По велению сердца

      По залу разносится классическая музыка, прерываемая скрипом танцевальных чешек о паркет. Идёт прогон вальса для очередного соревнования. Кисаки безупречно ведёт свою партнёршу, с точностью до секунды попадая в ритм, чисто двигается, выставляет акценты руками, головой, даже улыбается так, как учили — широко и фальшиво. В жизни он никогда бы так не растянул своих губ. Затылок уже начинает неметь от постоянно напряжённых мимических мышц. Музыка стихает, танцоры замирают в идеальных позах, тяжело дыша. Тренер важно кивает, одобрительно хлопая в ладони, и приводит их пару в пример остальным. Милая Хината забавно смущается и шутливо кланяется товарищам по искусству, смеётся, довольная проделанной работой. А Кисаки пытается держать лицо хотя бы в нейтральном выражении. Некоторые парни и девушки презрительно хмыкают и показательно отворачиваются, обращая свое «драгоценное» внимание на Тачибану.       — «Великий гений» в очередной раз отличился и считает, что компания обычных смертных не для него. Да что там, даже вскользь брошенный взгляд в сторону убогих принижает его достоинство, — шушукаются по углам.       Кисаки слышит. Слышит как зависть, так и искреннее восхищение в безликих голосах. Но ему на них кристаллически плевать — в голове крутится лишь одна мысль: «Не то, не то, не то…» Он с горькой усмешкой в который раз задаётся вопросами: «Неужели никто не замечает, что мои движения чисто механические? Никто не видит фальш?» Кисаки удерживает себя от жеста слабости — провести рукой по лицу, зарыться в волосы, сгорбиться. Он с трудом дожидается окончания занятия, слушая уже осточертевшие хвалебные дифирамбы от учителей, и как можно более быстрым шагом покидает зал. Ему все надоело. Хочется в горячий душ и спать.

***

      «Кисаки Тетта — один из самых талантливых танцоров своего поколения, завоевавший со своей партнершей, Тачибаной Хинатой, множество наград сверкающего паркета. Из остальных юношей он выделяется неповторимой харизмой и силой характера, которые видно даже с трибун зрительного зала. Кисаки мастерски находит выход из щекотливых ситуаций, которые с незавидной регулярностью случаются на площадке, что подтверждает его профессионализм. Он и Тачибана дарят залу неповторимую энергетику, как только выходят на паркет, сливаясь с музыкой.» — зачитывает в слух Хината, морща носик.       — Да ты очень популярен, друг. Про меня тут всего пара строчек, — возмущённо тянет девушка, облокачиваясь спиной о плечо Кисаки. Парень на это только фыркает.       Они сидят на их любимой скамейке под раскидистым кленом. Напротив учебные залы, из которых размытыми отзвукам доносится учебная мелодия для малышей — они тоже готовятся к своим соревнованиям. Сейчас у Кисаки и Хинаты законный полуторачасовой перерыв между прогонами, поэтому они могут себе позволить по стаканчику кофе и немного побездельничать. Тем более погода шепчет: хоть и наступила полноценная осень, было тепло, даже душно.       Спустя несколько минут молчания, Кисаки продолжает начатый девушкой разговор.       — Судьи и зрители непроходимые еб… тупицы, — в последний момент смягчает ругательство Тетта, сжимая челюсти. Все-таки рядом девушка.       Хината смеривает парня пристальным взглядом, улавливая начало ругательства, но одобрительно кивает и переводит глаза на крону, когда парень исправляется. Девушка задумчиво потягивает свой напиток и медленно проговаривает:       — Ты же, как привязанный, сидишь все время у станка. До самой поздней ночи, порой, отрабатываешь движения, доводишь их до идеала. Ты на автомате танцуешь программу, мне и стараться особо не надо, чтобы выучить её. Ты превосходно ведёшь, Кисаки…       Тетта лишь вздыхает, продолжая в пол уха слушать умозаключения девушки. Он не может её винить в том, что она не понимает его мыслей. У Хинаты другое представление о танцах, о мире, да даже об облаках. У неё все проще, светлее, а облака похожи на милых зверушек, а не на огромные айсберги. Тачибана милая девушка, мечта любого парня, но… Переубедить Кисаки у неё никогда не получится. Слишком уж разные у них взгляды на жизнь. Поэтому Тетта смиренно ждёт окончания её монолога, чтобы поставить точку в этом бессмысленном споре.       — Эй! Ты слушаешь меня вообще? — возмущается девушка и легонько бьёт Кисаки по плечу. На этот детский жест он лишь улыбается.       — Да, Хината, я тебя слушаю. Но ответ мой каким был, таким и остался. Танец должен быть нечто большим, чем просто набором слаженных движений, — произносит парень, допивая свой мятный раф и кидая стаканчик в стоящую неподалёку урну. Попадает.       — Страйк! — смеётся Хината и кидает уже свой стаканчик. Промахивается.       — Если мне не изменяет память, то «Страйк» — это из боулинга, — насмешливо уточняет парень, поднимаясь с лавочки. Подходит к недолетевшему стаканчику и выбрасывает его под гневное сопение за спиной.       — Ну и что? Пошли уже. Скоро второй прогон начнётся. Будет неловко, если «безупречный» Кисаки и его не менее безупречная партнёрша опоздают, — говорит Хината, собирая вещи, и направляется в сторону входа в академию.       Кисаки, взяв свой рюкзак, идет следом, но слышит вибрацию телефона и останавливается. Во время тренировок ему может отправлять сообщения лишь один человек. Поэтому, он как можно быстрее старается достать смартфон из недр бездонного рюкзака. Он закопан где-то в тренировочных вещах, поэтому найти его сейчас — задача не из лёгких. Спустя несколько минут поисков, Тетта все же достаёт искомую вещь и быстро снимает блокировку, читая пришедшие сообщения. Губы растягиваются в искренней улыбке и Кисаки счастливо выдыхает, убирая телефон обратно. Впереди, у входа в академию, его дожидается Хината, которая уже действительно обеспокоена их возможным опозданием, поэтому, сложив руки рупором что-то ему кричит.       — Уже иду, Хина! — отвечает Кисаки и бежит к девушке.       Сообщения подняли его настроение выше самого высокого небоскрёба Токио. Даже предстоящая тренировка не сможет омрачить его.       «Вечером», — крутиться в голове, пока он отрабатывает очередное па. «Вечером», — думает он, пока наставник объявляет окончание тренировки. «Вечером мы увидимся», — прокручивает он в мыслях, пока бежит домой, даже не попрощавшись как следует с Хинатой.

***

      — Повтори, — произносит высокий парень, сидящий за барной стойкой. Бармен косится на него, но работу выполняет — стакан снова полон крепким неразбавленным сочу. Ханма выпивает алкоголь залпом даже не поморщившись. В голове приятный штиль.       Он поворачивается спиной к бару и без особого интереса рассматривает, выученную вдоль и поперёк обстановку. Вот очередная молоденькая девочка пытается склеить «папика» местного разлива, какие-то левые убуханные в хламину мужики дерутся за последнюю бутылку, вышибала выкидывает их на улицу, но не разнимает — всем похуй. Ханма лениво скользит взглядом с лица на лицо, пытается найти что-то интересное в их выражении, но как обычно не находит. Скучно. Он запрокидывает голову вверх и от нечего делать разглядывает обшарпанный потолок, вздыхает и снова поворачивается лицом к бармену, прося повторить. На него в очередной раз кидают косой взгляд, но заказ выполняют. Ханма усмехается, отсалютовав бармену стаканом — чтобы упиться в хлам, ему нужно как минимум десять таких. Он выпил только пять.       — Одному пить и правда стало тоскливо… Какого хуя он вообще сегодня не пришёл? — бормочет про себя, поигрывая стаканом. — Да похуй, до этого пил один и сейчас буду.       Шуджи делает глоток, замирает и, оскалившись, с силой ставит стекло на стойку. Длинно выдыхает и трёт переносицу, укладывая руку на лоб. Он достаёт телефон и отправляет ещё одно сообщение своему другу, который не выходил в сеть с сегодняшнего утра. За прошедшее время Ханма написал ему семь раз. В их недоотношениях — это дохуя, и можно расценивать, как признак высшей степени беспокойства.       Прошло достаточно много лет с их знакомства, но Шуджи только несколько месяцев назад, наконец, признал для самого себя, что этот человек ему по-своему дорог, хоть и нормально разговаривать с ним он может только тогда, когда они оба ужратые.       Кен Рюгуджи с тупым, по нескромному мнению Ханмы, прозвищем Доракен был интересен своей полной противоположностью ему, Шуджи. Они, как два антипода, которые никогда не должны были встретиться из-за разного образа жизни, но похоже где-то в ебучей вселенной произошёл сбой. В один не менее ужасный вечер у Ханмы кончились сигареты. Он, как обычно, пошел в ближайшую к своему дому табачку, но никак не ожидал встретить по пути полулысого парня с татухой на весь висок, который с заядлым упорством пытался объяснить дорожному знаку, что ему нужно пройти вперёд. Ханма так бы и прошел мимо, если бы парень не окликнул его с просьбой помочь.       Как выяснилось чуть позже за стаканом в ближайшем баре, который теперь играет роль места их регулярных встречь по вечерам четверга, Доракен проиграл своим ебанутым, по его же словам, друзьям в карты и в качестве наказания они не придумали ничего лучше того представления, невольным участником которого стал Ханма. Рюгуджи должен был стоять и базарить со знаком до тех пор, пока мимо не пройдет человек, у которого он должен был попросить помощи. Задания придумывать друзья Доракена не умеют, как понял Шуджи.

///

      — Почему ты не отказался? Это же ебантизм. По той дороге почти никто не ходит поздно вечером. А если бы мне сиги были бы не нужны, ты бы там до утра торчал, что ли? — смеясь, спросил Ханма тогда.       — В том-то и дело, блять, что торчать не торчал бы, но вот ящик вискаря покупать мне для них как-то не очень хотелось, — угрюмо пробасил Доракен. — Тем более они там за поворотом стояли и снимали, контролеры хуевы. Завтра проснусь знаменитым.       — Так почему ты меня в бар потащил, а не их? — удивленно спросил Ханма, издевательски улыбаясь.       — Да я сегодня лучше с незнакомцем нажрусь, чем с такими друзьями. Задолбали за вечер.       — Обиженка, — хихикнул Шуджи.       — Завались, — грубо бросил Доракен.       Воцарилась тишина, прерываемая стуком льда о стенки стакана. Ханма искоса смотрел на этого странного парня и видел такого же заебавшегося жить эту жизнь человека. Синяки под глазами красноречиво орали о бессонных ночах, а тяжелые вздохи говорили об общей усталости. Тогда Шуджи усмехнулся про себя и подумал, что они могли бы дружить, если бы ему это было интересно.       — Как тебя зовут? Выпили уже три стакана, а имен так и не узнали, — вдруг с усмешкой интересуется полулысый.       Ханма выныривает из своих мыслей и чуть распахивает глаза в удивлении. Он не собирался нормально знакомиться с этим парнем. Такие посиделки обычно никогда не повторяются вновь, так что кто такой этот его новоявленный собутыльник ему было не особо интересно.       — Ты чего молчишь? Оглох? Я вопрос тебе задал, — раздраженно спрашивает парень, разворачиваясь к нему лицом.       Ханма забавляется с его негодующего выражения и неожиданно для себя улавливает вспыхнувшие вдруг искорки интереса к этому человеку. Продолжая по-лисьему улыбаться, беся этим парня напротив, он решает, что это знакомство в конце концов может быть интересным и называет свое имя, протягивая руку.       — Ханма Шуджи.       — Кен Рюгуджи, — тянет руку в ответ парень, меняя выражение лица на более доброжелательное — но называй меня Доракен.       Ханма пожимает чужую ладонь и выдает особо не думая:       — Дурацкое прозвище…       — Че вякнул?! — пальцы Доракена сжимаются крепче, а губы растягиваются в оскале. Ханма лыбится. Доставать этого парня и правда весело.

///

      Так и зародились их совместные посиделки в этом баре. Почему-то строго по четвергам. Они никогда не сговаривались, но неизменно приходили примерно в одно и тоже время. Сначала молчали, потом начали перебрасываться нейтральными фразами, потом собачились, когда пытались нормально поговорить, пока в один прекрасный вечер не ужрались в хлам и не провели за базаром о жизни часа три. Обоих все устроило, поэтому, обменявшись контактами, они продолжили встречи, предупреждая друг друга короткими сообщениями, если кто-то не мог прийти. Пить в одиночку стало тоскливо для обоих.       Но сейчас Ханма не имеет ни малейшего понятия, где носит Доракена. Шуджи отправляет последнее восьмое сообщение, оставляет бармену деньги и выходит из заведения. В лицо бьёт духотой после долгого сидения под кондиционером. Слишком жарко. Ханма вдыхает тёплый спертый воздух и прикрывает глаза. Он уже отвык беспокоится за кого бы то ни было. И это чувство ощущается, хоть и притупленно, но до крайности неприятно. Шуджи шарит по карманам и достаёт сигареты с вишневой кнопкой. Доракен с усмешкой называет их бабскими, но Ханме похуй, ему нравится. Скурив до фильтра и промахнувшись мимо урны бычком, идёт в сторону дома. День и так прошёл сегодня просто отвратительно, так ещё и вечер оказался в полной жопе. В квартире, толком не раздевшись, Ханма валится на кровать и закрывает глаза в надежде быстро уснуть. Но когда его желания исполнялись? Он засыпает лишь под утро, выев себе весь мозг пустыми мыслями и некоторой долей переживаний. Шуджи, как не порывался, так и не позвонил Доракену. Рюгуджи на сообщения так и не ответил.

***

      Кисаки возвращается домой с лёгкой улыбкой на губах. Такое выражение лица имеет привилегию наблюдать только Хина и то «по праздникам». Но он не может себя сдержать. Сейчас Тетта один из самых счастливых людей на земле, похоронивший под этим чувством весь пиздец, что творится в его жизни. Иногда Кисаки может позволить себе побыть обычным. Не гением танца, и не супер способным отличником, который все схватывает налету, хотя он пашет, как последняя псина ради этого «на лету». Просто парнем, без огромных плит обязательств, давящих на плечи. Свободным. И пусть эта свобода всего лишь иллюзия, пусть завтра реальность окатит его ледяной водой, пусть. В данный момент Кисаки не имел ни малейшего желания об этом думать. Он провел замечательный вечер с самым дорогим для него человеком и не намерен портить его послевкусие.       Дома темно и тихо. Отец пропадает на очередной супер важной деловой встрече. «Отлично» — проносится мысль. Кисаки раздевается как можно тише, чтобы не привлекать внимания горничных, и бесшумной тенью скользит к себе в комнату. Щелчок замка и можно выдохнуть. Парень включает настольную лампу и падает на кровать, открывая контакты. Набирает номер.       — Але, мам? Все хорошо, я дома. А ты как? Добралась до отеля? — с теплотой интересуется Кисаки. Женщина что-то взволнованно и энергично отвечает. По комнате разносится смех:       — Будь в следующий раз внимательнее, ладно? Я все ещё помню, как ты улетела на остров Киото, а не в Америку.       Возбужденный голос, звучащий из динамика, вдруг меняется на обеспокоенный. Кисаки чуть хмуриться и кидает взгляд на дверь.       — Всё в порядке, мам. Отца нет дома уже пятый день. Он не появится и на следующей неделе… Не волнуйся, сама же все знаешь. Мы бы не смогли встретиться сегодня, если бы точно все не просчитали… — вздыхает, слушая причитания женщины — Успокойся, пожалуйста, мам. Со мной все будет хорошо, не в первый раз так делаем. Отец ничего не узнает.       Из динамика начинают доносится всхлипы. Кисаки закрывает глаза и трёт переносицу. Слышать как плачет мать — больно. Но он сильный. Ему нужно её успокоить. Тетта вздыхает глубоко и слегка преувеличенно бодрым голосом перебивает поток извинений.       — Мам. Мама, мы провели замечательный вечер, а ты сырость разводишь. Я позвонил тебе, чтобы ещё раз услышать твой голос и убедиться, что с тобой все в порядке. Ничего страшного не случилось, и не случится. Мы сможем увидеться ещё раз всего через неделю. Перестань плакать. Пожалуйста… — последняя просьба на выдохе.       Женщина на том конце потихоньку успокаивается и даже пытается посмеяться, приободрить сына. Слышать это ещё больнее, чем всхлипы. Кисаки кажется, что ему в глотку вливают раскаленный металл. Глаза жжёт слезами, но он пока держится. Мать не должна понять, что ему плохо, не сейчас.       — Ну все, сынок, мне пора собираться, рейс через пять часов. Не грусти милый, все наладится. Хорошо кушай и спи, ладно? Ох, опять я разболталась, ну все отключаюсь. Люблю тебя.        Из динамика послышались гудки. Кисаки медленно отнял телефон от уха, невидяще смотря в потолок. Хоть он каждый раз и уверял мать в том, что все будет хорошо, самому ему так не казалось уже очень давно. Но именно в этот раз прощаться почему-то было невыносимее всего. Горячие слезы покатились как-то неожиданно. Нестерпимо захотелось перезвонить и сказать всего одно слово «останься». Поймав себя на этой мысли, Кисаки горько усмехнулся и одним широким движением стёр с лица солёные дорожки. Время вышло, нужно снова становится идеальным сыном, танцором, студентом. Добровольно надеть на шею петлю и улыбаться дежурной улыбкой, пока верёвка медленно душит. Ничего, за восемь лет он уже успел привыкнуть.        Засыпает Кисаки только под утро, в последний момент вспоминая, что так и не успел сказать матери ответное «люблю». Он думает, что обязательно скажет это через неделю, когда они снова встретятся, но только уже «официально» и проведут вместе целый день, а не только вечер.       На следующий день.       Кисаки спокойно завтракает в одиночестве, фоном включив новости по телевизору, чтобы не было ощущения давящей тишины. Он не заостряет внимание на словах корреспондента, обдумывая ближайшие планы на день, составляя список дел. На экране мелькает картинка очередного крушения самолёта, до которой Кисаки нет дела. Пока он не слышит начало номера упавшего рейса. Кисаки замирает так и не дойдя до раковины, силясь разглядеть цифры, крупным планом выведенные на экран. Читает номер. В ушах звенит то-ли от шока, то-ли из-за разбившийся в дребезги посуды.       — Как нам сообщают наши корреспонденты, по предварительным данным выживших нет. А сейчас мы переместимся…       — Нет, нет… Этого не может быть. Я мог неправильно запомнить номер. Точно, я просто неправильно запомнил цифры, — шепчет, тупо глядя на осколки. — Нужно проверить.       Кисаки бежит к себе за телефоном, по пути сбивая обеспокоенную горничную, спотыкаясь о ковёр в прихожей, чуть не разбивает нос, зацепившись за ступеньку. Залетает в комнату, судорожно хватает смартфон и пытается разблокировать его. Получается с третьего раза. В поисках той самой фотографии, на которой счастливо улыбающаяся женщина держит билеты, взгляд Кисаки цепляется за сообщение, пришедшее с телефона матери на его основной номер. Он тяжело, поверхностно дышит и нажимает на уведомление, зажмурившись. Тетте кажется, что его сердце сейчас захлебнется собственной кровью.

«Мой любимый, дорогой сынок. Похоже мы не сможем встретиться на следующей неделе. Твоя невезучая мама снова попала в неприятности… Прости меня за то, что ничего не смогла сделать восемь лет назад. Прости за все. Живи так, как хочешь только ты. Хватит терпеть, у тебя теперь не будет оков. Расправь свои крылья на встречу свободе. Я знаю, ты все сможешь. Хорошо спи и побольше кушай. Я люблю тебя, мой драгоценный сыночек. Не грусти… »

      Телефон высказывает из ослабевших рук. Кисаки падает на колени рядом, кричит, скрывая голос. Сжимается, горбится, вцепляется в волосы, воет на одной жалкой ноте. Испуганные горничные подбегают к нему, кружат вокруг, не зная что делать и как помочь. Кисаки пытается не давится всхлипами подступающей истерики и выгоняет всех прочь. Голова пульсирует тупой болью, зрение плывёт, а руки трясутся как у последнего алкоголика. Он зажимает рот рукой, закусывая ребро ладони, глушит вновь подступающий вой. Никто посторонний не должен видеть его слабость. По слабым местам удары получать больнее всего. Этот урок он усвоил ещё в далёком детстве и не намерен повторять своих прошлых ошибок. На языке привкус металла — прокусил ладонь. Но это хорошо, боль немного приводит в чувства.       — По новостям сообщили только о предварительных данных, значит выжившие все ещё могут быть, и мама… Мама среди них тоже может быть, — бормочет Кисаки, ходя по комнате из угла в угол.       Обычно легко выстраиваемые логические цепочки сейчас никак не хотят вставать в стройную линию фактов. Мозг отказывается анализировать информацию и думать, желая скатиться в истерическое забытие. Спустя какое-то время Кисаки наконец приходит к выводу, что без того человека не получится узнать абсолютно ничего. Тетта вытаскивает из-под стола разбитый телефон, с бог знает как работающим дисплеем, и набирает ненавистный номер. Спустя тридцать секунд трубку все же снимают.       — Здравствуйте, Отец.

***

      Ханма просыпается далеко не потому, что он выспался и даже не по будильнику. Он распахивает глаза из-за ебучих сообщений от Доракена, звук уведомлений которых — это петушиные крики. Шуджи, волнуясь, не стал ставить телефон на беззвучный, чтобы не пропустить, когда Рюгуджи соизволит написать ему. И он искренне был бы рад, что друг все-таки в порядке часа четыре назад, когда он беспокойно вертелся в кровати. Но не сейчас. Сейчас Ханма хотел убивать.       Не переставая тереть слезившиеся глаза, Шуджи пытался понять расплывающийся текст. Получалось так себе. Только спустя пять минут он смог проморгаться и прочитать, что же такого случилось с Доракеном, что тот не выходил на связь аж целые сутки.       Не прочитанные сообщения       — Ханма написал целых восемь сообщений. Ахуеть, когда конца света ждать?       — А говорил, что и пальцем не пошевелишь, даже когда меня у тебя на глазах собаки драть будут.       — А ты точно тот Ханма Шуджи, которого я знаю? Мой друг продаст меня на органы, не моргнув и глазом, а тут целых восемь сообщений. Кто ты такой?        Закончив читать, Ханма нахмурился. Если Доракен шутит такие шутки, то это вовсе не Доракен. Иногда Шуджи кажется, что Рюгуджи изначально родился мудрым, спокойным дедом или монахом, учитывая его избирательную терпимость. Поэтому он пишет: «Я не имею ни малейшего желания разговаривать с тобой, Сано, не с утра. Просто напиши что с Доракеном». Когда Манджиро делал так, как его просили? Вместо сообщения поступает звонок, который Шуджи принимает чисто на автомате. Замечает он это слишком поздно, громко цокнув. Разговоры с Майки никогда не заканчивались чем-то хорошим.       — Привет, Ханма, как спалось? — из динамиков звучит отвратительно бодрый и высокий голос Майки.       Шуджи хмурится, снова протирая глаза. Он вообще ничего не соображает. Почему у Сано такой голос? Чтобы нормально функционировать, ему нужен чай, желательно самый крепкий, но встать с кровати кажется непосильной задачей.       — Блять, Сано, если вы с твоим дебилом карманным решили меня таким образом наебать, то поздравляю, наеб удался. Можно вы поржете уже без меня? — зевая, спрашивает Ханма. — Или мне обязательно нужно присутствовать?       Шуджи резко отнимает телефон от уха. Динамик разрывается от какого-то скрежета, шуршания ткани, а после слышится сдавленное ойаканье. Ханма злобно усмехается — Доракен отобрал телефон у Майки.       — Это не наебка. Мы просто расхуячили телефоны вчера вечером, а по ночам салоны сотовой связи не работают, — звучит наконец грубый голос Доракена. — Я поэтому и не связался с тобой, извини.       — Проехали. Что произошло? Объяснишь хоть? — в который раз зевает Ханма, все же сползая с кровати, хрустя суставами. Без крепкого чая он сегодняшний день не вывезет.       — С тобой все ясно. Заваривай свой чай и просто слушай меня. Всё равно ничего умного сейчас не скажешь, — Ханма благодарно мычит.       — В общем дело было так: мы с Майки возвращались с нашей групповой репетиции мимо оврага со складами, как раз хотели уже расходиться — я в бар, к тебе, а он по своим делам. Никого подозрительного поблизости не было, но стоило мне отойти буквально на двести метров, как я услышал рев двигате —       Доракена перебивает Майки.       — Ты рассказываешь истории, как мой дед. Составь ему как-нибудь компанию за разгадыванием судоку, ладно? Короче, ко мне подъезжают какие-то обмудки на байках и начинают затирать про то, что «Токийская свастика» говно собачье и что какие-то там «Мебиусы» нас уделают на предстоящем батле. Ну мне за словом в карман лезть никогда не надо было, расставил все точки над i. А эти ахуевшие арматуру достали, я —       — Стоп, стоп, стоп. Подожди. Сколько их было? — спрашивает Ханма, который уже успел заварить отнюдь не дешёвый чай и выпить полкружки. Мозг начал функционировать. — И да, Доракен, я тебе никогда не говорил, но ты действительно рассказываешь истории как дед, впервые соглашусь с Сано.       В ответ из динамиков звучит заливистый смех и «Слышал Кенчик? Даже Ханма со мной согласился!». Разговор прерывается возней, в течение которой Шуджи с пофигистичным выражением лица допивает свой чай и задумывается о завтраке.       — Так, все, я отвоевал телефон у Доракена. Продолжаем. Не знаю сколько их там было, но точно больше десяти. Набросились на меня всем скопом, как шавки последние. Я их раскидал по-быстрому, они даже не поняли походу ничего, валялись потом и ловили дзен. Под конец прибегает Доракен, и, представляешь, спотыкаясь об арматуру, летит в овраг. Ну, вообщем, и все. Сейчас мы уже дома, но у Доракена трещина в больше-какой-то там кости. Он сейчас в гипсе и пытается ебнуть меня костылем, — тараторит Майки. Снова слышен грохот, неразборчивые крики, а в конце победное Доракена: «Попал».       Тем временем Ханма уже успел пожарить себе омлет, а рисоварка успела пропиликать о готовности риса. Шуджи зажимает телефон плечом и выставляет свой нехитрый завтрак на стол. Наливает себе ещё одну кружку чая.       — Сано жив? — интересуется он, фактически, из вежливости. Ему вообщем-то все равно на состояние Майки. — Как ты умудрился заработать трещину в большеберцовой кости? Она одна из самый прочных в организме, — уже с большим интересом спрашивает Ханма, кладя в рот ложку.       — Такие, как Майки так просто не умирают, — на заднем фоне слышится возмущённое сопение Сано. Шуджи ухмыляется вновь. — А ты завали своего медика и не разговаривай непонятными словами, ты отчислился ещё полгода назад.       — Это не помешало мне сдать экзамен на медбрата, причём на отлично. Ну так что? Как ты получил трещину? — во второй раз спрашивает Ханма, перекладывая телефон на другое плечо. Он почти доел свой завтрак.       — А я знаю? Споткнулся, упал, покатился вниз по оврагу. Когда пришёл в себя и попытался встать на ноги, чуть не ебнулся снова. Там Майки спустился, поржал. Потом, когда понял, что я нормально идти не могу из-за боли, струхнул и вызвал скорую. В приёмке мне наложили гипс и отправили домой. Вот и все, — отрапортовал Доракен.       — Да, Кен Рюгуджи, ты беспросветный лох, — посмеивается Ханма, моя посуду. — Гипс-то, когда снимать?       — Врач сказал, что трещина небольшая и заживёт довольно быстро, поэтому велел прийти на рентген через две недели. Если все в порядке будет, то —       — Да, да, я знаю, можешь дальше не продолжать. Что с батлом делать будешь? Вашей команде будет достаточно сложно за это время переделать танец, — вздыхает Ханма. Эти два идиота его утомили.       — Как что? Танцевать пойдет, гипс-то уже снимут, — просто отвечат Майки, вклиниваясь в разговор. Шуджи хочет вдарить по лицу сначала Сано, а потом себе.       — Сано Манджиро, официально заявляю, что ты редкостный долбоеб. А если ты заявишь Доракена в батл, то ногу я сломаю уже тебе, — раздражённо высказывает он, выходя на балкон покурить.       — Неужели наш похуист волнуется? Кенчик, ты только глянь.       — Во-первых, я не ваш, и общаюсь только с Доракеном, во-вторых, у меня есть среднее медицинское образование и, как бы ты там не думал, оно не для галочки и, в-третьих, пошёл на хуй, — Ханма сбрасывает звонок. Он уже говорил, что не один разговор с Сано не заканчивается хорошо? Теперь вы в этом убедились.       Шуджи курит, смотря на давно проснувшийся город. Тоскливо, даже солнце сегодня не вышло. Он кидает взгляд на телефон, разрывающийся от сообщений — наверняка Сано никак не угомонится, написывая ему от имени Доракена. Номер самого Манджиро он ещё давно бросил в ЧС. Ханма длинно раздражённо выдыхает и зарывается в волосы. Если Сано попросит, Рюгуджи для него и с перебитыми в полнейшее мясо ногами станцует, Шуджи знает.       — Придётся прийти и проконтролировать… — проговаривает он, туша скуренную сигарету о пепельницу. — Как раз верну один из долгов Доракену.       Хлопает балконная дверь, ветер разносит по улице последние клубы табачного дыма.

***

      Кисаки идёт по моргу, куда привезли все тела погибших в авиакатастрофе. Он один, без отца, потому что даже самые быстрые самолёты не смогут долететь из США до Японии меньше чем за десять часов. Сегодня здесь необычайно многолюдно. У всех на лицах застыли гримасы скорби и боли. Из переполненных прозекторских доносятся душераздирающие крики и стоны. Все собравшиеся здесь — люди, кто не нашёл имена своих близких в крошечном списке выживших. Кисаки оказался одним из них. Ему кажется, что все это происходит не с ним, что это не он идёт на опознание тел, которые предположительно занимали один ряд с его матерью в салоне самолёта. Он хочет в двадцатый раз проверить список выживших и наконец отыскать затерявшееся там имя Кисаки Шинджу. Имя своей матери.       Его заводят в помещение. Там уже стоит пара семей, оплакивая свои потери. Кисаки не хочет здесь находиться, не хочет видеть чужое горе и не хочет испытывать своего. Он все ещё надеется никого не узнать и спустя какое-то время примчатся в больницу к вызваленной из-под завалов живой матери.       — Молодой человек, прошу, проходите, пожалуйста, вперёд, — Кисаки выныривает из своих мыслей и пусто смотрит на врача. — «Что он сказал?..»       — Пройдите вперёд, пожалуйста, — повторяет патологоанатом.       Он делает два шага и останавливается перед тремя накрытыми телами. В нос бьёт нестерпимый запах паленой плоти. Кисаки очень хочет выйти и как следует проблеваться. И так раза три подряд.       Когда для него открывают первое тело, прося осмотреть, он не чувствует ничего. Мыслей нет, разум девственно чист. Наверно, впервые за долгие годы. Тетта безучастно осматривает тело и отрешенно качает головой. Не она. Где-то глубоко, за спасительной безэмоциональностью, за толстым слоем льда замороженных эмоций бьётся в конвульсиях надежда. Смерть готовится наступить ей на глотку и загасить навсегда.       Его подводят ко второму телу. Кисаки заметно вздрагивает, замечая на незакрытом тканью обугленном большом пальце кольцо с небольшим круглым камнем. Сердце пропускает удар и начинает биться в удвоенном ритме. Мир снова приобретает звуки и краски, а время ускоряется. Лёд, сдерживающий эмоции, стремительно трескается, грозясь проглотить Кисаки лавиной истерики. Она носила кольцо так, потому что не любила цепочки. Это был подарок Кисаки с первых заработанных денег, и он не угадал с размером. Дрожащей рукой он тянется к ткани и откидывает её в сторону. Кисть, такая же чёрная, выглядит явно женской. Кисаки не хватает воздуха, он начинает задыхаться.       — Может вам следует выйти? Вы можете вернуться, когда немного придёте в себя, — сочувсвенно произносит врач, встав рядом, на случай, если парень потеряет сознание.       — Если… — Кисаки прерывается и сглатывает. Горло дерёт от недостатка влаги. — Если я уйду сейчас, то больше не вернусь, — выговаривает, схватившись за железную каталку, а затем решительно бросает:       — Открывайте.       Он видит чудом сохранившийся кусок, когда-то персиковой ткани — такого цвета была мамина любимая толстовка. Видит обгоревшие лоскуты синих джинс и розовые кроссовки. Ему страшно поднять взгляд на лицо. Тошнота накатывает с новой силой.       — Не бойтесь посмотреть на лицо. Оно хорошо сохранилось, почти не обожженное. Клянусь вам, — говорит врач. Кисаки хотел бы его не слышать.       Он закрывает глаза, рвано выдыхая, и резко распахивает их, всматриваясь в черты лица. В эту самую секунду, в этой самой прозекторской насквозь пропавшей горелой плотью, какая-то часть Кисаки умирает навсегда.       — Мама… — он не замечает, как горячие слезы начинают катиться из глаз, капая на грязно-персиковую ткань. — Мама… — зовёт он ещё раз, будто она сможет его услышать. Врач оказался прав — лицо огонь почти не тронул и даже с ожогами его можно было назвать красивым. От этого становилось только хуже.       Кисаки тянет руку, чтобы коснутся щеки, почувствовать тепло, но её перехватывает врач. Тетта непонимающе поворачивает голову, вглядывается в качающего головой доктора. И только сейчас в полной мере осознает, где он находится. Понимает, что его мама… мертва.       Он вырывает руку и бежит прочь, оставляя позади персиковую ткань, розовые кроссовки и кольцо с жемчужиной, носимое на большом пальце. Он бежит на выход из этого ада, не разбирая дороги, сшибая с ног других людей, не слушая причитаний. Ему нужен чистый воздух, не пропахший гарью и паленым мясом.       Выбежав из морга, Кисаки падает на колени перед первой же урной. Его выворачивает наизнанку, и он позволяет себе вой. Тетта, заливается слезами, воет, сгибаясь, скребет ногтями асфальт. Бесконечно спрашивает «почему» и не слышит ответа. Платина эмоций, сдерживаемых с самого утра, наконец прорывается, накрывая Кисаки с головой. Он захлебывается воздухом и тонет во тьме подступающего нервного срыва. Агент, приставленный отцом для улаживания юридических вопросов, подбегает и пытается привести его в чувства. Кисаки на него глубоко похуй. Сегодня он стал сиротой при живом отце. Сегодня он потерял самого дорогого человека в своей жизни. Сегодня умерла его мать. Сегодня он имеет право на слезы и может быть слабым.       Потом, когда начнутся похороны, Кисаки будет сильным. Он не проронит больше не одного всхлипа, позволив только слезам тихо катиться по щекам. Он стойко перенесёт двухдневную церемонию похорон, все слова соболезнований, застолья и кремацию, чтобы потом обессиленным упасть на кровать, прижимая к себе единственную уцелевшую в авиакатастрофе вещь — закоптившееся кольцо с жемчужиной по середине — и провалиться в глубокий сон в надежде больше не проснуться никогда.

***

      Две недели спустя.       На улице беснуется ветер, норовя залезть под одежду и заморозить людей к чертям собачьим. Кисаки возвращается в наверняка пустующий дом после вечерней тренировки. На часах около девяти и уже достаточно темно. Уличные фонари освещают пространство вокруг противным жёлтым светом. Тетта очень устал после промежуточного экзамена в экономическом институте, усиленной, по его же просьбе тренировки, после которой Хината буквально валилась с ног и просила о пощаде, так ещё и с одеждой промахнулся, выбрав продуваемую всеми ветрами джинсовку. Обычным маршрутом добираться до дома нужно было ещё двадцать минут, а если срезать через овраг и заброшенные склады, то десять. В этой ситуации выбор очевиден.       Прошло ровно две недели со смерти матери, но ничего такого сверхъестественного не случилось. Мир остался стоять, а люди в нем жить. Первое время после похорон Кисаки не мог слышать классическую музыку и танцевать проклятые вальсы вообще, ни в какую. Все нутро поднималось против и его тянуло блевать. В академии ему дали бессрочное освобождение с правом вернуться тогда, когда он пожелает и сразу же начать работать. Кисаки воспользовался этим правом, взяв перерыв всего на две недели. Все это время он провел за переговорами с отцом, который выдвинул ему несколько условий, при выполнении которых он устроит нормальное погребение для праха его матери. Ничего другого Тетта от него и не ожидал.       Первое из них — вернутся в академию и продолжить карьеру, ведь на него возложены огромные надежды. Кисаки на них чихать хотел, если честно. Второе — не брать академический отпуск в институте. Третье — не показывать СМИ какие на самом деле отношения царят в их недо семье. Последние два пункта не вызывали вопросов и были легко выполнимы, но вот возвращение в академию для Кисаки не представлялось возможным. Именно по поводу этого пункта он ругался с отцом все эти две недели несколько раз получив удары тяжелой рукой. Так и не придя к консенсусу с родителем, выслушав тонну угроз, Тетта решил плюнуть и делать так, как сказали. На тот момент у него не было никаких моральных сил что-либо доказывать и идти радикально против. В конце концов на другой чаше весов стояло нормальное погребения матери.       На первый взгляд, да и на второй тоже, невозможно было сказать, что Тетта потерял мать. Даже посторонние люди были удивлены его безучастностью и спокойствием. Дни первой недели слились в один унылый серый поток. Кисаки не помнил их вообще — ни что он делал, ни что он ел, ни сколько он спал. Хината, когда приходила в гости, как не старалась, не могла вывести его на эмоции. Каждый раз натыкаясь на пустой взгляд и безразличие, девушка уходила от него в слезах. Ему было немного стыдно за это. Танцевать сам, от души, со всей страстью он тоже больше не мог. Что-то в нем потухло и ни одна музыка не могла это «что-то» зажечь обратно.       На второй неделе он начал понемногу приходить в себя, чем привёл Тачибану в неописуемый восторг. В тот день он смог улыбнуться краешком губ, оценив шутку девушки. Та, заметив это, снова расплакалась, но только уже от счастья, кинувшись обниматься. Способность чувствовать эмоции начала постепенно возвращаться, боль от потери немного уменьшилась, и Кисаки пытался запечатать её как можно глубже в своём сознании. Он наконец вспомнил о предсмертном сообщении матери и начал стараться воплощать её заветы, по-немногу учась снова жить без частички своей души.       Кольцо, вынув испорченный жемчуг, он переплавил и теперь всегда носил на большом пальце левой руки, как носила мать. Золотой ободок придавал сил двигаться дальше и помогал потихоньку, с каждым оборотом вокруг пальца, отпускать горечь тоски. Эту привычку Кисаки приобрел совсем недавно, но она служила ему успокоительным.       Вот и сейчас, прокручивая кольцо, он в темпе шел домой, оглядываясь по сторонам — район все же достаточно опасный. Тетта ожидал встретить гопников или пьянь, но никак не ожидал услышать приглушённые биты доносившиеся из дальнего склада. То ли звезды так сошлись, то ли мозг в тот момент ему отказал напрочь из-за дневной перегрузки, но Кисаки решил проверить, что за шабаш там устроен.       Нутро помещения встретило его оглушительной музыкой и толпой людей. В центре была построена импровизированная сцена, на которой, сотрясая пол, танцевала группа парней в куртках со свастикой на спине. Их стиль был непонятен для Кисаки — это либо брэйк данс, либо хип-хоп, либо локинг, либо просто все в одной куче. Тетта склоняется к последнему. На удивление, все движения выглядели органично в сочетании друг с другом, эффектно. Смотрелось явно выгоднее, чем у их оппонентов, которые использовали максимум два стиля, двигаясь при этом как бревна.       — Тут и так ясно, кто победит, — голос Кисаки тонет в басах. Он решает остаться и посмотреть до конца, все равно дома его никто не ждёт.       Музыка затихает, и толпа начинает бесноваться, на перебой выкрикивая два названия, которые сливаются во что-то непонятное и на слух противное. Кисаки морщится, уже потихоньку жалея, что пришёл.       — А сейчас мы решим, кто из этих команд получит право соревноваться дальше! «Мебиусы-ы-ы» или «Свастоныыыыы»! — орёт в микрофон ведущий, заводя народ ещё больше. Голос его настолько неприятный, что Кисаки хочет почесать себе ухо изнутри.       — Ита-а-ак, кто за «Мебиусов», пошумите! — толпа начинает истошно кричать в попытке выразить свое восхищение. По мнению Кисаки это было слабовато.       — А кто за «Свастонов»?! — на этих словах народ просто взрывается. Звучат крики, визги, кто-то даже свистит. Это явная победа, причём вчистую. Кисаки хмыкает, он бы окончательно разочаровался в этом сборище, если бы они не смогли бы отделить зерна от плевел.       — А сейчас я попрошу выйти на сцену знаменитого на всех улицах Сибуи танцора, прокомментировать баттл и показать мастер класс. Встречайте, «Бог смерти» — Ханма Шуджи.       По складу прокатывается очередная волна восхищенных криков, а на сцену выходит высоченный парень. Кисаки даже чуть расширяет глаза в удивлении. Невольно думает: «Вот шпала». Но все мысли пропадают, когда этот Ханма открывает рот. Тетта может поклясться всем, чем только можно, что никогда не слышал такого низкого голоса.       — Ну раз меня вызвали без моего на то согласия, — толпа выражает свое недовольство этим фактом протяжным гулом, — то скажу всего несколько слов: команда Свастонов определённо уделала Мебиусов подчистую. Безоговорочная победа, — народ согласно гудит в ответ.       — Ну а мастер класс, так и быть, дам. Смотрите и учитесь, детишки, — скалится Ханма, — поехали! — и толпа сходит с ума вместе с танцором.       Звучат первые замиксованные биты и парень на сцене оживает. Меняется все: начиная от позы, заканчивая выражением лица. Тело, раньше казавшееся слегка неуклюжим, подчиняясь воле хозяина, выдает головокружительные движения. Каждый замах, каждый шаг, каждый акцент — живые. Кисаки не может оторваться, с жадностью поглощая чужую энергетику. Парень на сцене не просто танцует, он живёт в танце. Рассказывает о свои чувствах, свободно, открыто, развязно. Каждым движением смело заявляет о себе, заражая своим огнём всех, кто желает обжечься. Впервые за долгое время Кисаки чувствует такую бурю эмоций, смотря на чужой танец.

***

      Музыка гремит последними аккордами, а Ханма замирает, тяжело дыша. Адреналин все ещё плещется в крови, поэтому хочется творить хуйню. И жить. Черт, вы бы знали, как он хочет сейчас жить. Шуджи стоит на сцене, слушая как толпа орёт его имя. Ему нравится, всегда нравилось. Взгляд мечется по складу, выискивая конкретного полулысого, чтобы подъебать того на счёт ноги, но находит странного парня в очках, который буквально пожирает его взглядом. Черты его лица смазываются из-за льющегося в глаза пота и дрянного освещения. Ханме удаётся заглянуть ему в глаза лишь на секунду. Время замирает, а потом несётся с прежней скоростью, потому что его толкает в бок придурок Сано, что-то там восклицая. Шуджи похуй на слова Манджиро, он снова поднимает голову в поисках того парня, но на прежнем месте его нет. Дверь склада захлопывается. Ханма щурит глаза, позволяя увести себя со сцены.

«А это достаточно интересно»

***

      Кисаки бежит домой с бешено колотящимся сердцем.       — Этот Ханма! Черт, что он со мной сделал? — сдавленно ругается, открывая несчастную дверь квартиры.       Залетая домой, бросает ключи в прихожей, даже не прикрыв дверь. По пути к ванне он скидывает с себя верхнюю одежду и, заходя во внутрь, запирается. Кисаки, тяжело дыша, подходит к зеркалу над раковиной и опирается на неё, пристально разглядывая свое отражение. Его лицо выглядит живым, не восковым подобием, а действительно живым. Он не узнает сам себя: губы расплылись в полубезумной улыбке, в глазах горит огонь, на щеках играет румянец. Зияющая дыра в груди заполняется эмоциями, которые не могут найти выход. Кисаки опускает голову и издаёт смешок, потом ещё один, потом он заливается неконтролируемым смехом, не обращая внимания на попытки выломать дверь. По щекам текут слезы то-ли облегчения, то-ли мозг просто не может обработать все, что он чувствует, выпуская эмоции таким способом.       В ту ночь он танцует в зале квартиры, убрав всю мебель к чертям. От души, от всего сердца, выплескивая наружу все, что успело накопиться за это время. Всю свою боль и отчаяние, всю свою злость, ненависть и любовь. Все, что может, он вкладывает в танец, отдается ему полностью и наконец дышит полной грудью.       В ту ночь парень по имени Ханма Шуджи смог зажечь в Кисаки то, что, он уже начал бояться, потухло навсегда.       В ту ночь Кисаки наконец смог нормально уснуть.