шамбала

            — он меня бесит. я его сброшу с крыши. а потом метель заметёт тело. а потом скажу, что несчастный случай.             я гремлю ложкой, кружкой, мешаю кофе, сахар и грею бедра, ляжки о батареи у окна. батареи щиплят и заставляют задыхаться, — я крепче к ним тиснусь. на улице предновогодняя паника, и снег мчится со скоростью непереведённых единиц си, ветер кроет, свистит, сносит крыши и некоторых ребят с крыш. несчастный случай, не более. я смотрю на очень целеустремлённую женщину в дублёнке: она упрямится ветру и идёт вперёд, нескончаемо желая отпраздновать новый год. она нескончаемо желает купить продукты, и я не понимаю, почему она не спохватилась ещё месяц назад. она толкает плечом мужчину и ускоряет шаг. на улице страшный переполох, и я думаю о том, что с таким успехом кто-то из прохожих сегодня явно совершит убийство. я читал где-то, что в праздники вероятность совершить убийство выше. я читал где-то, что это будет один прохожий.             — очень даже счастный.             я думаю о том, что это будет парень лет так восемнадцати от роду, среднего роста, учащийся на филфаке, русовласый. я думаю о том, что это будет тот, кто ждёт два часа семнадцать минут мишу рюмкина в общаге.             — он всегда такой похуистичный. почему он всегда такой похуистичный? почему он всегда такой доёбчивый?             я думаю о том, что мишу, возможно, кто-то из прохожих уже убил. на предновогодней улице дико, и эта дикая женщина в дублёнке так сильно спешила в круглосуточный супермаркет, что тоже столкнула моего мишу, но только не с крыши, а с тротуара, прямо на проезжую часть. я дёргаюсь от этой мысли и ближе липну к батареям.             — мудак. козёл. весело ему постоянно, да? ипполит, это что, сигарета? ипполит, рак лёгких — это не очень приятная вещь. ипполит, тебя не беспокоят мигрени? ипполит, ты точно уверен, что правильно понял идейную концепцию «метаморфоз»? ипполит, что насчёт анакреонта и анакреонтики? мы оба прекрасно знаем, что я ненавижу, когда меня называют полным именем, и ебучую историю античной литературы. мы оба прекрасно знаем, что он может на греческом рассказать учение аристотеля о трагедии, содержание, сюжет, значение «илиады» для античной литературы и даже всю, сука, античную литературу полностью. мы оба прекрасно знаем, что этого не могу я, но пытаюсь.             восемнадцатилетний русовласый филолог, думаю я, обязательно сделает эту нелёгкую работёнку правильно. я думаю, под каким предлогом привести кузьмина на крышу: романтическое свидание под звёздами в минус десять? «посмотри, какой красивый ночной питер»? «я увлекся космосом и хочу показать тебе альдебаран. тоже баран»? «я ненавижу тебя, стас, и хочу сбросить с крыши общаги»? последний вариант подходит, ведь мы договорились не врать друг другу. я поэтому и молчу уже парочку десятков недель: если начну говорить, то только правду. я ненавижу правду. я ненавижу тараканов и даже ловко убиваю одного голой рукой прямо над своей кроватью.             — ау? ты здесь?             кара сейчас лежит на животе у себя на диване, скучно мотает ногами, держит плечом трубку и курит вишнёвый chapman. я знаю это. знает это и антон, и аня, делящая с ней квартиру, и миша щепилло, непорочно, чисто и немного нездорово влюблённый в её светлую душу, и даже стас. и я тоже знаю, поэтому не спрашиваю, а сразу всё вываливаю. ей не обидно и даже плевать. мы оба об этом знаем.             — да. ты всё?             — я всё.             — выдохнул?             — выдохнул.             — что делаешь?             — жду мишу. наверное, больше никогда не дождусь.             — почему? — я слышу шорохи и представляю, как она роняет и теряет телефон где-то в подушках, и переворачивается на спину.             — его убила женщина в коричневой дублёнке.             — что?             — да так.             я сажусь на подоконник, покою ступни на батареи в своих ужасно тёплых носках со снежинками (их подарил мне миша — поздравил с днём мвд украины) и представляю, как снежинки эти таят при такой температуре. я случайно роняю все крошки для голубей, которые лежали у нас на отливе, когда открываю окно, чтобы закурить. смотрю ещё вниз какое-то время и надеюсь, что голуби, по привычке летающие именно на наше окно, в этот раз полетят под дерево. мысленно готовлюсь к тому, как миша будет раздавать пиздюли за своих бедных любимых птиц.             — кара?             — да?             — ты когда-нибудь хотела убить человека?             я закуриваю. кара молчит. в этой тишине я затягиваюсь два раза и страстно люблю звук тлеющей сигареты.             — в которого я влюблена, как приболевшая нищенка?             — не ври. ты не способна любить людей.             — а ты способен. да ещё и блядей.             мы молчим ещё какое-то время. мы гордо соревнуемся, кто первый сдастся и заговорит, или просто задумываемся. об этом всём. я думаю про блядей, она — про то, как бы приобрести ещё одну пачку, не выходя на улицу.             — и всё же?             — это же убийство.             — это же просто мысли.             — мыслепреступление.             — смерть, — я вздыхаю и негласно понимаю её.             я смотрю в окно и вижу наконец мишину шапку с бубоном, всю в снегу, перевешивающую его самого.             — кара…             — поль, — она говорит со мной в унисон, но решает продолжить, — он ублюдок.             я знаю, о ком она говорит, и точно не о мише. знает и сам миша, и антон, и щепилло, без ума от замёрзшей кары, и даже стас.             — миша пришёл, — говорю я. — пока.             она незаметно и беззвучно усмехается, но мы же с аней знаем, что точно усмехается.             — пока.             я всё ещё смотрю на заходящего в корпус живого мишу, на его пакеты и снег, и молюсь о том, чтобы он не увидел рассыпавшиеся крошки. я слезаю с подоконника и подливаю кипятка в его кружку с кофе. такой вот я заботливый.             я думаю о: а) сигаретах chapman; б) мыслепреступлении; в) преступлении; г) альдебаране; д) блядях. бестужев ругается на меня за: а) кормёжку; б) голубей, которым холодно зимой и хочется кушать; в) открытое окно; г) его сигареты winston. и мне даже становится немного стыдно. бестужев благодарит меня за: а) кофе. он матерится на лунина и угрожает не пойти больше на пары. я думаю о том, что он был бы счастлив, если бы женщина в дублёнке всё-таки спешила сильнее.             — ты пойдёшь со мной к арбузову? я умру там сам, — предлагаю бесстыже я.             там будет пестель, и миша об этом прекрасно знает, а пестель притащит моего серёжу. об этом миша тоже прекрасно знает. а ещё об их болезненных разногласиях прекрасно знаю я, и, ладно, немного стыжусь: давлю туда, куда давить не очень нужно, но это работает.             — все мы рано или поздно умрём.             — я умру рано. повешусь на шнурке. на этом, — я держу в руках шнурок от толстовки. бестужеву, кажется, нет дела, и меня это злит. или кажется мне, а бестужев просто очень хорошо делает вид и тактично отказывается.             — что ты от меня хочешь? — он сёрбает.             — приходи сегодня со мной к арбузову. пожалуйста?             — я не тупой, — говорит миша, и я об этом прекрасно знаю. я прекрасно понимаю, что он прекрасно понимает, зачем я зову его на прекрасную тусовку. и я знаю, к чему он клонит, но не договаривает.             — миш.             — я не хочу с этим связываться даже.             — ты так про кондрашу говорил. а теперь и недели без него прожить не можешь.             — хочешь сказать, я без арбузова не проживу?             — понимаешь, я, может, стесняюсь сам идти… — я делаю вид, что не слушаю. — а вдруг не проживёшь? всякое может быть. он же не мудак.             — а жаль. стася твой, — миша коверкает его имя моим голосом, — как раз таки мудак. ты с мудаками быстро общий язык находишь.             — миш.             — у себя во рту.             он какое-то время смотрит мне прямо в лицо, и я думаю, что он, наверное, прав. я не знаю, куда под таким взглядом деваться. мне кажется, он сейчас вскипит, и его мокрая шапка взлетит, как крышка чайника, и пробьёт нам потолок. или сделает там вмятину, отрикошечивая мне в лицо и сбивая одинокую гирлянду со стены. я читал где-то: в праздники вероятность совершения убийства больше. и я умру от шапки и злости мишеля бестужева-рюмина.             — и всё-таки?             — на пары я всё равно не пойду.             я подскакиваю с кровати и обещаю купить ему ещё десять таких пачек winston. то есть, блок.

***

            домой нестерпимо хочется, я вижу это по мишиным глазам, и он теряет любовь ко мне, пару раз меня в толпе и смысл жизни, когда пестель подходит к нам, чтобы поздороваться. за пестелем тащится мой серёжа, и я вижу в них двоих нас с мишей, вот только на брата должен быть похож я, а не сам миша. паша, наверное, как и я, умолял серёжу прийти сюда. я нервно хихикаю, когда немножечко виню себя перед бестужевым, пока они надвигаются на нас.             — извини, — шепчу я. миша смотрит на меня так, как китайцы в тринадцатом столетии обычно смотрели на монголов. миша смотрит на меня так, как я бы смотрел на женщину в дублёнке, если бы она действительно его столкнула.             пестель настоятельно пытается разрядить обстановку, ничего не замечать или делать вид, что он ничего не замечает, — пестель рассказывает что-то, и мы смеёмся, поддакиваем и не перестаём выпивать. миша пьёт больше всех в этом блоке, и я обещаю себе извиниться перед ним и обязательно спросить, не нужна ли ему помощь, не настучать ли моему серёже по голове, но перед этим заботливо оставить следующим таблетку на тумбочке. мишу ведёт, а я вижу свою жертву и жертвой чувствую уже себя. я уменьшаюсь в размерах и смотрю на себя со стороны: испуганный, маленький, потерянный, — я боюсь и думаю свалиться с крыши вместо кузьмина, застрять в снегу и пытаться закопать себя им, чтобы не нашли. чтобы метель замела. я хватаю мишу за рукав и увожу куда подальше. миша пьяный, это трудно, и я проклинаю уже блок арбузова.             в блоке предновогодний переполох, и я читал где-то, что вероятность совершить убийство в праздники выше среднего. если себяубийство можно назвать совершением преступления, то я повышаю статистику. я, маленький, испуганный и не впервые возненавидевший эти переполохи, держу бестужева за рукав. хватаюсь за него, как тонущие хватаются за красно-белый спасательный круг. из почти пустой комнаты меня выгоняет серёжа:             — поль, ты мешаешь.             — серёжа, мешаешь ты, — рюмин вскипает вместе со своей шапкой, и я думаю о своём лице. рикошет. я думаю о том, что всё-таки он повысит статистику, а не я.             за дверью стою я, напуганный, маленький, потерянный и впервые услышавший громогласную ругань мишеля. я думаю обязательно извиниться, немного позже, когда они с серёжей поговорят, и когда он перестанет злиться и появится со мной вновь. я думаю о том, что мне немного стыдно. арбузов подзывает меня кистью левой руки, пока правой треплет волосы своего товарища. с ним на диване сидят щепилло, кузьмин, трубецкой и пестель, а я вздыхаю, как не вздыхал ещё ни разу. тоха задорно меня приветствует и улыбается во все зубы. так обычно не улыбаются те, кому после каникул сдавать экзамены. а после пересдавать. трубецкой двигается, хлопает меня по плечу, и я чувствую себя в американском сериале про блядей, которые со всеми делают вид, что они друзья. кузьмин мне молча улыбается, и эту улыбку я знаю лучше всех на свете улыбок: хитрит, усмехается, мефистофель, язвит. знает это и антоха, и миша, и миша, и даже трубецкой.             — привет, привет всем, — я, надломленный и неловкий, принимаю приглашение присесть и всё не смотрю на свою жертву.             — как дела? миха там живой?             и я пытаюсь расслабиться, не смотреть влево, не чувствовать жгучее плечо трубецкого, не дышать, не умереть от мыслепреступления, не быть. я отчаянно пытаюсь услышать мою кару, её мудрую тысячелетнюю душу: смерть даже в мыслях — преступление, — но он чему-то едко усмехается, и я тут же всё проваливаю. когда антон и миша увиливают за выпивкой, на улицу, домой, поговорить, отлить — или куда они там увиливают, — трубецкой и пестель устраивают холивар. в таких ситуациях оставшиеся тоже делятся на парочки, но я отчаянно игнорирую его существование и всё смотрю на дверь в комнату тохи и миши, и я отчаянно делаю вид, что волнуюсь за своего мишеля.             — ипполит, представь, вышла хрестоматия по античной литературе. аж в четырёх томах.             господь. всемогущий. и я отчаянно ищу всё спиртное в этом проклятом блоке.

***

            утро начинается с белого колеса от похмелья и сидящего надо мной миши. такой он вот заботливый. тошнота подступает к горлу, и я надеюсь на поцелуй его с лезвием ножа. я надеюсь, хотя бы миша мне его вспорет за вчерашние выходки. я помню только свою причину нажраться, как последняя скотина, а дальше помнит только блондинистая подруга тохи, которая не пьёт и вообще пришла туда ради него. я пытаюсь разлепить глаза, и миша ржёт, а потом хватается за голову. мгновенная карма, но его причину нажраться я тоже помню. так что последняя скотина всё ещё я. я обещаю себе обязательно извиниться перед ним.             — и как мы только сюда дошли… — я поднимаюсь на локтях, путаюсь в одеяле, путаюсь в мыслях, держусь рукой за макушку и нахожусь на волоске от того, чтобы ёбнуться с кровати.             — ипполит, — говорит бестужев, и я знаю, что заслужил, поэтому я поджимаю губы, чтобы ничего не сказать, — точно помню, что домой я шёл без тебя. утром проснулся — ты тут в одних трусах спишь.             я смотрю на него ещё какое-то время и пытаюсь найти намёк на шутку в его лице или, возможно, хотя бы в атмосфере, но миша абсолютно серьёзно хватает с рабочего стола тарелку с хлопьями, протягивает её мне и непонятливо жмёт плечами. миска космостарса немного жжёт мои пальцы — горячая ещё, только недавно, видно, проснулся — и пахнет детством, мамиными руками. тогда не было похмелья, ебучего лунина и кузьмина, алкогольной деменции, ебучей истории античной литературы и сложостей понимания. я тогда не думал пару десятков месяцев о каких-то типах. я тогда вообще ни о чём не думал, кроме бен-тена.             — пиздец, — я хватаю мишину толстовку со спинки стула, накидываю её на себя и опускаю глаза в хлопья, — спасибо.             я думаю о: а) том, куда я подевался, и почему миша шёл сам; б) предновогодней суете на улице; в) голодных голубях; г) извинении; д) где мне узнать, куда я подевался; е) убийстве стаса. наше окно регулярно трещит от сугробов, влетающих в стекло, и я думаю о: а) стасе; б) том, что крошки бестужева от такого ветренного порыва уносит, и в следующий раз я мог бы скинуть всё на него. через маленькую дымку от благовоний (они и дебильная гирлянда на стене хоть как-нибудь делают нашу жизнь интереснее и красочнее) я вижу людей на улице, они готовятся к новому году и до сих пор куда-то несутся. я знаю куда: или в гости к родственникам, или за покупками в супермаркеты. благовония вязкие, и меня тошнит от запаха церковного ладана. я в буддийском храме. я, мелкий и злой, вдыхаю эту вонь. миша загадочно курит на батареях. он выглядит счастливее, и это меня успокаивает. я думаю о том, что, возможно, теперь мне не обязательно извиняться. новый год наступает мне на пятки в моих синих носках со снежинками, и я думаю о статистике. время давно перевалило за полдень, поэтому переполох увеличивается с большей силой. я боюсь выходить на улицу. я боюсь, что снег снесёт мне ебало, как пестель вчера грозился снести его какому-то парню; я боюсь быть столкнутым на проезжую часть, крышу или лёд. я боюсь повысить статистику.             я захожу в telegrаm и наконец-то берусь за свои немного остывшие хлопья. миллион сообщений в беседе группы (я уверен, большинство из них состоят из двух слов: «лунин» и «хуесос»), два от моего серёжи, восемь от кары, одно от лёхи юшневского и даже от кузьмина. я хочу его игнорировать. @анастасия, 08:21 ипполит, ты очень много выпил.             а ты вообще спишь с половиной общаги. тоже факт, но я же ничего не говорю.

@яубилфалеса, 13:54 тебя ебёт

            я мысленно ещё раз посылаю его и смотрю на мишу в профиль.             — ты когда-нибудь хотел убить человека?             — за что? — он отзывается спокойным тоном.             — нибудь.             — принятие лучше всякой тьмы в душе, а убийства тем более.             я задумываюсь. принятие. а откуда вообще идёт это не-принятие?             — это же просто мысли.             рюмин снисходительно на меня смотрит, и я думаю, что он, наверное, прав. от кары приходит стикер. я напрягаюсь. кара никогда не присылает стикеры. все девять сообщений гласят о том, как сильно она хочет меня убить, и я наконец-то понимаю, что писал ей ночью.

@яубилфалеса, 01:13 я потреял мишу онет

@божьякара миша у себя в кровати уже.

@яубилфалеса почму он ушнл без меня?);

@божьякара потому что ты послал его на хуй и сказал идти самому.

@яубилфалеса оннет он обижен стльно?

@божьякара он не помнит уже этого.

@яубилфалеса, 01:24 яубью его ипполитт то иппрлит это я прменяю имя я уббю егр сначала п потом поменяюб имя

@божьякара, 01:26 муравьёв? поля? я заберу тебя через двадцать минут никуда не проебывайся.             я секундно выдыхаю и бесконечно люблю её. я думаю обязательно сказать ей спасибо за то, что она в два ночи едет ко мне пьяному и сопливому, и всё же извиниться перед мишей.

@яубилфалеса, 01:30 кара, это анастасий, не стоит никуда ехать. я уже несу его в комнату.

            я подавился космостарсом. я подавился холодным молоком, и миша от неожиданности вскочил. я, маленький, злой и напуганный, дышу winston'ом и топочу уменьшенными ступнями по каждой извилине своего закончившегося мозга, у меня кружится разум, а по разуму бегаю я, испуганный и злой. от winston'а или благовоний отчаянно тянет блевать, и эти благовония ментально отправляют меня маленького в храм. в храме путанно и тяжело, домой нестерпимо хочется, но по пути я теряю то кроссовки, то куртку… @божьякара ты будешь первым подозреваемым             как она отпустила меня с ним? она же его не любит. он же меня бесит. он же меня не любит. он отнёс меня домой, а я его послал.             — я послал на хуй кузьмина. — мысленно правда, но «тебя ебёт» — тоже весьма грубо.             я вижу в глазах бестужева непонимание, но и разрастающуюся гордость. он гордится мной, как своим сыном, и я не хочу его разочаровывать.             — а он вчера донёс меня домой.             миша вздыхает снисходительно и по-взрослому.             — зачем он со мной нянчился? он меня раздражает и ненавидит.             — какой же ты еблан. принятие всякого лучше, — повторяет рюмин и уже открывает дверь, — а твоём случае никак иначе поступить нельзя.             — что?             — тебя раздражает не он, а то, что он в тебе вызывает.             и никто мне больше ничего не объясняет.

***

            эти два дня миша ходит по комнате, сияя, как беременная женщина из роликов против абортов борцов за справедливость, и я выбираю не рисковать и не спрашивать, почему же он такой счастливый. я выбираю считать, что миша просто слишком ждёт новый год. он грозился прикончить лунина и никогда больше не посещать занятия, но последующие разы он, как прилежный студент, встаёт раньше меня, зажигает ебучие благовония, завтракает и улетает на вросших крыльях. я просыпаюсь от благовоний и думаю о том, чтобы никуда не идти.             эти два дня снег даже не срывается с неба, но абсолютно не исчезает с земли, больше твердея и крепчая, и ближе к девяти вечера я вижу мишу в его дурацкой шапке с бубоном. возможно, секрет его счастья и есть эта шапка, а мне нужно завалить ебало и прикупить такую же. про кузьмина мы больше не разговариваем. сам кузьмин исчез из этой вселенной и поставил на своё место точно такого же анастасия, только более чуткого, что ли. иначе я не знаю, как это всё объяснить. обострение. он пишет мне немало раз, а я думаю, что не буду извиняться. он спит с половиной общаги, а я всего лишь послал его. я отчаянно пытаюсь понять, откуда идёт не-принятие.             пока я сыплю на отлив хлебные крошки, я думаю про: а) мишины слова; б) половину общаги; в) благовония. я думаю об этом всём, когда в дверь стучит катя. я подрываюсь и быстро натягиваю мишины домашние штаны с разной марселин. мне досталась роль дочери, которая таскает батины шмотки, в паре я-миша, а мише досталась роль бати, который это всё терпит. в общаге всё общее. я впускаю лаваль в комнату и, возможно, смущаю голым верхом. она смущает меня смущением, но держится уверенно.             — поль, мы с наташей картины повесить хотим. гвозди есть? — она легко сдувает чернильные кудрявые передние пряди с лица, и я ловлю себя на мысли, что она красивая. я думаю о том, что я мог бы в неё влюбиться.             — миша коменде отнёс.             катя мнётся какое-то время на месте, и мне это, честно говоря, только всласть: от неё тянется ниточкой запах вишни с корицей, — я хочу, чтобы она осталась подольше и перебила наш с бестужевым храм winston'а.             — пахнет у вас тут… — её губы в тёмной помаде растягиваются в улыбке.             — буддизмом и принятием. миша жжёт благовония. все тараканы задохнулись и умерли, — для пущего эффекта я показываю на коричневое пятно на стене.             миша уверен, что это поможет нам принимать, жить, свободничать и гармонизироваться.             — мне это нравится.             я осматриваю её и не могу понять, почему раньше не замечал её волосы и чёрные лукавые глаза.             — ты можешь заходить сюда подышать.             она смеётся, ничего не говорит и уходит. я не понимаю, почему не смотрел на неё так раньше.             на улице холоднее обычного, потому что крепчает снег, а новый год стирает мои пятки в мозоли. он мчится. он близко, а миша сияет, как сияют беременные женщины, явно из-за нового года. кара мрачнее обычного тоже из-за нового года. анастасий отправил анастасия в другую вселенную тоже в честь нового года. подарок себе сделать. отпуск устроить. а то устаёшь, наверное, одного восемнадцатилетнего филолога кошмарить. так кошмарить и заёбывать, что он план твоего убийства строит. эти два дня, пока мчит новый год, я жду голубей у окна.             я закуриваю и думаю о: а) том, куда действительно подевались все тараканы; б) неужто это хорошая отрава; в) потравит ли она моих тараканов в голове; г) куда подевались голуби; д) мишиных словах; е) том, почему катя не нравилась мне; ё) уведомлениях, которые приходят периодически.             катя легонько выбивает мне дверь ступнёй, и я пугаюсь того, что она может читать мысли. руки у неё заняты деревянным ящиком (ненавижу его и занозы от него), который миша таскал туда и обратно, когда мы вешали нашу весёлую гирлянду. её растрёпанный пучок на голове почти спадает на лоб, а футболка достает до колен, и я нахожу это уютным. и я отчётливо не понимаю, что мне мешало в неё влюбиться.             — подышать пришла?             — и это тоже. там какой-то тип к тебе пришёл. коменда не пускает.             я думаю о том, что ирина сергеевна сошла с ума, если не узнаёт мишеля в «каком-то типе, который ко мне пришёл», а потом смотрю на время. девяти ещё далеко нет, последние два дня раньше он не объявляется, а сегодня может вообще не вернуться. это может быть кара, но попутать её с мальчиком сложновато, хоть у неё и короткая стрижка. я напрягаюсь.             — а как выглядит?             — высокий такой, худой. волосы завязаны.             и я вдруг отчётливо понимаю, что мне мешает в неё влюбиться.             — вам с наташей помощь не нужна?

***

            — так не делают даже долбоёбы и маленькие дети.             я сижу в одеяле под батареями, дышу благовониями и слышу громкую музыку с седьмого этажа. юшневский? я думаю о том, как сильно боюсь повышать статистику, — я где-то читал, что совершить убийство более вероятно именно в праздник. праздник через три часа, и я думаю о: а) принятии; б) картинах; в) праздниках; г) том, что так и не извинился перед мишей. голуби наконец-то ломают мне своими носами отлив, наедаются до полных животов и больше не голодают в такую холодную зиму. снег наконец-то выбивает мне стекла, и переполох заканчивается. на улицах больше нет дикарей: они превратились в домашних — дома и остаются. дикари наконец-то празднуют новый год.             кара учит тому, что нельзя так просто игнорировать и делать вид, что нет человека. а я не просто. я был занят. я помогал кате и наташе с картинами. нельзя так просто целовать своего друга антона в его день рождения, спать с половиной общаги, выёбываться, плеваться желчью: «ипполит», а потом приносить меня домой. пьяного и сопливого.             — несколько дней назад ты его не любила.             — я его всё ещё не люблю. но любишь ты.             я молчу. молчит и кара. мы молчим и гордо соревнуемся, кто из нас первый сдастся и заговорит. или просто думаем. я — о словах миши и принятии, она — о том, что я придурок. она говорит неоспоримую и такую глупую истину. она говорит то, что не могу сказать я. она говорит, и я думаю о том, что она, наверное, права. она, наверное, моё дерево бодхи, я по-детски готов разрыдаться и наконец-то принять всё это. кара мрачнее обычного, и так влияет новый год.             — а он?             она вздыхает ещё более устало, и за этим вздохом у них с мишей обычно следует: «ты долбоёб». мы молчим и больше не соревнуемся.             — приезжай к нам с аней новый год праздновать, если сможешь такси словить. мы пиццу приготовили, — только это говорит.             по голосу кары кажется, что этот год её знатно так подбил, и мрачнее она именно от этого. я думаю о том, что обязательно скажу ей спасибо и спрошу, как у неё дела. и извинюсь. ещё и перед мишей.             — словлю. спасибо.             на улицу выплёвываюсь в шапке с бубоном и с попыткой в лёгкость. снег сносит мне ебало, и я всё думаю о статистике. останавливаюсь, чтобы подкурить, и со скамейки на меня надвигается тёмная тощая фигура. я читал где-то, что в праздники преступность вырастает в несколько раз, и, кажется, о статистике думаю не зря.             — ты отвратительно поступаешь.             и я выдыхаю, хотя стоило бы вдохнуть побольше воздуха и закричать, ведь за мной, кажется, устроили слежку. ведь маньяки, кажется, среди нас. маньяки, кажется, не заперты в ящиках с антеннами, а кругом. мне стоит закричать, потому что я узнаю голос. а ты вообще ебёшься с половиной общаги.             — а ты вообще…             — что?             — ничего.             у анастасия отмёрзший красный нос, когда он случайно сталкивается лицом со светом; возможно, онемевшие ноги, и я мимолётно думаю о том, чтобы развернуться и потянуть его на свои батареи.             — я думал, ты умер.             я молча срываю свой внутренний голос.             — ты мог бы мне ответить хотя бы на одно сообщение.             а ты мог бы не целовать антона, не издеваться надо мной и не ебаться с половиной общаги. ты мог бы не влюблять меня в себя.             — а ты мог бы не целовать антона, не издеваться надо мной и не ебаться с половиной общаги. ты мог бы не влюблять меня в себя.             я смотрю на него и злюсь, потому что: а) кроссовки зимой — отвратительная идея; б) пытаюсь принять; в) думаю о словах миши; г) он всё-таки влюбил меня в себя. а он смотрит на меня и удивляется. я в мыслях у себя надрываю живот от смеха — неужто он точно такой же тупой, как и я, раз не принял и не понял этого раньше? я тоже не понял тогда, когда мог. я думаю о том, что принял это всё вслух. я думаю о том, что не-принятие шло именно из глубин моей непорочности и боязни эмоций. я думаю о том, что миша всё-таки был прав. я думаю о том, что миша построил буддийский храм принятия на наших с ним страданиях. принцип первый: страдание как повод к развитию.             — ты знал, что в праздники, по статистике, вероятность совершить убийство более высока?             он (удивившись ещё две минуты назад) молча машет головой в стороны, пока снег сносит мне ебало, и всё смотрит не отрываясь. мои слова звучат, как звучат исповеди убийц, и это похоже на правду: если мыслепреступление, мысль об убийстве и есть убийство, то мне пора за решётку. желательно, в крытку.             — в предновогодние переполохи я даже планировал твоё убийство. хотел сбросить с крыши. а сейчас праздник. есть статистика, знаешь.             он смотрит и смотрит своими глазищами, не шевелится, его не смущают даже сугробы, летящие в спину, голуби, летящие за добавкой на моё окно, и какой-то двинутый пацан, угрожающий убийством; он не улыбается с язвой, не плюётся желчью античной литературы, не называет меня полным именем, не целует никого другого, и я думаю о том, что анастасий всё-таки отправился в отпуск в другую вселенную на время праздников. ему вообще не страшно. мне вдруг хочется расплакаться от счастья или даже засмеяться.             — убьёшь меня?             — принятие лучше всякого убийства.             — а как же статистика?             я жму плечами.             — за меня справится женщина в дублёнке.             — что?             — да так.             — я влюблён в тебя.             ментально же я в буддийском храме (моё упокоение): всё кружится и вертится, меня тошнит от вони и того, что вестибулярный аппарат нужно тренировать. мне хочется разорвать стену своим туловищем и броситься вниз к шамбале, но я не могу даже отойти в сторону: абстрактные росписи мешаются между собой и меня тошнит. я замираю, чтобы не упасть от его слов.             — ты называешь меня полным именем, и мы оба знаем, что я это ненавижу.             — только так получается вывести тебя на эмоции.             — ты целовал антона.             — антон целовал меня.             — ты выёбываешься.             — я привлекаю твоё внимание.             — ты со всеми спишь.             — это неправда.             я задумчиво гляжу за кузьмина: там темно, сложно и запутанно, — боюсь, что если пойду туда, пополню статистику. боюсь, если не пойду туда, пополню. там темень, неизвестность, может, пустота и летящие сугробы закручивают в вечном танце, и ты больше не возвращаешься прежним.             — я пытаюсь признаться себе в том, что я влюбился в выскочку.             — я не выскочка.             — ещё какая.             я затягиваюсь только второй раз с того времени, как подкурил, и больше половины уже стлело. мы молчим, и я страстно люблю звук тлеющей сигареты.             — поль, у тебя может быть рак лёгких.             — ты куришь больше меня.             — больше тебя курить невозможно.             снег выбивает сигарету из пальцев, и я подвигаюсь ближе, чтобы наконец-то обнять его.             — я не выскочка.             — у меня не будет рака лёгких. @божьякара, 22:21 где ты?

@яубилфалеса, 22:23 под общагой он меня ждал

@божьякара, 22:23 пиццы у нас много

***

            разорвать объятия, будто электрическое поле. он поедает кусок пиццы так, будто это первое съедобное, что попалось ему после недельных путешествий по пустыне, хрустит щеками и не плюётся желчью. я закуриваю, смотрю на него и думаю, что настоящий кузьмин всё-таки отправился на ракете в другое измерение. в отпуск.             кара живёт на четырнадцатом этаже, и это выше, чем крыша всей моей общаги. стас стоит прямо рядом с балконными ставнями, и я думаю о том, что мои молитвы в буддийском храме были услышаны — мыслепреступление запросто может стать явью в новый год. даже по статистике это подходящий момент. это самый подходящий момент, и никто не знает, когда мы снова окажемся вдвоём на такой высоте в бушующую метель и праздник. я молился об этом. стас хватает за руку, затягивается моей сигаретой и фамильярно касается губами моей кисти. от неожиданности я сталкиваю пепельницу. я думаю о том, что разрушаю всё кругом: храм, балкон кары и ани, абстрактные росписи, сытную жизнь голубей, мишину личную жизнь и уверенность экспертов в том, что статистика убийств в праздники значительно увеличивается. я, маленький и принявший, хватаюсь за его лопатки так, как тонущие хватаются за красно-белый спасательный круг. праздников ещё много.