Город чёрных звёзд: Нарушитель спокойствия

Гарри пришлось пересилить себя, чтобы подняться с кровати. Близилось время открытия бухгалтерской конторы — начало нового рабочего дня. Шестерёнки механизма прибыли должны были в очередной раз закрутиться, будто бы ничего и не было. Потребовалось каких-то два дня, чтобы Мэпл ощутил, что свои привычные обязанности ему теперь сродни неприподъёмной глыбе из-за груза сожалений. Состояние Гарри в первые несколько минут после пробуждения только и позволяло ему, что сесть на край кровати и уставиться в пол. Всё больше в бурундуке разгоралась буря противоречий — и из-за неё он был готов рвать и метать от бессильной злобы. Злобы на несправедливость. Злобы на ту роковую случайность, которая уже свершилась, а время вспять не воротишь. В Блэкмаунте, где вера в сверхъестественное была абсолютно не в почёте, Гарри Мэпл хотел отвести от самого себя подозрения, хотел перестать винить себя, проклиная судьбу, в которую сам не верил. Ему хотелось вмиг оказаться повелителем времени, вернуться на девять месяцев назад и оставить всё как есть: ничего не предпринимать, никого не втягивать в свои идиотские задумки и позволить жизни продолжать идти своим чередом. Позволить своему любопытству на предмет досье Джоуша Уиллоу угаснуть, а селезням — продолжить обворовывать вольный город исподтишка. Бухгалтеру думать об этом было до боли смешно. Этого бы никогда не произошло; он бы не смог воспротивиться своей любопытной и храброй натуре и пошёл бы по жизни тем же путём. Не изменилось бы ничего, просто всё сдвинулось бы на несколько дней. А может, они бы оказались решающими? В его жизни и жизни Майкла… Бурундук в очередной раз подметил для себя, как же много Бекхаус сделал для блэкмаунтского народа, однако даже такие мысли о приятном не могли заглушить ту боль, что не вылечить лекарствами и не выдрать из себя силой. Какой бы путь Гарри ни визуализировал, всё также глядя себе под ноги, всё для него оборачивалось сплошными муками. Мэпл изо всех сил не давал себе опустить руки. Он только и утешал себя тем, что, если бы он не занялся раскрытием тайны Джошуа Уиллоу и «Горделивой Мэри», лучше бы со временем в Блэкмаунте не стало. Максимально быстро негодяев из города способны погнать исключительно те, кто научены убивать. А что может простой бухгалтер, который в военной академии выучился на телеграфиста и прошёл лишь базовый курс военной подготовки? С таким раскладом можно только кидаться на врага и надеяться, что это не станет последним актом храбрости. Без должной подготовки, какая имелась у Эшли, Роберта и Майкла, он не мог тягаться с охраняемыми клептоманами без применения незаурядной хитрости — или не заручившись помощью союзников. Но каких? В голову ничего дельного не приходило. В голове Гарри, который до сих пор пребывал в разбитом состоянии, план созреть не мог, отчего ему виделось, что некоторое время придётся полагаться на мастерство других и на собственную удачу. Однако про удачу Мэпл был больше не в состоянии говорить. Как он считал, в тот момент, когда Майкл остался без рук, удача покинула бурундука навеки. И хотя белый костюмчик был в полушаге от того, чтобы сорваться в бездну апатии, в глубине души он всецело не желал останавливаться на достигнутом в разоблачении негодяев. И именно эта теплящаяся надежда помогла ему в один момент силой заставить себя подняться на ноги. Гарри оделся, через «не хочу» протолкнул в свой живот завтрак, дабы не быть совсем уж вялым, и поспешил в свою контору. Не напрасно. Не напрасные усилия, жертвы и страдания. В такой ситуации Мэпл был способен довольствоваться утешением лишь через мысли об этом. Только вот бурундуку с трудом верилось в недостаток напрасности его усилий и деяний его друзей. На привычном уединённом месте в его бухгалтерской конторе — за столом в кабинете, что располагался в самом конце коридора, — состояние Гарри стало не намного лучше. Ручка едва-едва велась по бумаге, словно бурундук не спал несколько дней. Януш периодически заглядывал к Гарри и просил проверить правильность заполнения отчётов и ведомостей, на что тот давал молчаливое согласие с измотанным видом. Рысь понимал, что белый костюмчик держался изо всех сил, а потому не думал даже заикнуться о недавних событиях — в частности, из-за того что боялся предположить, что может произойти: по его мнению, которое стажёр оставил при себе, Гарри либо дойдёт до яростного безумия, либо впадёт в истерику. Никакого адекватного развития событий в случае упоминания комы Майкла Бекхауса в голову рыси не лезло. Белый костюмчик пытался влиться в рабочий темп, и у него это получалось с относительным успехом. Но такая потеря, какая случилась у него, собьёт с ног кого угодно, и рысь это осознавал. Весь день стажёр старался по минимуму беспокоить Мэпла; по итогу это вышло весьма успешно. Невзирая на тяжёлые руки и ватную голову, бурундуку хватило выдержки пробыть в конторе полный рабочий день и даже впритык успеть выполнить дневную норму финансовых расчётов. После этого он быстро отпустил всех по домам и закрыл на ключ вход в своё офисное пространство в пятиэтажной коммерческой недвижимости. Всем показалось, что главный бухгалтер направился домой. Однако этим вечером он держал путь к совсем другой цели. Сейчас Гарри больше всего на свете желал поговорить с родителями. Белому костюмчику ещё с того момента, как он навестил раненого Майкла, не давали покоя воспоминания о той выходке, благодаря которой он рассорился с родителями — в особенности с отцом. Гарри был так уверен в своей правоте, что не разговаривал с ним несколько лет — вплоть до сегодняшнего дня. Бухгалтер отрицал очевидное все эти годы: его ссора с отцом, которую Гарри сам и затеял, была абсолютной глупостью. Всё, чем старший из братьев Мэплов был движим тогда, это юношеской бравадой и попыткой доказать, что он не лыком шит. Он подозревал, что маме наверняка было дико в те далёкие времена наблюдать со стороны за бурундуком, который корчил из себя невесть кого и повышал голос на оцта. Сетование Родерика, пожалуй, впервые после раскрытия гадких шалостей Гарри, когда тот вымогал деньги у прохожих под видом того, что он неуклюжий и чем-то болен, перешёл на нечто вроде злости. Юный затейник будто бы добивался того, чтобы отец отрёкся от него. К величайшему облегчению, этого не случилось. В сердце Гарри ещё теплилась надежда, что родня не станет глумиться над ним. Конечно, не станет. Мэпл знал это под коркой. Однако он сам хотел в этом убедиться, своими глазами и ушами. После того, что с ним приключилось, после личной катастрофы, которую с ним разделяли множество мобианцев, бурундук уже не боялся наступить себе на горло. Он не мог припомнить, когда просил прощения у кого бы то ни было — значит, это случалось впервые за двадцать восемь лет его жизни. Всё бывает впервые, и это лишь добавляло Гарри волнения. По мере приближения к богатому дому супругов Мэплов у белого костюмчика всё больше крутило живот, а сердцебиение отдавалось глухим ритмичным гулом в ушах. Но Гарри продолжал идти. Он посчитал, что слишком долго играл в плохого парня, особенно со своими родителями. Слишком неподходящие партнёры для такой игры. Да и что это за игра, основная цель которой состоит в порче отношений? Прекращение упрямства виделось бурундуку избавлением — хотя бы частично — от той боли, что словно углубляла шрам на его душе и делала бурундука опустошённым. Гарри доковылял до двери в воротах и после некоторых колебаний нажал на звонок. За такое количество времени вид отчего дома перестал казаться для Гарри чем-то обычным, тем более что белый костюмчик уже несколько лет жил один. У тайного борца за справедливость возникало такое ощущение, будто он посмел устроить незапланированный визит к совершенно незнакомому чиновнику, причём когда тот был не в лучшем настроении. И хотя в противном случае его ничего бы не волновало, здесь всё ощущалось совсем по-другому. Гарри отвык от привычной родительской атмосферы, и мобианцу, из которого ключом била самостоятельность, виделась необходимость восстановить когда-то сожжённые мосты взаимоотношений с теми, кто способны любить, несмотря ни на что. Ссора с родителями на почве финансовой независимости; только после того, как его дорогого товарища ввели в кому, Мэпл понимал, насколько это было глупо с его стороны. Бухгалтеру предстояло забыть о своей гордости перед просьбой простить его. Раньше это сильно ударило бы по его эго, однако теперь ему не было до этого никакого дела. Прижавшись плечом к гранитному столбу, в который были вмонтированы петлицы высокой калитки слева от ворот, бухгалтер глядел в тротуарную плитку у себя под ногами, пока звук отпирающейся двери особняка словно не пробудил его ото сна. Родерик, завидев старшего сына через порог дома, нахмурил лоб, но отнюдь не от злости. Это был гость, которого отец точно не ожидал сегодня увидеть. Чиновник подошёл прямиком к Гарри, открыв калитку, которая была заперта на магнитный замок. — Гарри? — глава семьи Мэплов редко менял свой сдержанный тон на какой-либо другой, хотя сейчас в голосе советника синьора Блэкмаунта по юридическим вопросам чувствовалась нотка удивления. — Привет, пап, — сказал скромно бухгалтер. — Я хотел у тебя спросить… Есть минутка? Старший сын Родерика не пришёл бы в родительский дом просто так. Сам отец прекрасно знал, почему Гарри пребывал в таком подавленном состоянии, ведь не потребовалось и дня, чтобы об убийстве Давида и тяжёлом ранении Майкла узнал каждый гражданин вольного города. — Конечно. Одобрительное слово задело душу Гарри ещё сильнее. Что-то бухгалтеру подсказывало, что отец давно простил его. Из-за этого чувство вины накатило с удвоенной силой. Белый костюмчик не мог даже смотреть в сторону своего отца и лишь рефлекторно отводил взгляд, словно снова оказался пойманным за неприемлемым поведением, как в юношеские годы. За исключением единственного случая, в доме Родерика и Маргарет всегда царили кротость и послушание. Вне стен богатого родительского дома Гарри и Геральд могли быть кем угодно, но стоило им появиться на пороге, и старший сын прятал свою натуру проказника, а вместе с ним умолкал и младший. Родерик неспешно проводил Гарри до порога, повернул ручку двери и уже хотел жестом пригласить сына в дом, но тот остановил отца: — Нет. Давай… — бухгалтер бросил взгляд на ступени перед входом в богатое жилище. — Здесь посидим. Маме потом расскажем. Родерик представлял, как тяжело приходилось Гарри в последние два дня. В семье возникают конфликты, иногда длящиеся много лет, но родительское сердце не обмануть. Чиновник не сомневался, что его старший сын в первую очередь пришёл за извинениями, а потому не видел причин не проявить великодушие. Глава семейства аккуратно отпустил ручку входной двери и вместе с Гарри присел на верхнюю ступеньку крыльца, даже не беспокоясь за чистоту своего строгого костюма коричневого цвета. Торс Родерика слегка подавался вперёд, и отец глядел на Гарри в ожидании слов с его стороны. Бухгалтер же сильно согнулся и сжал руки в замок. Белый костюмчик очень хотел вымолвить хоть слово, но, к его собственному удивлению, не мог этого сделать. Стыдиться было нечего, однако Гарри не покидало ощущение, что его сковал именно стыд. Родерик перехватил инициативу у колеблющегося сына, дабы показать, что он, даже как отец двух замечательных детей — а, по его с супругой мнению, по-другому и быть не могло, — тоже, как и любой мобианец, не способен быть правым во всём: — Прости, что не смог навестить твоего друга. Для тебя это многое значило. Вы ведь с Майклом были знакомы с самого детства. Бухгалтер неожиданно приподнялся и посмотрел на родителя. В старшего из братьев Мэплов словно вдохнули новую жизнь: он больше не горбился так сильно и даже смог заглянуть отцу в глаза. Но после нескольких секунд, чей счёт для Гарри был потерян ввиду их субъективной бесконечности, он снова уставился на свои руки, без движения лежащие на коленях. — Ничего, — усталым голосом проговорил белый костюмчик. — Ты был занят, я понимаю. Но я хотел спросить, — глаза сына, растерявшего силы от уныния, вновь встретились с сочувствующим, но от этого ничуть не менее уверенным взором отца. — Ты придёшь в палату Майки? Может, в ближайшие пару дней? — Конечно, — от этого слова бухгалтеру стало невообразимо легче на душе, невзирая на то что подобная рана от тяжёлого состояния лучшего друга не могла затянуться в одночасье. — Ранение Майкла Бекхауса — это трагедия не только для нас с тобой, но и для всего Блэкмаунта. Долг постоянно зовёт, — намекнул Родерик на работу в правительственном аппарате города-государства, — но когда выдастся время, мы обязательно навестим твоего друга. Вместе. По рукам? Бухгалтер и не думал отвлекать своего занятого отца, поэтому кивком головы дал согласие. Однако Гарри знал, что каждый уважающий себя отец не оставит своё чадо пребывать в печали, каким бы взрослым и самостоятельным оно ни было. Именно таким отцом был Родерик; такой же была и его жена. Хоть бухгалтер и не входил в дом родителей, но чувствовал даже через закрытую дверь, что там буквально всё было пропитано консерватизмом. Те, кого ничего не сведущая в жизни молодёжь предпочитала уничижительно называть консервами, делали всё возможное, чтобы улучшить жизнь своих сограждан. Многие молодые мобианцы бывают в какой-то период своего взросления чрезвычайно неблагодарны старшим поколениям — просто потому, что не прознали всех тонкостей жизни. Собственные ошибки — это, бесспорно, лучший учитель, однако всем время от времени не помешает плечо, на которое можно опереться, чтобы удержаться на ногах и не упасть под ударами судьбы. И кто, как не родители, могут его подставить в нужный момент — стоит лишь обратиться к ним за помощью. Родерик, сидя по правую руку от Гарри, обнял сына за левое плечо. Тот в ответ склонил голову в сторону отца. Ветер разносил по территории Мэплов тяжкое дыхание белого костюмчика. — Когда я ушёл из дома, я иногда думал над тем, всё ли я правильно сделал, — глава семьи снова повернул голову к сыну, когда услышал его слова. — И знаешь… Что-то мне подсказывало, что нет. Я обидел вас с мамой, и это не давало мне покоя. Всё это время, — признался Гарри и на некоторое время закрыл глаза, чтобы собраться с мыслями. — Я не отрицаю, что был плохишом ещё со школы. Может, даже гадёнышем. Я подавал Геральду плохой пример. Всю жизнь я был мозолью в чьих-то глазах, я это знаю. Но я… — слёзы сами потекли из глаз Гарри, а голос бурундука начал дрожать. — Я не заслуживаю того, чтобы друга потерять. Майки… А мистер Бекхаус? Ему теперь как быть, если Майк не справится? Бухгалтеру сейчас как никогда была нужна вера в лучший исход, уверенность в будущем и в том, что даже если произойдёт очередная катастрофа, подобная внезапному акту терроризма, он не останется в гордом одиночестве; хотя про гордость в этот момент белому костюмчику уже не приходилось думать. Родерик никогда не терял своих близких так, как Гарри, но он словно на себе чувствовал боль своего сына. Ведь если высокопоставленному бурундуку не изменяла память — а для этого не было причин, — Гарри пустил слезу впервые с младенчества. Отцовская хватка слегка окрепла на плече бухгалтера. — Он сможет выстоять. Фрэнсис Бекхаус — сильный духом мобианец. Как и ты, мой мальчик, — в голосе Родерика сочетались спокойная уверенность и неиссякаемое мужество. Родерик заразил Гарри качествами, которые в белом костюмчике поугасли. Вернуть стойкость духа на прежний уровень — это всё, что сын хотел от жизни, которая резко и, казалось, безвозвратно пошла под откос. Гарри безмолвно поблагодарил своего отца, ещё больше прильнув головой к родительскому плечу. Они замолкли и продолжали сидеть в тихой обстановке, которая разбавлялась порывами ветра и шумом автомобилей, проезжающих за высоким забором из стальных прутьев. Родерик посчитал, что его старшему сыну нужен лишь покой в родительском доме, поэтому не стал прерывать тишину. Однако чуть погодя это сделал сам Гарри. — Знаешь, что я больше всего помню из детства? — бухгалтер поднял глаза на отца, на что тот сразу обратил внимание. — Что твои руки пахли типографской бумагой. Я никогда не смогу забыть этот запах, — Гарри закрыл влажные от высыхающих слёз глаза. — Ты постоянно возился с документами. Делал всё, чтобы превознести нашу фамилию. А мы с Геральдом… Мы только и делали, что мешали тебе и маме. Мы были под стать дедушке. Но я не жалею. Это было… Это было хотя бы весело, — вздохнув, договорил старший сын. Сказанные бухгалтером слова согревали сердце отца, хоть Гарри этого и не ощущал. Сын всё готовился, чуть ли не жмурившись, принять справедливые, но такие противные слуху упрёки. Однако Родерик произнёс свою маленькую речь умиротворённым голосом, без всякого недовольства: — Мы с мамой дали тебе и Геральду всё, что могли. Мы вырастили вас хорошими мобианцами. Даже если иногда я и мама были в чём-то не согласны с вами, мы не переставали вас любить. До ушей Гарри донеслись искренние и такие неожиданные для него слова отцовской поддержки. Это словно было тем, чего ему так не хватало многие годы. Не то чтобы бухгалтер устал жить и работать один, поодаль от родственников, но только когда Майкл оказался при смерти, Гарри начал ощущать, что для полноты своей души ему чего-то не хватает. Старший сын понял, что уже давно был прощён; оставалось только позволить себе быть прощённым. И вся преграда заключалась в одной до боли банальной вещи: белый костюмчик думал, что недостоин этого. Бухгалтер неторопливо отодвинулся от отца, что заставило того отпустить плечо Гарри, после чего сгорбился и подставил правую руку под тяжелеющий с каждым мгновением лоб. — Я думал, что постоянно иметь дело с бестолковыми дельцами — это и есть чёрная полоса в моей жизни, — сказал белый костюмчик после томного вхдоха. — Что ж… Теперь я по-настоящему узнал, что такое чёрная полоса. Дела бизнеса даже рядом не стоят по сравнению с тем, что случилось с Майки. — Не вини себя в том, на что не мог повлиять, — ответил ему Родерик. — Майкл — самоотверженный мобианец. Он стал помогать тебе, зная, чего это может стоить. И думается мне, он заранее знал, что вы выиграете суд против такого гиганта, как «ChemiDustrial». Он знал, против какой силы вы выступаете, но это его не остановило. Он сделал всё ради общей победы — не только вашей, но и всех совестливых блэкмаунтцев. Бекхаус, воистину, внёс неоценимый вклад; ведь после выигрыша того суда Блэкмаунт уже не будет прежним. Влияние на ход событий в лучшую сторону — это всегда дорогого стоит. Ценность золота не идёт ни в какое сравнение с ценностью таких мобианцев. Понимаешь меня? Чувство вины и тревоги от непонимания, что делать дальше, резко отступило, будто никогда и не захватывало сердце Гарри. Низкорослый бурундук посмотрел исподлобья на отца с весомой долей надежды в глазах. Он смотрел на главную в его жизни моральную опору, которую он в прошлом посмел обидеть. Чувство стыда вернулось вновь, однако совсем ненадолго. За те мгновения, пока Гарри опускал взгляд обратно на ступеньки крыльца, он успел снова отогнать эту неприятную эмоцию от себя, и ему стало чуточку легче. Медленно и устало кивая головой, бухгалтер наконец сказал: — Да… Понимаю. Отец лишь улыбнулся в качестве поддержки и вновь положил руку сыну на плечо. Гарри не стал противиться объятиям и прильнул обратно. — Теперь, глядя на то, что ты вернулся в родительский дом, я вижу, что ты стал настоящим мужчиной. — В смысле?.. — с искренним непониманием рефлекторно спросил Гарри, уставившись в глаза Родерику. — Настоящий мужчина — это тот мобианец, который способен признавать свои ошибки, — с большей серьёзностью произнёс глава семейства. — А честное признание ошибки — это уже половина её исправления. Гарри до сих пор сам не до конца верил в собственное прощение. Одна только мысль о том, что сейчас он изливает душу отцу, а затем, когда они зайдут в дом, то же самое будет делать перед матерью, ставило его в уязвимое положение. Вот только уязвлялась одна лишь его гордость — да и та рефлекторно. Белому костюмчику приходилось руководить мобианцами, которые по всем параметрам являлись его подчинёнными. А тут совсем другое дело: бухгалтер оказался в позиции беззащитного мальчишки перед отцом, изливая слёзы ему на плечо. Или всё же старший сын был с ним сейчас на равных как никогда раньше? Гарри будто снимал старые, криво наложенные на душу швы из толстых, ворсистых ниток и начинал в ней болезненно ковыряться; без всяких инструментов, отчаянно, из простого желания докопаться до того, кто же всё-таки больше прав в том решающем конфликте на пустом месте. Но копался он не там — края не тех рубцов он раздвигал, окропляя кровью своё самоосознание. Он до сих пор отчасти воспринимал себя недостойным прощения и полагал, что отец делает ему одолжение, пуская его к себе на порог и выслушивая слова раскаяния. Родерик ничего такого не имел в виду, но его старший сын был как обычно зациклен на себе, хотя от этого никаким эгоизмом уже не веяло. Белый костюмчик как мог гнал от себя паршивую мысль о том, что отец может быть настолько злопамятным по отношению к нему. На душе Гарри всё также бушевал вихрь эмоций. — Ты всегда что-то запрещал нам с Геральдом. Ты делал это для того, чтобы вырастить из нас приличных мобианцев, я это понимаю, — бухгалтер сожалеюще вздохнул. — Жаль, что до меня это очень долго доходило. — Никто не застрахован от юношеского максимализма, — Родерик отнёсся со снисхождением к словам сына. — Многие дети им страдают. И в этом нет ничего зазорного, если осознаёшь его. Все хотят быть правы. Но Гарри оставался почти совсем безутешен, когда речь заходила об ошибках его прошлого. Он немного помолчал, после чего, словно совсем без сил, тихо добавил: — Некоторые больше других. Бухгалтер считал, что его хватает лишь на порицания. Тут Родерик осадил Гарри в его попытках продолжать заниматься самобичеванием: — В том, что произошло с Майклом, нет твоей вины, — голос отца сменился на более строгий, на что сын не мог не обратить внимание. — Ты ничего не мог с этим поделать. Но ты можешь воздать по заслугам тем, кто такое сотворили. И ты справишься с этим, мой мальчик. Я более чем уверен в этом. Отец как будто завуалированно приказывал низкорослому бурундуку перестать винить самого себя, хоть и очень мягко — и это возымело эффект. Ведь сколько бы ни расходились их характеры, Родерика старший сын слушал, и делал это не просто из страха, а из уважения. Поспособствовало этому то, что ещё в детском возрасте глава семьи наглядно показал Гарри — а затем и Геральду — различие в образе жизни богатых и бедных, отдав сыновей в беднейшую школу всея Блэкмаунта, где братья и познакомились со своими друзьями, с которыми до сих пор поддерживают дружбу не хуже, чем в младших классах. Родерик сам происходил из бедной семьи и вообще являлся сыном террориста, который устраивал геноцид граждан Акорновского Королевства, которые обосновались в городе-государстве, не отказавшись от своего прежнего гражданства, и пытались склонить вольный город к тесному сотрудничеству с теми, от кого всю свою историю пытались отгородиться. Однако отец Гарри и Геральда смог неустанным трудом возвысить их фамилию, пока Дуан Мэпл, приговорённый к пятнадцати годам заключения в колонии строгого режима «Коулфилдс», отбывал свой срок, где его рабский труд использовался в буроугольных шахтах. Родерик не словом, а делом доказал правящей верхушке Блэкмаунта, что не желает поддерживать никакие связи со своим отцом-террористом, вследствие чего был принят на государственную должность с распростёртыми объятиями как талантливый работник, годный для министерства юстиции. Будучи полным антиподом Дуана, он сделал всё, чтобы Гарри и Геральд не брали с престарелого бурундука пример. Ребята, конечно, виделись с дедушкой, но в большинстве случаев это происходило под чутким контролем Родерика. И хотя Дуан жил отдельно ото всех и не насаждал внукам никаких экстремистских идей, а при встрече с юнцами только и делал, что рассказывал им похабные анекдоты, чиновник не спускал со своего родителя глаз. — Слушай, пап… — внезапно сказал Гарри. — Я хочу попросить тебя кое о чём. — Да? — приготовился слушать Родерик. Бухгалтер на секунду поднял глаза, дабы удостовериться, что отец смотрит прямо на него, и сказал: — Что бы ни случилось… Не держи зла на Геральда. За то, что он бросил музыкальную академию и ушёл из Блэкмаунта. Достаточно долгое время — по ощущениям Гарри — Родерик ничего не отвечал. Пока белый костюмчик смотрел в одну точку между прутьями высокого забора, он начинал подозревать что-то неладное. Бухгалтер насторожился. Но все его ожидания худшего и на сей раз оказались напрасны. Ладонь Родерика лишь хлопнула пару раз по плечу сына, за которое держалась. — Такого никогда не было и не будет, Гарри, — белый костюмчик поднял голову кверху; отец же ответил тем, что опустил голову к нему. — Мы с мамой любим вас обоих. Больше всего на свете. Гарри не знал, как и благодарить отца. Так просто и без прикрас донести родительскую любовь — казалось, из всего на свете это было всё, что нужно бухгалтеру, помимо здоровья лучшего друга. Он уже сам обнял Родерика, но сделал это резко и очень крепко. Душа сына металась. Радость и не до конца отступившее горе единовременно бушевали в бухгалтере. — Я люблю тебя, пап. И маму. Прости меня за всё, что я натворил. Я ведь не со зла. Я просто был… Упрямым придурком. Гарри сам признавал свои ошибки. Родерику это, безусловно, было непривычно видеть, но от этого он не думал о своём раскаивающимся сыне менее достойно. Отец знал, что этот день когда-нибудь наступит — уж слишком сильно Гарри уважал семью. Просто Родерик не предполагал, что возвращение сына случится именно при таких жутких обстоятельствах. Родитель через некоторое время молчания обратился к сыну: — Знаешь, Гарри, я вот что тебе скажу, — Гарри как смог отвлёкся от отцовского плеча. — Я не верю в богов, но… Отчасти, можно сказать, верю в судьбу. И раз ты начал распутывать клубок организованной преступности, у которой точно есть свои мобианцы в парламенте, будь они неладны — значит, у тебя нет причин не довести это дело до конца, — Родерик слегка встормошил белого костюмчика с целью приободрить его. — Ты со всем справишься, сын. Я помогу, чем смогу. Губы старшего из братьев Мэплов задрожали. От неверия, что примирение с отцом кончилось на светлой ноте, Гарри уткнулся Родерику в плечо и тихо заплакал. Тот лишь прижал голову сына к себе и позволил бухгалтеру выплакаться — избавиться от терзающей душу боли, от всех метаний, от всех сомнений, что копились в упрямом сорванце годами. До белого костюмчика дошло не сразу, что некоторые вещи полностью раскрываются только с возрастом. Он мог бы понять это раньше окончания школы, но его упрямство порой очень сильно тормозило углубление в истинную суть вещей. Бухгалтер ещё некоторое время сопел и всхлипывал — он давал волю своим чувствам как никогда раньше, ведь никому ещё не доводилось видеть задорного холерика в таком состоянии. Порог отчего дома оказался тем местом, где ему стало действительно лучше; даже собственное жилище так не радовало Гарри. Рядом с родительским плечом, которое никогда не откажет в поддержке, бурундук смог раз в жизни побыть по-настоящему слабым, чтобы словно клещами достать из своего разума мерзкое давящее чувство и накопить силы для новых шагов вперёд. Он чувствовал, что, в противном случае, непрекращающаяся тоска по другу детства, лежащему в коме — который ещё неизвестно когда очнётся, да и очнётся ли вообще, — его бесповоротно сломала бы. Когда все глаза были выплаканы, на что ушло аж несколько минут, Гарри убрал мокрое из-за слёз лицо от плеча Родерика. — Прости… Ещё за то, что не принимал твои слова в счёт. Я всегда тебя уважал. И буду уважать. Ты достоин этого, — сказал бухгалтер с не до конца высохшими слезинками на щеках. — Как никто другой. Глава семейства Мэплов искренне улыбнулся. — Всё хорошо, Гарри, — сказал он, вновь похлопывая сына по плечу, только теперь более твёрдо и уверенно; затем он взглянул на небо, нахмурив густые брови. — Уже темнеет. Пойдём в дом. Эмоции бухгалтера били через край, но они были не те, что возникали обычно. Однако его душа до сих пор будто пребывала в лёгком ступоре, поэтому он смог лишь так же скромно улыбнуться в ответ, вытереть рукавом слёзы и подняться на ноги. Тот факт, что отец был готов всеми силами облегчить горечь тоски, сказал Гарри всё. Старший сын Родерика и Маргарет ошибался — и он ещё никогда так не радовался своей ошибке. Позже он объяснился перед матерью, которой не нанёс в своё время никакого морального вреда, — ведь все резкие изречения были в сторону отца, — но перед которой всё равно чувствовал себя виноватым. И она тоже, как истинный родитель, не стала отворачиваться перед раскаявшимся чадом. Гарри не мог сдержать поток тёплых эмоций, что извергался из самых потаённых уголков его сердца. В эти моменты ему некого и нечего было стесняться — эти два мобианца видели и знали его с младенчества. В родительском доме бухгалтер почувствовал, как камень падает с его души; он смог позволить себе раскрыться с лучшей стороны и не переставать говорить родителям слова благодарности за то, что не держали на него зла, и за то, как сильно и безвозмездно они любят его и Геральда. Крепкие объятия с ближайшими родственниками теперь ощущались по-другому, нежели в юности. Гарри словно вкушал сладкий, с примесью горечи душевный нектар; пропорции были подобраны идеально. Он, будучи уставшим от груза сожалений, нашёл в воссоединении с родителями спокойствие и веру в то, что ещё не всё потеряно. Белый костюмчик снова заплакал, и плакал он на сей раз громче, освобождающе, пока мама утешала его объятиями, которые ни с чем не спутаешь. Проливая слёзы, Гарри вспомнил важный жизненный урок, который она когда-то добродушно дала ему. Нужно всегда говорить любимым то хорошее, что ты думаешь о них, ведь другого подходящего момента может и не настать вовсе. Бухгалтер долгое время до ранения Майкла полагал, что родители невзлюбили своих сыновей ещё с юности. И только сейчас Гарри осознал, как жестоко ошибался. Более того, он сам был во всём виноват. Поход к родителям и слова извинения были для него сродни искуплению за все грехи прошлого. Это должно было дать ему покой, но в этом отношении внутренний голос Гарри говорил немного иначе. Бухгалтер подозревал, что совершит ещё немало противоречивых поступков, но отныне вера его была тверда: он сделает это только во благо. Если он и провернёт что-то неоднозначное, то лишь для того, чтобы остановить ту мерзость, которая отправила Майкла на больничную койку. Он больше не будет делать больно тем, кого уважает и любит. Никогда и ни за что. Он научится смирению. Он уже научился… Когда Маргарет позволила Гарри выплакаться ещё раз, она наконец, приглаживая его волосы, предложила ему ужин и ночлег. У сына по понятным причинам абсолютно не было аппетита, но переждать ночь в комнате, в которую его нога не ступала уже пять лет, он согласился. Белый костюмчик был всем нутром за, и стыд его больше не тревожил. Самые родные мобианцы дали ему понять, что даже после столь катастрофического события у здания суда он не остался без опоры — и никогда не был без неё, как он сам себе воображал. Да, на его стороне всегда были друзья, которые друг за другом хоть в преисподнюю пойдут, но всё-таки порой этого бывает недостаточно. И это — первый такой случай на памяти белого костюмчика. Разговора по душам с родителями ему явно не хватало. Впервые за полдесятка лет Гарри заночевал в отчем доме. В этот вечер бухгалтер гордился лишь тем, что стёр свою гордыню в порошок. И он был искренне рад услышать, что отец и мать, невзирая на конфликтную натуру старшего сына и свободолюбие младшего, ни на мгновение не переставали ценить их. Супруги Мэплы никогда не открещивались от своих детей, которые не слишком вписывались в рамки блэкмаунтских традиций. Гарри до конца осознал эту необъятную любовь лишь сегодня. Лишь просьба о прощении смогла развеять многолетний туман. Конфликт поколений фактически на месте забылся сам по себе, причём уже несколько лет назад — в тот же день, когда и произошёл.