Многоуровневая близость

      — Ты что, задохнешься, если закроешь рот?       Манджиро жалеет об этих словах не сразу. Только когда повисшая тишина накаляется добела, в его разуме мелькает догадка, что так быть не должно. Отнюдь не профессиональный или хоть сколько-то приятный, но родной и успокаивающий голос Ринко должен звучать в его ушах, мозгу и кошачьим мурчанием отзываться в сердце. От голоса Ринко вибрирует пространство, которое принято называть интимным.       Ринко болтливая донельзя. Болтливая, как и музыка, которую она слушает. Рэп-исполнители орут до хрипов в горле, не останавливаясь ни на секунду. Как фильмы, которые она смотрит. В которых между героями не повисает многозначительной философской тишины. Они спорят, перебивают друг друга, и Манджиро из соседней комнаты хочется вонзить себе в уши ножи, потому что телевизор вопит на полную громкость.       Ринко делает тише, но Манджиро все равно слышит навязчивый айфоновский рингтон, шуршание раскрывшейся пачки чипсов, раздражённое «сука», когда Ринко роняет кейс от наушников и наклоняется с дивана, чтобы нащупать предмет в темноте.       И это «сука» странно отзывается в Манджиро глухим скрипящим недовольством. В его окружении даже дипломатично-добрый Шиничиро сквернословил. Манджиро никогда не возмущал мат изо рта женщины, но Ринко… Её тихое «сука» — и его громкий протест. Даже смешно, ведь ее по голосу он бы узнал из тысячи.

***

      Манджиро не пошёл в старшую частную школу. На кой деда напрягать с платой? Да и смысла в образовании не было… Он смутно представлял свое будущее, но вряд ли оно будет связано с университетом, юриспруденцией, бухгалтерией или ещё какой-нибудь скучной бюрократической херней.       В каком-то смысле сила обременяла. Манджиро предпочитал, чтобы за него выбирали другие, потому что его выборы оказались до тошноты неправильными. Из-за его выборов погибли близкие: Шиничиро, Баджи, Эмма… Он не смог спасти даже названого брата — Изану. Такемичи утешал его, как мог: «Но ведь перед смертью он стал твоим братом. Он улыбался». Может, Такемичи по-своему прав, но прошлое назад не повернешь. Так ведь?       Манджиро любил если не разговаривать, то слушать чужой трёп. Он заглушал шепот собственных мыслей. Его врождённое или приобретённое безумие. Он прислушивался к беседам прохожих в метро. Улыбался, провожая детей, затеявших шалость, взглядом.       Особенно согревали голоса семьи. Эмма, зовущая завтракать. Дед, ворчащий на то, что от Майки пахнет потом. Доракен, предлагающий свою спину вместо транспорта. Шиничиро, вкрадчиво завещающий «Чёрных драконов».       Но со временем эти голоса отнялись даже из его памяти. Его депрессия. Его расстройство. То, что он, играючи, назвал чёрным импульсом, прогрессировало. Физически он был здоров, только скинул десять килограмм, но его (сплюнуть и забыть) душа разлагалась и дохрамывала свой век, оставляя кровавые следы после каждого шага.       Он все меньше вслушивался в боязливые переговоры подчиненных. Неинтересно. Говорить он стал редко, ограничиваясь односложными ответами «да» или «нет», реже «не знаю». Когда он произносил больше трёх предложений, его голос сравнивали с прокуренным.       Единственное, что сохранилось неизменным в отношении рта, — это любовь к сладостям, которые он поглощал безостановочно. То немногое, что осталось от прежнего Непобедимого Майки. (Давно он не слышал эту кличку. Лет сто, наверное, если не больше. Живы ли те, кто помнит его таким? Впрочем, неинтересно).

***

      — Ты можешь ответить что-нибудь кроме «нет» и «да»? — допытывается Харучиё, разыгрывая партию в сёги с трясущимся от страха предателем. Исход партии заранее предрешен. Безучастное наблюдение: большинство людей говорят сначала «да», а потом «нет», но Харучиё наоборот. Штаны он, наверное, надевает так же.       — Разница между «нет» и «да» не такая уж большая, — вяло отмахивается Манджиро, болтая ногой с пыльного подоконника. К его одежде липнет хорошо заметная на чёрном пыль.       — Разве? — усмехается Харучиё, делая свой ход. Предатель, имени которого Манджиро не удосужился запомнить, чуть не заливает доску своими слезами вперемешку с соплями. — Твое «нет» или «да» может спасти чью-то жизнь, а может забрать. Правда, Мичиру-кун? — задорно подмигивает Санзу. Пожалуй, даже слишком.       Мичиру кивает головой с таким отчаянным усилием, словно взаправду надеется на спасение. Манджиро продолжает разговаривать с Санзу лишь по той причине, что он не отстанет, пока не услышит связное предложение и не убедится, что мозг и речевой аппарат Манджиро еще окончательно не окоченели.       — Тогда я говорю «да», — небрежно пожимает плечами Майки.       Мичиру просиял, подумав, что «да» — это право на жизнь. Он бодро вскакивает с пола и низко кланяется лидеру.       — Спасибо!       Харучиё с закатывающимися глазами достаёт пистолет из кармана и стреляет в спину Мичиру. Грузное тело приземляется прямо на доску сёги.       — Тупица, — разочарованно сплевывает жвачку Харучиё, приклеивая ее к уху Мичиру. — Если бы он играл нормально, я бы, может, его и пощадил.       — Кому ты заливаешь? Ты еще никого не щадил.       Это такая вечно повторяющаяся игра. Что бы ни сказал Манджиро, Санзу никому не собирается давать второй шанс. «У нас тут не монастырь. Впрочем, пусть только попробуют перейти «Бонтену» путь и во второй жизни, я лишу их права на перерождение».       — Слишком много слов за пять минут. У тебя не жар?       — Отвали.       — Если серьёзно, у меня есть номер хорошего психолога…       — У тебя-то? — скептически поднимает бровь Манджиро.       — Даже не удивляйся. Бывшая настояла… в итоге мы с психологиней провели отличный сеанс. У меня в спальне.       — Гони сюда.       — Что?       — Визитку.       — С-сейчас, — Санзу растерянно ощупывает свои карманы. — Я ее с собой, кажется, не ношу.       — Кажется? — закипает Майки. — Ты настолько под дозой, что не знаешь, что у тебя в карманах?       — Ну, презервативы и ментос. Это точно. Я скину тебе дома. Только сходи, ок?       Манджиро ожидаемо не отвечает.

***

      В кабинете госпожи Миядзаки пахнет пряностями. Она сидит в уютном кресле, обернувшись в клетчатый плед, как в кокон. Не так представлял себе Манджиро кабинет врача. От официоза у госпожи Миядзаки только табличка на двери, в остальном же пространство, в котором она принимает клиентов, обставлено как гостевая комната. У «психолога» — ярко-желтые тени и серьги в форме начос. Глядя на нее, Манджиро смотрит в свое детство, для которого он считал себя потерянным.       — Итак, — женщина опустила подбородок на переплетенные пальцы, — значит, вы записались на прием по рекомендации друга?       — Да, а это проблема?       — Никакой. Почему вы считаете, что это может быть проблемой?       «Ну, началась мозгоправка…» — закатил глаза Манджиро, постукивая отросшим ногтем по подлокотнику.       — Я не считаю. Я у вас спрашиваю. Это называется подстраховка.       — И часто вы… подстраховываетесь?       — Достаточно.       Она так и будет выцеживать из него ответы весь прием? Манджиро знал, что работа с психологом — это прежде всего борьба со своими демонами; если клиент пришел и даже заплатил, значит есть запрос, а если есть запрос, то нужно говорить — вываливать хаотичной кучей все, что накипело, но в горле Манджиро замирает время, он не может выплюнуть ни слова без поддержки, без наводящего вопроса. Миядзаки не заслуживает его доверия. С другой же стороны, он пришел к ней по доверию к Санзу. Крошки его человечности еще рассыпаны по столу вечности? Он может заново собрать себя?       Раздается спасительный стук в дверь. Короткое «входите» и чашка ароматного кофе возле ноутбука Миядзаки. Манджиро поднимает незаинтересованный взгляд на вошедшую девушку. Это же та самая, которую он встретил на стойке регистрации. Сейчас он обращает внимание на ее серые тусклые глаза и каштановые волосы, заколотые крабиком. На ее среднем пальце — серебряное кольцо. Неосознанным движением он берет ее за ладонь и двигает кольцо. Под кольцом — две запятые. Родимые пятна прямо как у него.       В отрочестве Манджиро был уверен, что для того, чтобы узнать родственную душу, с ней нужно переспать. Что та самая часть тела, по которой он узнает ее — это гениталии. Оказывается, он заблуждался, но это приятное заблуждение. Он возвращает кольцо на место, но руку девушки не отпускает. Кажется, психолог ему больше не нужен.

***

      Когда Такемичи — настоящий Такемичи — вернулся в будущее, то Майки перестал бросать слова на ветер. Он больше не вел праздные разговоры, чтобы заполнить пустоту. Теперь его голос был равен приказу. Он говорил: отнеси, подай, убей, стреляй, убери, отвали. Это все — никогда просьба и всегда приказ. Приказы не требуют многословия и словоблудия. Они часто помещаются в одно слово. Приказы компактные, их легко передать и не забыть.       Ринко разговаривала за них двоих. У нее было какое-то неадекватное количество знакомых и приятелей, с которыми она переписывалась вне работы. «О чем вы болтаете?» — иногда любопытствовал Манджиро. Ринко невинно хлопала ресницами и отвечала безапелляционно: «о матрице», «депиляции воском», «крахе цивилизации», «как настроить цифровую антенну в домашних условиях». Короче говоря, обо всем и ни о чем. Высокое перемежевалось с низким, и в этом вся Ринко. Ринко, которую он, кажется, любил. Но обидел.       Ее молчание было таким же невыносимым и насыщенным скорбью, как и его голоса в голове. Перед сном он поцеловал ее в тот самый палец, не снимая кольцо, и умолял говорить — говорить все, что она только захочет.       И она сказала:       — Я беременна, — а потом, смутно улыбнувшись, добавила, точно Манджиро не расслышал: — Ты станешь отцом.       Манджиро выдохнул. Даже если Ринко однажды устанет говорить — ребенок будет кричать. Уже за них троих.