меня, господин. Я не так вынослив, как был в молодости. Хозяин хмыкнул и с поразительной готовностью открыл один из нижних ящиков стола. Он не стал даже вставать. — Сядь на место и вытяни руки перед собой тыльной стороной ладони вниз. Року подчинился. Он знал — что-то вот-вот произойдет, и ожидание неизбежного давило на него. На этот раз Року не поднял взгляда с красивой резной отделки пола, поэтому тонкий свист и внезапная боль в левой ладони застали его врасплох. Он был готов отдернуть руки, но в последнее мгновение сумел сдержаться. На правой ладони точно по линии сердца уже взбухал первый и однозначно не последний розовый след. Хозяин мягко дотронулся до него кончиками пальцев, проследил от начала и до конца, а потом что-то удовлетворенно пробормотал себе под нос, Року не услышал, что именно — кто-то невидимый уже вовсю стучал в боевые барабаны у него в ушах. Снова свист без предупреждения и волна боли. Новый след лег точно рядом с первым. Року зашипел сквозь сжатые зубы, все тело его было напряжено, на лбу уже начал проступать пот. Он даже без особых указаний знал, что руки убирать было нельзя, хотя ему, видело море, ужасно хотелось это сделать. Хозяин снова дотронулся до следа, будто просчитывая, как лучше ударить на третий раз. Року украдкой посмотрел на другую руку Хозяина; в ней была зажата тонкая и очевидно гибкая палка, будто специально сделанная для подобных утех. Третий удар лег сразу на обе ладони, перечеркнул собой две линии на правой. Року не выдержал, вскрикнул, закинул голову вверх. По его телу пробежала настоящая судорога, он изогнулся, оторвал ягодицы от икр, чтобы чуть ли не улететь назад. Его занесло слишком сильно и, потеряв равновесие, Року сам того не осознавая убрал руки, пусть и не для того, чтобы спастись от боли. — Простите, господин, — выдохнул он, пытаясь собраться с мыслями. Ладони жгло. Однажды, когда Року еще работал на корабле, то по глупости упустил груз и попытался поймать веревку. Тогда он тоже заработал себе ожог, но боль была иной, потому что ему хватило сознательности, чтобы выпустить веревку почти сразу, а теперь выбирать не приходилось. Хозяин все-таки поднялся. — Ладони на стол, — тихо и коротко приказал он. Ему не нужны были извинения Куклы. Из ящика — Року отстраненно подумал, что еще немного, и он начнет бояться этого ящика, — Хозяин достал что-то, отдаленно похожее на перчатки, если бы они состояли только из кожаных наперстков, соединенных изогнутыми железками. Когда Року по новому приказу хозяина надевал эти перчатки, то осознал, что они идеально подходили под его ладони. Может быть, Хозяин не стал менять тело своей Куклы под заказ, но теперь становилось очевидно — он мог сделать под заказ что-то еще. Много чего еще. В ящике могло скрываться что угодно. Когда Року положил ладони на стол, Хозяин ловко прицепил к пазам крепкую на вид цепь и легко закрепил ее с боков на крючках, основное предназначение которых раскрылось только теперь. Все это было неудобно и само по себе болезненно: цепь оттягивала большие пальцы вниз, выкручивала под неприятным углом, а из-за высоты стола Року пришлось значительно поднять руки. Правда, Хозяин это приметил и все-таки смилостивился. — Можешь встать, — сказал он. — Я дам тебе десять ударов и добавлю еще пять за то, что ты убрал руки. — Мне считать вслух, господин? Хозяин снова хмыкнул, и Року для себя понял это как одобрение. — Нет. Лучше сосредоточься на боли. — Он обошел Року сзади, прижался к нему и прошептал на самое ухо: — Я хочу, чтобы ты ее запомнил, Кукла. Року показалось, будто Хозяин мимоходом поцеловал его в шею, но, наверное, это разум играл с ним злые шутки. Свист. Линия на двух ладонях расцвела точно по нижним фалангам указательного, среднего и безымянного пальцев, которые Року не смог даже сдвинуть из-за своих "перчаток". — Великое море... — тихо прошептал он, прикусив внутреннюю сторону щеки. Следующие шесть ударов полетели один за другим, без перерыва, и сдержать крик больше не получалось, потому что все шесть прошлись по старым следам, подбросили дров в огонь боли, что расползалась по его ладоням наверх. Року не сразу понял, что по щекам потекли слезы — он надеялся, что до этого не дойдет, но тело оказалось иного мнения, — на это первым обратил внимание Хозяин. — Тебе к лицу плакать, Кукла, — сказал он, поглаживая палкой следы. — Продолжай. Его взгляд был полон пьяного голода, который Року надеялся никогда не увидеть; его надежда на то, что все может быть не так плохо, распадалась быстрее, чем он мог себе представить еще этим утром. От каждого удара Року теперь невольно извивался, дергался, пытался силой отодрать руки от стола, но цепи и "перчатки" держали прочно. На десятом ударе на маленьком участке, по которому палка прошлась не в первый, не во второй и даже не в третий раз, треснула кожа. Року взвыл, скорчился, скрючился, готовый умолять о пощаде, которой ему никогда не получить. — Великолепно, — выдохнул Хозяин. Пальцами он слегка раздвинул края ранки. Несколько капель крови вырвались на свободу, и Хозяин размазал их по ладони, надавливая с намеренной силой, чтобы вырвать новую реакцию для собственного удовлетворения. "Не надо" Року успешно задавил где-то внутри себя. Жалкий всхлип подавить не вышло. Ему давно не было так больно, хотя он знал и вкус плети, и соли, что втирали в раны — жизнь на корабле бывала разной, и за ошибки платили в основном собственным телом или жалованием. Разница между той болью и этой была лишь в том, что тогда Року всегда знал, как, когда и чем все закончится, а теперь... В глазах Хозяина был не голод, а похоть. Последние пять ударов тоже шли один за другим по одному и тому же месту, и ранок на коже стало предсказуемо больше, а Року под конец подумал, что сейчас упадет без чувств на колени и сломает себе к морскому дьяволу обе руки, хотя этого так и не произошло — Хозяин отпустил его вовремя, позволил завалиться на стол. На пол полетели какие-то свитки, бумаги, фамильные печати, книги и чернила, но им обоим было плевать. — Покажи мне свои руки и закрой глаза, — прошептал Хозяин. Его щеки алели красным. Року зажмурился и подчинился. Почти сразу, по одним только звукам, он понял, что именно происходило. Сначала зашуршала ткань, потом пошли влажные, чуть хлюпающие звуки, у которых был особый... ритм. Сквозь них можно было отчетливо разобрать тихие постанывания, которые под конец сорвались в настоящий протяжный и одновременно прерывистый стон. На ладони Року выплеснулось что-то теплое и вязкое, несколько капель потекли по запястьям. Он ожидал этого, как ожидал и раздражающего зуда и новой боли там, где жидкость коснулась треснувшей кожи. Какое-то время они оба молчали, один — возвращаясь от боли к реальности, другой — от похоти, а потом Хозяин, отдышавшись, произнес: — Слижи все. Сейчас же. И глаза открой. Року не мог не подчиниться. Ему стало дурно почти сразу. Он никогда не пробовал сперму — даже свою, даже из мальчишеского интереса, — на вкус и, если бы не страх перед новым наказанием, новой болью без конца и края, то выблевал бы все то немногое, что было в его желудке, прямо здесь. Ладони жгло огнем хуже чем когда-либо, каждое движение языка пускало невидимые языки пламени вверх по рукам и сразу в голову. "Дальше будет только хуже. Это только начало", — говорил взгляд Хозяина. И это немое обещание было чудовищнее любых слов, чудовищнее вкуса спермы на языке, чудовищнее настоящей смертной казни, которую ему обещали, но отняли в последний момент. — Спасибо, господин, — ответил Року, и новые слезы сами собой потекли по его щекам, исчезая в густой черной бороде.