Шлатт учит испанский

Шлатт учит испанский. Шлатт учит испанский, потому что кто-то сказал ему, что его скин похож на испанца. Тёмная кожа, тёмные волосы, низкий голос — ну, вы понимаете. Он берет пару уроков (бесплатных, разумеется), он скачивает дуолинго и пытается понять, куда пошёл Пьеро и что именно он вручил (или это «зубы»?) Наталье. Он открывает словарь и учит слова вразнобой. Он узнает про «huevo», он узнает про «maestro», он узнает про «amar». Он узнает и про «qiero», но «amo» ему нравится больше. «Yo amo»* — говорит он сам себе, неосознанно скривившись от волны стыда — как будто это ненормально, что он проговаривает слова вслух, как будто если бы кто-то зашел в его комнату, он бы начал смеяться и говорить, какой Шлатт идиот; как будто его родителям есть дело, как будто им вообще слышно, чем он занят в своем подвале. А потом долго и придирчиво взвешивает это слово на языке. «Amo» звучит как пожар. Когда Вилбур узнает про испанский, он говорит «Круто». Потому что это Вилбур, даже такая идиотская похвала от него звучит искренне. Он улыбается и спрашивает, какого это, и сложно ли это, и признается, что если не считать кучи диалектов британского английского, совсем не знает других языков. У Шлатта не поворачивается язык назвать британский английский тупым. Вместо этого он вытирает вспотевшие ладони о джинсы и спрашивает его, как прошёл его день. Разговор быстро сливается в привычное русло. Потом затихает совсем. Они сидят рядышком, занимаясь какими-то своими делами, и только дыхание выдает, что человек на другом конце линии все еще там. Вилбур печатает. Шлатт рубится в контр страйк. Шлатт выключает контр страйк. Он слышит, как жжется его горло, когда какая-то тупая (тупица, тупица!) часть его мозга понимает, что он может не держать это в себе. Что он может это выпустить, и ничего ему за это не будет, ничего и никогда. Его дыхание перехватывает.  — Amo. — говорит он.  — Что? — Вилбур снимает наушники, как будто думает, что это поможет слышать его лучше; потом надевает обратно и ставит что-то внутри своего экрана на паузу, — Что ты сказал?  — Я? — удивляется Шлатт, — Ничего. Его сердце колотится.  — Окей. — говорит Вилбур скорее настороженно, чем недоверчиво, — Мне показалось, что я что-то… Знаешь, неважно. Наверное, это с улицы.  — Ты уверен, что в твою квартиру не пробрался преступник? — поддевает его Шлатт, — Рыщет сейчас там…  — Шла-атт! — тянет Вилбур в очаровательно-Вилбуровской смеси нежности и неодобрения, — Сам ты преступник. Не нужно меня запугивать! Иначе мне придется спать с фонариком. «Amo». Говорить это ощущается так… потрясающе, что это, наверное, в самом деле должно быть преступлением. *** Шлатт учит русский. Одно из его видео завирусилось, и это видео, где он не понимает русский; поэтому теперь ему нужно понимать русский. Это не объяснение, но к счастью, ему не нужно никому ничего объяснять. Его жизнь — скачки от одного хобби к другому, потому что ему скучно, и он одинок. Русский довольно тяжёлый. Ему сложно: он путается в ударениях, путается в произношениях, и дурацкая лупоглазая сова цвета латука совсем не поддерживает его. Шлатт нервничает: он ощущает, что когда он встретится с Вилбуром и расскажет ему про русский, он должен уже уметь сказать ему что-то, хотя бы пару полноценных предложений, и звучать как русский, а не как Шлатт. Желание понравиться ему, нравиться ему сильнее, занимает все его мысли и всю его грудь. Шлатту кажется, что каждый его день должен быть выступлением, невероятным и феноменальным, собирающим приличное количество просмотров, чтобы Вилбур точно не пожалел, что все еще остается рядом. Он узнает про «яйцо», узнает про «учитель», узнает про «люблю», и после заучивает еще два десятка слов просто на всякий случай. А потом повторяет «люблю» так много и часто, что начинает жечь язык. Когда Шлатт говорит «люблю» в звонке, Вилбур не слышит. Или притворяется, что не слышит. Шлатт почти горд собой: он поставил ударение правильно, на последний слог, и даже с произношением вроде бы не налажал. Его руки трясутся, как проклятые, но Вилбур не реагирует ни спустя три, ни даже пять секунд. Притворяется. Или ему правда всё равно.  — Не хочешь поучить русский, Вилбур? — предлагает Шлатт, которому, видимо, очень вкатывает играться с огнем. Вилбур кликает мышкой.  — Что? — он задумывается, — Ну, я подумаю. И решу. Шлатту очень хочется, чтобы он не решал. *** Шлатт чувствует, что вместо языков ему надо бы набрать номер какого-нибудь хорошего психолога. Находиться рядом с Вилбуром всё тяжелее. Он чувствует, как его грудь стягивает и сдавливает, как слишком хорошо упакованную посылку, в которой — его сердце, или душа, хер разберешь. Ему тяжело без Вилбура всегда — даже когда не должно быть, даже когда Вилбур от него в паре сантиметров подсвеченного экрана, когда Вилбур улыбается, а Шлатт подпирает голову руками и думает: если бы ты знал. Но он не гей, и уж точно, конечно, не тупой — чтобы не понять, когда его не любят так, как ему бы хотелось. *** Когда Вилбур звонит ему и говорит, что учит русский, Шлатту кажется, что он попал в какой-то бред.  — Ну а что? — Вилбур звучит радостным и не видит проблем, — У нас будет общее хобби. По-моему, очень здорово. Ты же сам мне предлагал, помнишь? Или мои успехи уязвят твое эго? Если Вилбур начинает пытаться обидеть, значит, нервничает. Шлатт сворачивает тему.  — Да нет. — он пожимает плечами, — Просто немного… неожиданно. Я не знаю, что говорить.  — Скажи, что рад за меня. — Вилбур смущён. Он, наверное, ожидал не такого. Но а Шлатт-то как не ожидал!  — Я рад за тебя. — тепло признается Шлатт, — Честно. На этот раз Шлатт печатает, а Вилбур занимается чем-то, что с его, Шлатта, стороны, не издает звуков. Шлатт не включает себе на фон музыку — поэтому успевает поймать и глухой звук, с которым Вилбур сжимает край стола, и лихорадочный вдох, и поразительно чистое «люблю», которое он выговаривает полушепотом. И потом Шлатту кажется, что его голова падает с его кривых приподнятых плеч.  — Что? — бормочет он совершенно не своим голосом, чувствуя, как кружится голова, как невидимая кровь заливает ему шею, — Что ты сказал? Вилбур молчит. Вилбур не может вспомнить «ничего», или «да так» или «о чём ты» так быстро. Шлатт вообще не помнит ни единого языка. *** Когда-то ради Вилбура Шлатт выучил английский. Он узнал про «I care», он узнал про «I hope», он узнал про «go back to sleep». Он узнал про «you look great today», про «do you need help?» и про «this reminded me of you». Он узнал про «it’s alright», «we can figure this out», «I am still your friend. No matter what». Он узнал про «I am sorry» и про «I am here for you»**. Он знал все эти слова — он просто никогда их не использовал. Кажется, это называют «пассивным словарным запасом». Или мудачеством. Как кому удобнее. И Шлатт мог бы сказать что-то, что он знает. Он мог бы сказать «уже поздно, иди спать». Он мог бы сказать «ага». Он мог бы промолчать. У него отлично выходило промолчать тогда, когда стоило бы открыть рот. Но вместо этого Шлатт говорит что-то, что он только едва-едва начал узнавать. Он говорит:  — «Тоже»  — Подожди, это я пока не знаю. — отзывается Вилбур так весело, как будто это игра, как будто весь желудок Шлатта не жмется к его спине, — Дай мне минутку. — и потом его радостно возбужденное лицо, и щелканье мышки, и Вилбур пытается нащупать на онлайн-клавиатуре комбинацию верных клавиш. Шлатт слышит, как Вилбур бормочет себе под нос «т-о-ж-ж-э», растягивая «ж», как он резко вздыхает и как расширяются его глаза. Шлатт почти надеется, что переводчик ошибся.  — Ага. — говорит Вилбур, но голос не похож на его собственный, — Окей. Хорошо. Они молчат. Шлатт набирает пару ничего не значащих слов на клавиатуре. Он даже не помнит, какой сценарий он пишет.  — Мне кажется, сейчас ты уже должен слышать, как бьется мое сердце. — Вилбур дышит нервно и тяжело, и улыбка у него кривая, но такая настоящая, что не удержать в руках — стечет, сбежит, сольется, — Оно… — он шумно выдыхает, — очень громко бьется. Шлатт кладет руки на стол, пытаясь побороть зубастую улыбку и щемящую боль в груди.  — Но я не слышу.  — Ничего. — бормочет Вилбур, — Я думаю… ещё услышишь. Шлатт смотрит ему в глаза.  — На английском тяжелее, да? — понимающе спрашивает он. И Вилбур улыбается смущённо, опуская взгляд в стол.  — Ага. Вилбур начинает учить испанский.