Это то, чего я действительно хочу

На место паники быстро пришла злость. Насколько нужно быть в себе уверенным, чтобы после одной мимолетно услышанной фразы почувствовать такую безграничную власть над человеком? Ну услышал он небольшую правду обо мне, что дальше? А может он не в моем вкусе? Тем более услышал он полуправду, потому что дамы меня привлекают тоже, но слово «бисексуал» меня настолько бесит, что последнее время я говорю каждому лишь то, что ему положено от меня услышать, при чем никогда это не будет враньем. Гей ли я? Конечно, мне ведь нравятся мужчины. Натурал ли я? Конечно, мне ведь нравятся женщины. Кто-то скажет, что я просто трус и нахожу себе оправдания, но в текущем обществе я бы назвал это скорее «мимикрия». Второй насущный вопрос – зачем я ему подмигнул? Если откинуть тот факт, что у всего в этой жизни должна быть цель, то сделал я это чисто машинально, потому что уж больно долго он прожигал во мне дыру. Я совру, если скажу, что никогда не думал стать содержанцем богатого кого угодно и я прочно уверен, что таких мыслей наберется у каждого с десяток. Готов дарить свою любовь и заботу за то, что ты будешь меня раз в два месяца возить на море и кратко самозабвенно трахать. Ну или я тебя, там уже от предпочтений зависит. Но каждый раз приходя домой я понимал, что моя нынешняя жизнь затянула меня в очень старое и дырявое одеяло, но оно было таким теплым, таким домашним и уютным, что я перестал этому сопротивляться, хоть и ругал последними словами. Ну почему Марк не богат? Ну почему я его люблю? Зачем мне эта любовь, если я продолжаю жить плохо? Поиск комфорта и хорошей в жизни в другом человеке – современный порок. Наши мамы и папы все детство посвящали нас в трудности рабочих будней, всячески показывали, что работают до седьмого пота, чтобы содержать нас в достатке, что в итоге вместо благодарности в старости получают инфантильных детей под тридцатник, боящихся себя перегрузить и взять ответственности чуть больше, бегающих от детей, как от разносчиков проказы, потому что это тоже ответственность, потому что это работа длинною в жизнь. Я не хочу обеспечивать себе старость, я хочу обеспечить себе завтрашний день. Да, мы все живем так, как будто едим в последний раз, как будто слышим громкую музыку в последний раз, как будто наше тело вовсе не наше, а лет через двадцать его можно будет отдать в химчистку, а детей купить в вакуумном пакете как колбасу, с уже хорошим воспитанием и любовью к своим родителям\покупателям. Сейчас я должен буду прийти домой к своему старому и дырявому одеялу. Увидеть немытые кружки в раковине, волосы после бриться в сливном отверстии, забитую корзину для стирки. И мне будет абсолютно все равно, что дома будет идеально чисто, потому что он пришел на час раньше, чтобы помыть полы и вылизать все книжные полки, мне будет плевать, что он постирал шторы, к которым я ленюсь даже прикоснуться последние полгода, мне будет все равно, что он ежедневно встречает меня любящим поцелуем после работы. Я мистер драма, который ебал в рот ту спокойную жизнь, что имеет. Меня тошнит от себя, потому что я понимаю, что пойду на поводу у того искушения, что подкидывает мне жизнь, я та самая тупая стрекоза, что зимой будет нещадно молить пустить ее домой, но даже на пороге смерти все равно вспоминать, каким шикарным было лето. Под вечер мысли улеглись. За оставшихся три часа до конца рабочего дня я сделал три вещи: два раза сбросил звонки Марка и решил уйти последним из всего офиса. Последнее осуществить было очень просто – никто не горел желанием задержаться на рабочем месте хоть на минуту дольше шести часов вечера. Желаний и плана никаких не было, просто хотелось своей персоной немного помаячить перед носом начальника и посмотреть на реакцию. Боже, ну почему я вру даже собственному «Я»? Я же обожаю внимание к своей персоне, а если уже раз его получил, то буду питаться от этого, пока не выжму все до капли. Когда это во мне проснулось? Наверное, в периоды, когда мать с отцом развелись. Спустя время я понимаю, что это время им обоим далось нелегко, но тогда мне казалось, что я теперь просто никому не нужен. Отец работал больше, чем конь на пашне. Мы пересекались глубокими вечерами и бесконечно много разговаривали обо всем на свете, мы читали друг другу книги перед сном, вместе ужинали и умещали все это в два-три часа перед сном. Как же тогда мне было этого мало. Я знаю, что большинство отцов, если они вообще оставались в семьях, не делали и трети всего, что делал для меня мой, но это не лишает меня чувств полной брошенности. Я девяносто процентов всего времени был один и два часа перед сном, пусть даже наполненных такой теплотой, не могли восполнить одиночества, что копилось во мне в остальное время. Поэтому через пару месяцев я начал искать обожания в толпе. В нашем уютном доме частыми гостями стали случайные знакомые, которые любили меня уже за то, что я хозяин того места, где им есть где опустить свои задницы и обсмеять всех вокруг. Страшный пубертат. А мать я в целом видел редко. Мне катастрофически не хватало любви, я был тотально одинок и слушал сердцем реже, чем ушами, поэтому лапши на них покоилось добрые две горки. Какого внимания я хотел? В идеале, чтобы меня обожали, а я безвозмездно отклонял это обожание, теша свое эго, но оставаясь сухим в рамках общепринятой морали, хоть и выпал из них, когда сам себе признался в тяге к своему полу. Я готов был принимать поцелуи, но заканчивать их сам, я готов был быть любимым, получать подарки в виде серотонина и уходить домой к своему одеялу. Таков был план на сегодняшний вечер. Все сейчас было при мне – ноутбук, в котором я в рабочее время беспрепятственно сидел в новостных каналах, пальто цвета «о да, оставьте мне в автобусе на нем миллиард пятен, ведь светлый беж только к этому и располагает», сумка, пустой взгляд и красные от волнения щеки. Если бы меня просили назвать врага любой конспирации, то я бы немедленно уличил капилляры на лице, слишком близко расположенные к коже! Это невыносимо, любое волнение или хоть капля алкоголя - и я уже в косплее томата. В его кабинете не горит свет, но я точно знаю, что он еще не ушел. Еще шаг и вижу свет от монитора, который освещает лицо и в частности два, как будто кошачьих, глаза, неотрывно смотрящие в проход, где стою я. - Зайди. – знаете, я был уверен, что привык к этой манере, но то, после каких событий я слышу этот приказ снова, немного выбивает меня из колеи. Сердце стучит еще сильнее от того, что я успеваю осознать свое волнение. - Рабочий день закончился. Хороших выходных. Я думаю, мне пора домой. – я подхожу еще ближе к кабинету и встаю в свою привычную позу, облокотившись о дверной проем. Когда мое плечо опирается на гладкое дерево я понимаю, что именно в этой позе в прошлый раз во мне прожгли дыру и мысленно усмехаюсь своему внутреннему порыву повторить те эмоции. Шеф не торопится, аккуратно встает из-за стола, обходит его вкруг и протягивает мне руку. Что это за жест такой? Мы на балу, милый граф? Вопросов больше, чем ответов, поэтому нахожу достаточно логичным нахмурить брови, пожать плечами, но руку подать. Когда изо дня в день ты точно уверен, что любые притязания на твое тело начинаются с объятий со спины, то простое протягивание руки вообще ничем не грозит. Так мне казалось. Поцелуй. Глубокий, влажный. Рука на моей шее, которая тянет еще ближе к себе. Еще рука, которая лезет мне меж пуговиц плаща, пробирается сквозь стену из рубашки, расстегивает на ней пуговицу, потом вторую. Рука лезет к коже, пальцы трогают и хозяйничают как им хочется, они живут отдельной жизнью. Мои руки слушаются хозяина и никаких попыток не предпринимают, до них еще не дошел сигнал от мозга. Мозг сам еще не понял, что именно следует делать. Темнота раскрепощает, свет от компьютера бьет в белую стену, а все остальное съедает офисный мрак. Жмусь к телу, которое еще днем было надо мной властно, а после шести произошла смена режимов и король теперь больше похож распаленного мальчишку. Не отталкиваю руки, пусть прижимает, пусть трогает, иллюзия власти, полномочий по выдаче допуска к телу, пьянит. Эмоции. Я так долго желал получить чуть больше, чем привычная теплая постель и ресторан по выходным, что успел забыть, как стучит собственное сердце. Плащ оказался на полу, затылок на свободе, но на подходе рубашка, успевшая потерять одну пуговицу. В дверном проеме сквозит, кто-то из менеджеров забыл закрыть окно в кабинете. Чьи-то губы на моей шее, руки, все еще живущие отдельной жизнью, обвивают талию. Хозяин рук дал этим чудовищам свободу, они лезут под ремень, освобождают бьющуюся наружу плоть, сначала мою, а потом своего хозяина. Кто-то, кто еще днем был мне просто боссом, строгим начальником, берет два члена в руку, подносит к ним мою и в крепкой сцепке проводит вверх и вниз. Откидываю голову на опостылевший косяк, прогибаюсь в талии, освобождаю голосовые связки низким стоном. Руки двигаются, набирают темп, кто-то снова целует меня, я уже не думаю о личности, мне абсолютно все равно, кто это. Ускорив движения, я получаю не оргазм, я получаю свою порцию драмы. Открываю глаза и вспоминаю, что передо мной не случайный секс в клубе, передо мной тот, кто платит мне зарплату. У него из кармана торчит носовой платок, явно из тех, что припасают на случай внезапных слез милой дамы, а не тот, хранящий неприглядные тайны носа своего владельца. Две секунды, платок вызволен, остатки моей драмы и его спермы вытерты, рубашка поднята, плащ тоже, победа в кармане и этот большой начальник теперь мой маленький человек в кармане. Не оборачиваюсь, просто иду на выход из офиса, в лифте надевая плащ поверх не застёгнутой рубашки. На улице еще плюс, но холод царапает кожу, остужая мысли. А перед глазами улыбчивое лицо Марка, который всегда накрывает мне ужин и всегда с интересом спрашивает, как дела у меня на работе.