Временной разрыв

Протяжное “Эээээх” разбило тишину. Если бы мой дед услышал, он бы сказал, что так по-дедовски вздыхать можно только ему — протяжно и тяжело, как будто уже пожил и намучился за это время. Он бы, конечно, не забыл сопроводить это подзатыльником. Такой он был, мой дед. Я потянулся к бутылке, чтобы долить красного полусухого, но немного не рассчитал с размахом. Теперь на ковре красовался красный след. За это я бы получил еще один подзатыльник, уже нежалеючи. *** “Настоящее дирижирует прошлым, словно музыкантами оркестра. <...> Поэтому прошлое кажется то ближе, то дальше. Оно то звучит, то умолкает. На настоящее воздействует лишь та часть прошлого, которая нужна, чтобы либо высветить это настоящее, либо затемнить его”*. Я закрываю книгу, потому что чувствую потребность в рефлексии. Строчки невольно заставляют меня вспоминать и обдумывать, а потом опять вспоминать и снова обдумывать, рисуя тысячи кругов, выстраивая множественные знаки бесконечности. И все так просто, и так запутано. Наверно, я придаю слишком много смысла тому, что произошло со мной, но, как мне кажется, без прошлого опыта я не был бы тем, кто я есть сейчас. Поэтому важно принимать то, что уже случилось, чтобы двигаться дальше. Не для того, чтобы мстить, и не для того, чтобы доказать кому-то свою собственную правду, а просто для того, чтобы жить в безопасности, без опасения, что твое прошлое пожрет действительность. Я не считаю, что наше прошлое делает нас сильнее, скорее, мы просто учимся жить с поправкой на опыт, или не учимся, и тем хуже для нас. Бесспорно, есть те люди, которые в случае опасности отбрасывают прошлое и отращивают новое, но, к сожалению, я не отношусь к их числу. Хотя, может быть, было бы действительно проще жить каждый раз, как в первый, без прошлого, без будущего, без осязаемого настоящего. Просто существовать, не запоминаясь, не отражаясь в чужих мыслях и воспоминаниях. Это даже забавно — быть тем, кто для всех представляется персоной туманной, противоречивой, странной. Но такое положение слишком жестоко. Не только для окружающих, но и для тебя самого. Память о тебе выветривается слишком быстро, и совсем не остается людей, для которых ты что-то значил. Но еще хуже быть тем, кто замыкается на прошлой боли, бесконечно прокручивает ее год от года, гордится рваными ранами и постоянно пытается всем напомнить о том, что он пережил. А его мысли все ходят по кругу, абсолютно бессмысленно, не находя новых областей для своего захвата, не делая выводов, просто крутятся, как в барабане стиральной машины. Я хорошо знаком с этим состоянием, но еще ближе знаком с борьбой с ним. Ведь так устроен человеческий мозг: жалеть себя всегда проще, даже если ты знаешь, что единственный человек, который может тебя спасти — ты сам. Мозг просто не хотел выходить из стабильности, которая для него была маленьким Раем. Никаких неожиданностей, нервных срывов, только спокойствие и бесконечная пустота. А в это время человеческая оболочка живет на автопилоте, занимаемая мыслями лишь о том, как утолить свои базовые потребности. И целый мир полнится теми, кто просто существует, а мысли их полнятся желанием поскорее закрыть глаза: “Да когда же уже этот конец?! Сколько можно меня мучать?! Сейчас проедет машина... А если выйти на дорогу? Нет. Нет! НЕТ! Я боюсь высоты... Ведь я так сильно хочу упасть. Внутренне же я уже падаю, да? Просто хочу, чтобы состояния соединились. Мне страшно... Я боюсь себя...” И тело кричит о помощи, но мы откладываем походы к врачу, откладываем лучшее для себя на потом, забывая про сейчас, которое не случится дважды. Привыкаем жить в страданиях, аргументируя это тем, что все так живут. И настолько срастаемся с придуманным комфортом, что душим свою жизнь, даже не давая ей возможности вдохнуть полной грудью, ощутить хоть что-то, кроме боли. И это наш выбор. Не мир жесток к нам. — Мы жестоки к себе. И я знал таких людей. И я боялся стать, как они. Я боялся зациклиться на боли, уйти в себя настолько, что моя жизнь перестала бы существовать. Недавно, увидев на станции метро девушку, что пустыми глазами цеплялась за прохожих и полными верой речами уговаривала их встать на путь истинный, протягивая книгу очередной секты, я пришел в ужас. Я осознал, насколько это состояние опасно. Насколько легко управлять тем, кто потерял всякий интерес к управлению своей жизнью. “Ты не ведешь? Тогда я поведу. Ремень можешь не пристегивать”. И можно было бы шутить про людей в черном, нейтрализатор и интопланетян, что живут в человеческой оболочке, дергая за рычажки, чтобы смешаться с толпой, ведь никто на самом деле не может использовать меня, если я умен. А мы все думаем, что слишком умны, чтобы попасться в расставленные сети, хотя делаем это каждый день. Конечно же, я не ведусь на манипуляции, но товар по скидке покупаю, даже если он мне не нужен. Мы наивно полагаем, что в секты попадают только глупые, безвольные люди. А мы умные, мы самостоятельно вершим собственную судьбу, и с нами этого никогда не случится. Но если вы не научились брать во внимание свое прошлое и жить дальше, что бы вы о себе не думали, управлять вами не составит никакого труда. Так, постепенно продвигаясь по извилистым путям своего сознания, я дошел до эпизода, опасность которого не представлял себе в те годы, когда он произошел. И я испугался за себя так, как не боялся, будучи маленьким мальчиком, потому что теперь я понимал, что мог просто не проснуться. *** “Бегать здесь?” — переспросил меня дядя Леша. Пытаясь восстановить в памяти его портрет, я понял, что он из тех людей, которые совершенно не запоминаются. Его лицо... Наверно самое обычное, ничем не примечательное, хотя и этого я тоже не помню. Он ассоциировался у меня с ходячим призраком, состоящим из тонкой материи, которую может унести легкое дуновение ветерка. Такой он был человек — и по внешности, и по духу. Мы шли к дачному участку пешком. Меня высадили на подъезде к деревне. Ехать дальше возможности не было, - все дороги размыло. Когда мы подошли к дому, я заметил, что у них очень много неразработанной земли, хотя на дворе сентябрь. Но я не придал этому огромного значения. Возможно, участок был куплен совсем недавно, а простор, про который так много говорила моя тетка, очень занимал меня. Я быстро придумал применение голой земле. — Здесь можно бегать? Играть? — Бегать здесь? — озадаченно переспросил дядя Леша. — Олеша, нельзя бегать по тому, что тебя кормит. Земля еще не разродилась, и лучше ей в этом не мешать. Ну, да, мы ведь по земле не ходим, а парим. Сейчас только крылья из кармана достану, разверну, надену и воспарю. Я не понимал, какого рождения мой дядя ждет от земли, которая ничем не засажена. Нельзя ничего получить просто так, надо что-то давать взамен. Урожай не может появиться из ниоткуда, просто потому что веришь. Так со всем в жизни, — чтобы что-то вырастить, ты должен что-то посадить, а потом долго заботиться, оберегать, и тогда уж надеяться. Именно надеяться, потому что никогда нельзя быть ни в чем уверенным. Твои старания не дадут стопроцентной гарантии, — они лишь маленькая долька успеха. Так, в глубокой задумчивости, я шел до крыльца, где нас встретила долговязая благоверная дяди Леши. —Здравствуйте. —Здравствуй, — сказала она, смотря как будто бы сквозь меня. — Мы тебя очень ждали. Давай свою сумку. Я провожу тебя в твою комнату. Жену дяди я тоже не помню. Они оба были бесцветные, такие выцветшие, будто жили на этой земле еще лет 40 назад. Эта женщина держала осанку так, будто проглотила метлу. Мне кажется, она не умела скручиваться. Ее спина всегда была прямой, а когда она садилась, ее тело можно было спокойно использовать для объяснения того, как выглядит прямой угол. — Ровно девяносто градусов, без всякого транспортира. Дом был небольшой, одноэтажный. В нем было 2 небольших комнаты и кухня, все удобства на улице. Тетка провела меня к дальней двери и распахнула ее. Перед моим взором открылся вид на маленькую комнатушку, где одиноко стояли старая одноместная кровать, тумбочка и небольшой шкаф. Никакого декора. Идеально накрахмаленные простыни, на которых я мучительно пытался заснуть все последующие ночи. Наверно, если бы я снял эту простынь и попробовал поставить, у меня бы получилось. Но жаловаться не приходится. Теперь у меня хотя бы есть комната. Настоящая! *** Наша скромная компания сидела за столом. Я пытался изо всех сил делать вид, что мне очень нравится постный суп без мяса. Беседа не клеилась, и я спросил: — Вы живете здесь недавно? — Уже десять лет, — безэмоционально ответил мой бесцветный дядя. Странно. Все это очень странно. В доме совсем не было уюта. Он больше походил на временное убежище или дом, в который только въехали. — Моя мама любила цветы. Вы не любите? Просто везде так пусто... — Мы привыкли к скромности. Различные украшательства развращают и привязывают душу к земле. Если хочешь переродиться, ты должен фокусироваться на своей духовности, а не на вещах земных. Излишества ни к чему, — ответила тетка. Разговор не задался. Я продолжил есть молча. *** В дом регулярно захаживали незнакомцы. В такие моменты я предпочитал не высовываться. Когда они приходили, становилось шумно. Я слышал топот и слова нараспев. Однажды в мою комнату кто-то заглянул. Я успел спрятаться под кровать, но, вероятно, мое присутствие все же чувствовалось. Я ведь был единственным по-настоящему живым человеком в этом доме. Дверь закрылась, и я услышал грубый мужской голос: — У вас разве есть дети? — Нет, глава. Это наш племянник. Его родители погибли недавно, — безразлично ответила тетка. — Почему же он не с нами? Или вы хотите, чтобы его грешная душа никогда не переродилась? — Мы думали, — заикаясь произнес дядя Леша, — что дети не грешны. Их душа еще чиста, разве нет? — Кто вам это сказал, мой дорогой Алексей? — спросил “глава”. — Откуда вам знать? Любой ребенок хоть раз в жизни дрался, стрелял в птиц или еще хуже — кричал на мать, — понизив голос до трагичных нот, закончил глава. — Все люди грешны, и отмоют нас только страдания на пути к вере. Приведите этого мальчика. Пусть насытится духовностью. У нас есть прекрасная возможность сделать его жизнь чище с маленького возраста. Он еще спасибо скажет за свою безгрешную, стерильную жизнь! После услышанного, я еще глубже забрался под кровать. Дверь скрипнула. Мои ноги были схвачены в плен чужих цепких пальцев, и меня выволокли из-под кровати. — Олеша, пойдем, — сказала тетка приказным тоном. И мне пришлось повиноваться. Когда меня ввели в кухню, я не узнал этого места. Было темно, и привычный электрический свет заменяли свечи. Стол был поставлен посредине, на нем стоял портрет. Люди по очереди подходили к портрету, целовали его и клялись, что будут вести благочестивую жизнь. Меня тоже заставили это проделать. После — все люди взялись за руки и начали ходить кругами возле стола, нараспев проговаривая какие-то слова. Глава пел громче всех. Что было дальше, я не помню. Мне стало дурно, и я отключился. *** Я проснулся среди ночи в своей кровати. Я надеялся, что все это мне приснилось, что это был просто кошмар, самый жуткий кошмар в моей жизни. Мне хотелось верить, что мои родственники хорошие. Они, конечно, очень странные, но не злые. Еще минут десять я пытался забыться и заснуть, но любопытство перевесило. “Если это было на самом деле, на кухне должны остаться свечи”. Не знаю, почему я был так уверен, что все осталось на своих местах. Я тихонько встал с кровати, на цыпочках подошел к двери и, мягко надавив на ручку, открыл ее. Свет горел только на кухне. Я старался двигаться как можно тише. Услышав приглушенные голоса, я остановился в нескольких сантиметрах от дверного проема. — Лид, так нельзя. Его хватятся, — сказал дядя. — Мы прогневили главу, ты это понимаешь?! Мальчик потерял сознание во время службы! Это нехорошо. Это совсем нехорошо. Глава сказал, что в мальце есть частичка Сатаны. Мы пригрели Сына Ада в своем доме! — шепот ее временами срывался на истеричные вскрики. — Это грех, который мы сможем смыть только кровью. — Откуда ты знаешь? — Когда я провожала главу, он ясно дал мне это понять. — Не нужно было брать этого мальчишку, — печальным голосом проговорил дядя Леша. — Мы оформили опекунство, понимаешь? А если его захочет кто-нибудь навестить? Что мы скажем? — Не глупи! У этого мальчика совсем не осталось близких родственников, кроме разве что деда, которому глубоко наплевать на внука. Наш повернутый на науке профессор сидит в своей Академии Изобретателей и даже изредка не вспоминает о дорогих родственничках. Даже на похороны не приехал! А если вдруг кто-то действительно решит навестить, скажем, что мальчик убежал. Помню, твоя дорогая сестренка нелестно отзывалась об этом ребенке. Умом она не блещет, сама не будет знать, какую услугу она нам окажет, просто сказав пару слов о своем племянничке. Мне казалось, что мое сердце колотится во всем теле. Я понял, что мне нужно бежать, и как можно дальше. Прокравшись обратно в свою комнату, я постарался собрать все необходимые вещи. Как мне повезло, что вещей у меня совсем немного! До утра меня точно не тронут, поэтому я решил подождать, когда мои ответственнейшие опекуны заснут. *** Светало. В комнате напротив храп тетки перекрывал сопение дяди Леши. Я тихонько выскользнул из комнаты, оделся и вышел из дома. Я долго думал, куда пойти, и пришел лишь к одному решению — выйти на трассу и попробовать поймать машину. Это было опасно, но мне больше ничего не оставалось. А что я скажу водителю? Куда мне надо? Не знаю. Придумаю на месте. *** Через пятнадцать минут я вышел по проселочной дороге к автомагистрали. Было слишком рано, поэтому дорога была пуста. Я уже начал отчаиваться, когда из-за угла показался грузовик. Я помахал. Машина остановилась в двух метрах от меня, стекло опустилось вниз, и добродушный усатый дядька спросил меня: — Малыш, где твои родители? Как ты тут оказался? — Я... — не знал, что сказать, но вдруг вспомнил, как ездил на экскурсию несколько месяцев назад, — ехал на автобусе с экскурсии. Водитель остановился покурить, а мне очень захотелось в туалет. Мне казалось, что я сказал громко о том, что отойду, но наверно он не услышал. Когда я вернулся, автобуса уже не было... Удивительно, как легко ложь выходит из тебя, когда ты пытаешься спасти свою жизнь. Если бы мои родственники узнали, что я без зазрения совести совершил грех, они бы были в шоке. Столько делать мою душу стерильно чистой, чтобы я так просто запачкал ее. Я подумал об этом, и мне стало хорошо. — Эге, малыш, — сказал усатый водитель, — непростая история. Садись уж, подвезу. А тебе куда? — В Москву, к Академии Изобретателей, — сказал я, забираясь в машину. — Родители там работают? — Нет, дедушка. — Может лучше к родителям? Ты адрес помнишь? — У меня нет родителей, — ответил я, и прежняя боль вновь наполнила мое сердце. Никогда не привыкну к этому. Если бы они были живы, я бы сейчас не ехал в неизвестность. Как бы мне хотелось, чтоб мама обняла, а отец вновь сказал: “Ну, малыш, ты у меня уже такой взрослый. Пора решать проблемы, а не устраивать всемирный потоп”. А потом они бы дали мне вдоволь наплакаться, и мы бы все вместе пошли пить чай с лечебной шоколадкой. — Мне жаль, малыш... — Ничего... Знаете, вы похожи на моего папу...