По велению сердца

В предыдущей части Кисаки потерял свою маму в авиакатастрофе и, случайно побывав на уличном батле, впечатлился танцем Ханмы. Ханма же струхнул чутка, когда Доракен не пришел в бар, потом он узнал, что тот сломал ногу и обругал Майки. Ханма медбрат между прочим и пошел на батл следить за Доракеном. Там станцевал и заметил странного парня. Конец первой части.

      — Кисаки, с тобой точно все хорошо? Может тебе стоит ещё немного отдохнуть? С твоими навыками ты безболезненно сможешь вернутся на паркет и через два месяца. Подумай, ты —       Кисаки борется с желанием закатить глаза. Снова надоевшая тема, хоть и прошла всего неделя, как он вернулся в академию. Эта забота, исходящая больше из нежелания потерять танцора-медалиста, раздражала. Каждый второй тренер считал своей прямой обязанностью осведомится о его самочувствии и заодно напомнить о случившемся, как нарочно, вспарывая и без того незаживающие раны. Все эти их притворные чувства были похожи на проклятых бабочек-однодневок, которым завтра присудят смерть. Сочувствие чужаков испарится быстрее, чем Кисаки моргнет, а пустота останется рядом, вместе с ним. Ее не заполнить этими бабочками, ведь они заранее покойники.       Тетте невыносимо хотелось залезть на самую высокую крышу и проорать: «Оставьте меня наконец в покое!». Затем аккуратно спуститься и набить всем «неравнодушным» ебальники, чтобы больше никто не смел произносить омерзительное — «я понимаю тебя» или бессмысленное — «держись». Тетта считал, что говорить что-то подобное верх лицемерия и наглости. Ни один посторонний человек не сможет в полной мере понять его боль. Ни один человек не чувствовал себя лучше после того, как ему сказали «все будет хорошо».       В первые дни после возвращения в академию хотелось кричать, бить стекла, хлопать дверьми и огрызаться на каждое неосторожное слово. Хотелось заткнуть всем окружающим рты. Но Кисаки старался, правда очень старался не вымещать свою злую боль на невинных: молча уходил, просил не говорить на эту тему, не вспоминать о ней. В скором времени все всё поняли и перестали навязчиво предлагать свою вежливо-формальную заботу. Все, кроме тренеров.       — Вы действительно хотите, чтобы я ушёл сейчас, а вернулся неизвестно когда? — Кисаки перебивает поток чужих причитаний, чуть хмуря тонкие брови. Вглядывается в лицо впереди стоящего тренера, пока тот глаза отводит и, запинаясь, оправдывается. Тетта не верит ни единому слову. До него никому нет дела. Окружающие хотят видеть перед собой лишь красивую оболочку, но никто не желает узнать что скрывается за ней. На его переживания и моральное состояние всем плевать. Связки танцевать может? Может. Значит, уже все хорошо и можно выпускать на паркет. Как зверушку.       От сравнения становится и смешно и тошно. Ощущать себя декоративной собачкой он уже привык. Все еще болтающий тренер улавливает на себе скептический взгляд Кисаки и поспешно прерывается. Скомкано прощается, желая успехов, и наконец оставляет парня в покое. Тетта вздыхает, потирая глаза, и идет собирать свои вещи — тренировка закончилась. Если он поторопится, то даже сможет урвать пару часов сна перед подготовкой к промежуточным экзаменам, а если постарается, то избежит встречи с гиперактивной Хинатой.       Девушка, отмахиваясь от всех намеков не лезть, решила, что ее прямая обязанность — проверка самочувствия Кисаки. Тетта так и не смог донести до нее мысль, что ему некомфортно, когда люди лезут в его душу, поэтому для предотвращения конфликта принял решение избегать Тачибану, пока та не успокоится.       Он должен был помнить, что для Хинаты не существует препятствий.

***

      — Кисаки, ну подожди же ты! — выкрикивает девушка, спешно стуча каблуками по асфальту.       Тетта вздыхает и медленно оборачивается. Запыхавшаяся Хината, добежав, останавливается около него, старается отдышаться, опираясь о колени. Кисаки никак на это не реагирует. Ждет, что она скажет, что она сделает. Видят боги, он всеми силами пытался предотвратить то, что сейчас случится.       Тачибана вскидывает голову — Кисаки насквозь прошивают два горящих праведным гневом глаза. В пору бы вздрогнуть, но Тетта привык — его прожигали взгляды и похуже. Лишь где-то внутри скребется больное осознание: «Она пытается манипулировать». Кисаки застывает на месте, напрягаясь всем телом, губы — тонкая нитка, глаза прищурены. У неё не получится им управлять, ей не позволит, никому больше.       Хината хмурит аккуратные брови, понимает — не подействовало. Неловко отводит взгляд в сторону и резко выдыхает, успокаиваясь. Снова возвращает свое внимание к парню.       — Ты перестанешь бегать от меня, Кисаки? Мне это уже надоело, — сурово, уперев руки в бока. Грозная. Кисаки не хочет с ней разговаривать. Не в таком тоне.       — Нет. Пока ты не прекратишь задавать мне изо дня в день одни и те же вопросы, не перестану, — твердо отвечает Тетта, смотря девушке прямо в глаза. Настала пора все прояснить. Тачибана уже перегибает палку.       — Да как мне прекратить, если ты с каждым днем выглядишь все хуже и хуже?! Да ты чахнешь на глазах! — восклицает Хината, делая шаг вперед, тянет руку, — Я же волнуюсь за тебя…       Кисаки передергивает от последних слов. Ему осточертело это всеобщее напускное волнение. Хочется простой тишины. Он откланяется от чужой ладони, та безвольно повисает в воздухе.       — Не нужно за меня волноваться. Я справляюсь, поэтому Хи —       Тачибана перебивает Кисаки, выкрикивая ему прямо в лицо:       — Я не могу этого не делать! Ты попал в такую ужасную ситуацию и я хочу тебе помочь, я —       У Тетты начинает дергаться глаз. От чужой уверенности хочется истерически посмеяться. Опять то же самое. Как же он устал слышать эти бесконечные «я тебе помогу» от любой подзаборной шавки. Он сам не знает как себе помочь, что сможет сделать посторонний? Ничего, кроме глухого раздражения он не чувствует. Нужно закончить этот разговор как можно быстрее.       — Как ты мне поможешь, Хината? — ровным голосом спрашивает Кисаки. Девушка осекается и ошарашенно заглядывает ему в глаза. Тетта продолжает, шагая вперед — Как ты сможешь мне помочь? Вернешься в прошлое и предотвратишь авиакатастрофу? — ещё шаг. — Воскресишь мою мать? Может ты вознамерилась закрыть «дыру в моей душе» собой? Расскажи мне, как?! — срывается в конце на крик. Кисаки тяжело дышит, приходя в себя, с недоумением осматривает Хинату, обнаруживая, что прижал девушку к стене. Поддается назад, отступая на два шага, даёт ей вздохнуть.       Кисаки всматривается в лицо Хинаты, видит застывшие в глазах слезы, видит, как она судорожно глотает воздух чуть приоткрытым ртом. Напугал. Тетта поспешно отворачивается, собираясь уйти. Кипучая злость волнами накатывает изнутри, не даёт здраво мыслить. Он успевает пройти буквально пару шагов, как слышит позади себя переполненный звонкой обидой голос:       — Прекрати скрывать свою боль хотя бы от меня! Не надо думать, что я глупая дура и не понимаю намеков! Я все поняла уже давно, но искренне хочу хоть как-то тебе помочь! — Хината всхлипывая в конце каждой фразы, голос дрожит. — Я… Я ведь тебе не чуж —       — А чем ты отличаешься от других желающих мне помочь? — холодно интересуется Кисаки чуть поворачивая голову. — Прекращай заниматься бесполезными вещами, ты мне не поможешь, — бросает он на последок и скрывается за поворотом.       Хината, оглушенная его словами, зажимает рот рукой, давит все подступающие всхлипы. Она не верит. Ни словечку не верит.       — Чёртов Кисаки, чтоб тебя… Упрямый баран!       Резко замотав головой из стороны в сторону, прогоняя непрошенные мысли, Хината остервенело вытирает слезы и срывается с места. Если Кисаки хочет побыть один еще немного, она даст ему это время. Но после любыми способами вытащит из всепоглощающего одиночества. Не позволит утонуть в негативе, что бы он ей не наговорил.       Ведь для Тачибаны Хинаты не существует препятствий.

***

      На следующий день Кисаки приходит в академию невыспавшимся и помятым. Для него, постоянно одетого с иголочки — это нереально. Бросаемых в его сторону презрительных взглядов становится в разы больше, шепотков тоже. Он проходит мимо этого «быдловатого стада» с высоко поднятой головой, не удостаивая ни одного из них взглядом. Люди, которые ещё вчера выражали ему свое сочувствие, а сегодня не стесняются обсуждать его при нем же, не достойны зваться людьми.       «Мрази… Какие же вы все мрази…» — отрешенно думает Кисаки, дожидаясь прихода тренера. Всматривается в стайку щебечущих девушек и чуть хмурит брови — Хинаты среди них нет. «Неужели не пришла?.. Хорошо, так будет проще» — облегчённо выдыхает. Он не готов пока её видеть.       — Эм… Кисаки?       Тетта озадаченно поворачивается на чей-то неуверенный оклик. Перед ним стоит парень, нервно потирая блондинистый затылок. Ему однозначно неловко. Кисаки не собирается создавать ему комфортную среду для общения.       — Ты вообще кто? — агрессивно спрашивает Тетта, складывая руки на груди. Разговоры с неуверенными в себе мальчиками не входили в его сегодняшние планы. Любые разговоры в них не входили.       — Я… Я Такемичи Ханагаки! — выкрикивает парень, будто в школе на вопрос учителя отвечает. А потом снова замолкает, тупо уставившись в лицо Кисаки.       Тетта вскидывает бровь, ожидая дальнейших слов. Проходи секунд тридцать, но их так и не следует. Этот Ханагаки просто продолжает на него пялится, глупо хлопая ресницами. Ситуация начинает раздражать ещё больше.       — Может ты мне уже скажешь, что тебе от меня нужно, Такемичи Ханагаки? Или ты просто решил сообщить мне свое имя? Спасибо, но мне оно ни к чему. И прекращай на меня так пялиться. Бесишь. — наступает он на парня. Скоро тренировка, ему некогда тут детский сад разводить.       — Нет! То есть да! То есть… А-а-а-а! — Такемичи резко отмирает, путаясь в словах, разлохмачивает и без того спутанные волосы. — Секундочку. Дай мне секундочку, я соберусь с мыслями, — просит он, опуская голову.       — А того времени, что ты молча втыкал в моё лицо, тебе не хватило, да? — скептически интересуется Кисаки, смеривая странного парня взглядом. Тот комкает потертые серые треники в руке, нервно перекатываясь с носка на пятку. На футболке Кисаки замечаете пару жёлтых пятен непонятного происхождения и наитупейший принт с какой-то лягушкой. Тетта невольно кривится — не привык к такому. Такемичи наконец отмирает:       — Вообщем тут это… Меня Хината попросила передать тебе, что она не придёт сегодня на вашу тренировку, потому что у неё семейные дела какие-то, а не, цитата: «Потому, что ты там себе надумал». Вот. А звонить она тебе не стала потому что, цитата: «Предоставляю тебе право на личное пространство и одиночество». Вот, теперь точно все, — на одном дыхании выпаливает Такемичи. А потом внезапно хмурится и грозно спрашивает:       — Ты что, её обидел? У неё был заплаканный голос вчера.       Злость, даже скорее её подобие, на этом лице выглядит комично для Кисаки. А внешний вид стоящего перед ним парня в совокупности с его словами вызывают дикое желание смеяться. Тетта позволяет себе смешок. Услышав его, Ханагаки склоняет голову и смотрит на Кисаки исподлобья.       — Смешное что-то услышал? — «грозно» интересуется парень. Тетта из последних сил сдерживает накатывающий смех и серьёзно отвечает.       — Ничего. И тебя не касается, что произошло между мной и Хинатой, — бросает он и, разворачиваясь к Такемичи спиной, идёт к станку — тренер объявил о начале тренировки. Благодарить за переданную информацию этого непонятного Ханагаки он не собирается.       «Идиот какой-то. Но откуда он знает о Хинате? Раньше я никогда не слышал о нем. Надо проверить.» — думает Кисаки, начиная разминку.

***

      Ветра нет. Вечно шумящий город замер, задохнулся в дневном подрагивающем мареве. Солнце, словно бесноватое, нещадно палит ходящих под ним людей. Разгар осени, а дождей и долгожданной прохлады даже и не предвещается. Ханма щурится, до рези в глазах всматриваясь во всеобщее светило, наверно, в попытке ослепнуть. Он сам не до конца понимает зачем это делает.       На крыше так же душно, как и на улицах города. Пустыня. Шуджи надеялся, что хотя бы на пятьдесят каком-то этаже (он никогда их не считает) почувствует дуновение ветра. В мыслях — серость и грозовые тучи. Раньше их продувал ветер. Сейчас на него даже нет намека.       Ханма ступает ближе к краю, смотрит на проезжающие внизу машины, на редкие точки людей, на красные клены, раскиданные тут и там. Ничего. Это зрелище не вызывает отклик. Он выдыхает и тянется за сигаретами.       «Не сегодня. Обязательно должен быть бушующий ветер и грозовые тучи. Нужно вписаться в картину… " — думает Ханма, закуривая, вдыхая терпкий дым вместе с обжигающим лёгкие горячим воздухом. Садится на край крыши, облокачиваясь на руку сзади и свешивая ноги вниз. Чуть улыбается — ужасный день.       Телефон вибрирует, когда Шуджи скуривает сигарету почти до фильтра. Доракен. Ханма не отвечал ему с четверга, отправив короткое: «Пей один». С тех пор Рюгуджи написал ему раз десять и даже позвонил накануне. Ни одно из сообщений Шуджи не прочел. Ну, раз уж он решил, что сегодня ничего не случится, то надо отвечать. Не прочитанные сообщения.       — Какого черта, Ханма? Сегодня была твоя очередь платить.       — У меня есть неплохая новость, может отменишь свои планы?       — Так, хорошо, возможно ты действительно занят, но напиши мне хотя бы.       — Ханма, сегодня вечер пятницы. Ты разучился писать?       — Не говори мне, что ты снова за свое.       — Ханма, черт тебя дери! Ответь на мои ебучие сообщения!       — Суббота, Ханма. Тебя нет в квартире. Ты снова там?       — Я не собираюсь лазать по крышам в твоих поисках, хорошо?        Пропущенный вызов       — Значит так, сегодня воскресенье и если ты мне не ответишь в течении часа, я приду за тобой и лично задушу. Я знаю на какой ты крыше, идиот. Спускайся.       От сообщений Доракена в груди слабо шевелится тепло. Мир вокруг становится на полтона ярче. Солнце начинает невыносимо печь и Шуджи, пробуждая желание сбежать в ближайшую кафешку с кондиционером. Пора спускаться с этой треклятой крыши.       «Если Рюгуджи написал, что знает где я, то он поблизости. Надо бы ему позвонить, а то действительно примчится… " — думает Ханма, отрешенно поднимаясь на ноги. Сигаретный бычок летит вниз. Парень пару секунд наблюдает за ним, пока не теряет из виду. Красиво падал. Шуджи чуть взмахивает головой, прогоняя наваждение, и направляется к выходу, по пути набирая номер.       Проходит всего три гудка, как Доракен берет трубку.       — Ахуеть. Ты вспомнил, что такое телефон и звонки? — в грубом голосе друга слышится удивленное облегчение. Шуджи на это лишь хмыкает. Он благодарен, что Рюгуджи не стал поднимать другую тему.       — Представь себе — все это время помнил. Просто не хотел тебе отвечать. Устраивает такой поворот? — издевается парень. На том конце слышится усталый вздох и небольшая возня.       — Ты где сейчас? Спускаешься?       — Странный вопрос Доракен, ведь ты сам мне велел это сделать, — тянет он, нажимая на кнопку вызова, и приваливается к стене у лифта.       — Ты и послушаться? Майки был прав. Ты точно тот самый Ханма? — нервно посмеиваясь спрашивает Рюгуджи.       — Не прав твой Сано. Я лифт жду. Пришли мне свой адрес, я приду, — Шуджи рублено заканчивает разговор, отводя телефон от уха. На том конце возмущаются из-за фразы «Твой Сано», но в данный момент это ему неинтересно.       Ханма с чистой совестью бросает трубку.       Ему нужно настроиться на встречу с Доракеном, которая пройдёт в трезвом виде и он очень надеется, что она наконец-то будет нормальной. Конечно, встречи по четвергам хороши, но Шуджи осточертело мучиться потом от похмелья. Его печень тоже не в восторге. Они знакомы уже пару лет, пора бы научится говорить на трезвую голову. В конце концов надо хоть что-то поменять в своей жизни в лучшую сторону.       Шуджи заходит в лифт, потирая занывшие от перспектив предстоящей встречи виски.       Этот день действительно ужасен.

***

      Заходя в ближайшую, как и предполагал Ханма, кофейню, он сразу же находит желтую макушку. К слову, прическа у Доракена, по мнению Шуджи, такая же дурацкая, как и прозвище. Но эта косичка его каждый раз веселит, поэтому свое мнение парень держит при себе, хоть это и бесполезно — парень не послушает его в любом случае.       Ханма подходит к Рюгуджи со спины и с силой хлопает по плечу. Тот даже не шелохнулся — чертов монолит — лишь поднял свои неизменно спокойные глаза и уставился ими на Шуджи. Ханма не припомнит случая, когда они выражали каких-то сильных эмоций. Даже во время танца или драки черный огонь не полыхал в них, лишь разгорался чуть ярче. Всегда штиль, всегда стабильность. Но не тягучая бездна, как у самого Ханмы. Он не может смотреть в эти глаза слишком долго — складывается ощущение, что они видят всё, что Шуджи так отчаянно пытается в себе закопать.       Он отрывает руку от чужого плеча, садится напротив, взгляд отводя в сторону. Он знал, что так будет. Доракен понимает слишком много. Видит не меньше.       Над столом повисает шумная тишина кофейни. Шуджи решает задать банальный вопрос:       — Как ты нашел меня? — разваливаясь на удобном диванчике. Обманчиво расслабленная поза.       Его смеривают взглядом, буквально орущим: «передо мной сидит наитупейшее существо на планете», но потом отводят его и выдыхают. Доракену тоже непросто — они никогда не говорили в такой обстановке.       — Ты может сам за собой не замечал этого, но та крыша — твоя любимая. На нее ты приходишь чаще всего.       Ханма удивленно вглядывается в лицо парня напротив в попытке отыскать подтверждение его словам. Находит. Ловит легкий шок. Он не ожидал этого от себя. Шуджи чуть наклоняет голову, слабо улыбаясь.       — Значит мне все-таки нравится тот пейзаж…       — Что ты?.. — голос Доракена звучит ошарашено. — Когда это началось? — требовательно и со стальными нотками.       — Как давно я хожу по крышам? — вопросом на вопрос отвечает Шуджи. Вести диалог уже становится сложно.       — Около полугода… Стоп. Еще тогда? И ты молчал? — Рюгуджи привстает со своего места, нависая над Ханмой. Тот нагло усмехается, смотря в чернильные моря чужих глаз. Не ведет и бровью на откровенное давление. Кожей чувствует — Доракен уже начал терять терпение.       — А чем бы ты смог помочь, если бы знал? И нет, слабые эмоции я перестал различать примерно месяц назад? Не знаю, не считал, — фыркает парень, искоса поглядывая на друга.       Кажется у Рюгуджи задергался глаз.       Доракен долго выжидающе на него смотрит, а затем очень устало вздыхает, с силой проводя ладонью по своему лицу, будто стремясь снять с себя маску. Но ее нет и никогда не было. Он никогда не притворяется.       — Ну и что мне с вами делать? — поднимая голову к потолку, вопрошает парень. — То Майки, то ты. Вы сговорились?       Ханма щурит глаза. Это ему давно ненравится.       — Доракен, ты не чья-то нянька, окей? — твердо проговаривает парень. — Ладно этот Сано, он по жизни ребенок. Но за мной приглядывать не надо, в который раз говорю. Я сам справлюсь.       Доракен закатывает глаза — высшая степень его недовольства — и скептически отвечает:       — Ты уже третий год «справляешься».       Напряженный диалог прерывает официантка, принесшая напитки и кусок вишневого пирога. Ханма удивленно переводит взгляд с заказа на Доракена. Тот делает вид, что не при делах, а потом все же сдается.       — Да, я помню, что ты любишь вишню. Ну и что с того? Проблемы? — грубо бросает Рюгуджи, изо всех сил сдерживая улыбку. А затем, что-то для себя решив, вскидывает голову и с доброй ухмылкой продолжает — А еще я помню, что ты ненавидишь кофе.       До крайности удивленное лицо Ханмы становится лучшим зрелищем за этот месяц.

***

      Удивительно, но Кисаки возвращается домой не поздним вечером. Парень слабо улыбается, планируя позаниматься своими делами после завершения обязанностей — хочет найти информацию о том странном Такемичи — и наконец-то немного отдохнуть.       Ничему из этого не суждено сбыться — как только Кисаки переступает порог дома, привычно промолчав, слышит до оскомины официальное и пустое: «Здравствуй, сын». Тетта замирает на секунду, улавливая знакомые нотки раздражения в голосе родителя, но потом продолжает раздеваться как ни в чем не бывало. Парень отвечает на приветствие только полностью сняв уличную одежду:       — Здравствуйте, отец. Как ваша работа? — без интереса спрашивает Кисаки, подавляя внезапно возникшую агрессию. Подходит ближе, чуть склоняя голову, показывает, что подчиняется. Ему нельзя оплошать — есть шанс, что отец просто внезапно вспомнил о своих обязанностях и решил проявить свою заинтересованность в жизни сына. Знаете, так, для очередной галочки в списке других чертовски важных дел.       — Приведи себя в порядок и поднимайся в мой кабинет, — отдает приказ мужчина. — Быстрее, у меня на вечер запланирована важная встреча.       Кисаки, сжимая челюсти, наблюдает чужую прямую спину. Надежды на хороший вечер в одночасье рушатся — даже если отец задержит его всего на десять минут — настроение безвозвратно будет уничтожено. Он не может без последствий находится в комнате с этим человеком больше пары минут.       Парень рвано выдыхает и быстро поднимается на второй этаж. Промедление может усугубить ситуацию, а он не намерен находится в кабинете отца дольше, чем положено.       Переодеваясь в домашнюю одежду, Кисаки думает о том, что на этот раз могло не устроить его отца. У него сотня вариантов и одновременно с тем нет ни одного. Единственное, чему Тетта так и не смог научиться за эти годы — это определять каким именно его поступком недоволен отец.       Кисаки мог многое сказать лишь единожды взглянув на родителя. Мог определить настроение по звуку шагов, мог понять по его взгляду, когда стоит говорить, а когда лучше молчать. В какой-то момент различать такие детали стало привычкой, повседневной обыденностью. Необходимостью, которую он искренне ненавидел.       Спустя несколько минут Кисаки уже заносит руку над дверью кабинета. Стучит. Аккуратно и негромко, дожидаясь дежурного «Войдите». Тетта успокаивает учащенное дыхание и заходит внутрь, как можно более уверенным шагом. Здесь, как с животным — нельзя показывать свой страх.       Отец сидит за большим, но лаконично выглядящем столом, перебирает какие-то бумаги. На вошедшего сына даже взгляд не поднимает — занят. По жизни занят.       — Я пришёл, отец. Что вы хотели со мной обсудить? — вежливость. Холодная и расчетливая, будто мужчина перед ним и не родной ему человек вовсе.       Тетта останавливается прямо перед столом, ногами утопая в мягком ворсистом ковре — единственная уютная вещь в комнате. Он ждёт ответа, замерев, заведя руки назад, чтобы не дай боги не начать прокручивать кольцо — отец ненавидит, когда кто-то перед ним мнется.       Наконец мужчина отрывается от бумаг, поднимая тяжёлый пригвождающий к полу взгляд. Кисаки едва заметно вздрагивает, выше вскидывает подбородок. Он не проиграет в самом начале.       — Мне сообщили, что ты получил «удовлетворительно» на промежуточном экзамене. Объяснишь почему? — спокойно интересуется отец, стуча пальцами по столу. Этот звук капает на мозги хлеще, чем любой психоделический фильм. Этот звук — единственное, что разрывает звенящую тишину кабинета. Кисаки молчит, крепче сжимая зубы. Голова сама собой опускается, глаза упираются в ковер.       — Молчишь? Очень хорошо, прекрасно… Если не хочешь отвечать на этот вопрос, то может ответишь на другие? Что происходит в академии? Почему мне поступают жалобы на твое поведение? Сколько тебе лет, Тетта, пять? — с нарастающим давлением задает вопросы мужчина, откидываясь в кресле назад, руки сцепляя в замок на груди. Его голосом можно морозить целые страны.       Кисаки сжимает кулаки и сглатывает горячий ком, образовавшийся в глотке. Упрямо продолжает молчать, не глядя на отца. Злость острыми бритвами врезается в сознание. Он в который раз понимает, что мужчине перед ним абсолютно наплевать на его состояние.       — Я жду, Тетта.       Парень вскидывает голову так резко, что позвонки издают оглушающий хруст. Смотрит в лицо мужчине зовущимся его отцом, шумно дышит, еле сдерживая животный оскал.       — У меня мать умерла всего месяц назад, — цедит сквозь зубы. — Я не был у нее с самых похорон из-за чертовых академии и учебы. Что именно ты хочешь от меня услышать? — последнюю фразу он шипит, подходя к столу ближе. Опирается на него, нависая над отцом.       Мужчина спокойно взирает на Кисаки, не поменяв полу расслабленной позы.       — Я хочу чтобы ты прекратил вести себя, как ребенок и наконец начал думать головой. На твоей матери мир клином не сошелся, — властный голос волной прокатывается по кабинету, отскакивает от стен и ввинчивается Кисаки в обоженный обидой и злостью разум. Звенит осколками чужого безразличия. Тетта хотел бы оглохнуть.       — Ты… Вы… Как вы… — запинается Кисаки, не зная что именно ему сейчас можно сказать. — Что вы —       — Если ты не исправишь то, что наделал за этот месяц — мы будем разговаривать уже по другому. Свободен.       Отец в миг теряет весь интерес к сыну и возвращает свое внимание бумагам. Будто и не его ребенок сейчас задыхается прямо перед ним от нахлынувших эмоций.       Кисаки разворачивается и, плюнув на все, сбегает из кабинета, удерживаясь от того, чтобы хлопнуть дверью. Перед глазами все плывет от злых слез, которым он обещал, клялся себе, больше не давать хода. Ему должно быть плевать на слова того мужчины, он должен был уже привыкнуть к чужому безразличию, но сейчас, в самый трудный период своей жизни Кисаки рассчитывал хотя бы на простое, человеческое понимание. Хотя бы на него.       Тетта сбегает по лестнице вниз, хватает ключи, телефон, наушники, наспех накидывает пальто и убирается вон из дома. Ему здесь делать нечего.

***

      Разговор с Доракеном прошел лучше, чем ожидал Ханма. Им еще над многим придется поработать, чтобы не появлялось желание набить друг другу морды, но раз они смогли прообщаться два года за барной стойкой, то это не столь значимая проблема.       К удивлению Шуджи, после встречи, которую он, наверное, впервые запомнил от начала и до конца, стало легче. По крышам ходить больше не тянуло. Возможность выговориться человеку, который не отвернулся от него даже после всего говна, которое он совершил за все время их знакомства, стала подарком свыше.       Сегодня Ханма впервые искренне порадовался, что у него есть такой друг.       «Надо бы поблагодарить Сано за то, что тот несколько лет назад дал Рюгуджи то тупое задание. Без него мы бы никогда не пересеклись.» — думает парень, идя мимо тех самых заброшенных складов, где обычно проходят батлы.       От мысли о благодарности, которую придётся озвучить для Манджиро, а следовательно с ним для этого говорить, нервно дёргается глаз. Нет уж. Никаких разговоров с Сано Манджиро на этой неделе. На следующей тоже. Шуджи все ещё нужно переосмыслить то, о чем он говорил с Доракеном.       Они просидели в той кофейне около четырёх часов, обсуждая все, что наболело у обоих. Претензий было много, криков могло быть ещё больше, ровно как и драк, но проницательный Кен для того и выбрал тихую кофейню, чтобы хотя бы иметь призрачный шанс это все предотвратить. И как бы парадоксально это не звучало — сработало. Да, они оба стискивали зубы до желваков, да они сжимали кулаки до побеления костяшек, да наорать хотелось неимоверно, но они упорно продолжали, пока не выдохлись морально.       Ханма усмехается.       Они знают друг о друге очень и очень многое. Один может пересказать самые позорные моменты из жизни другого. Может назвать любимые вещи, увлечения, даже некоторые предпочтения в еде. Они знают о боли и печали друг друга, но обозначили свои отношения как «дружба» лишь в том пресловутом кафе.       Ханма пинает первый попавшийся камешек на дороге. В мыслях он назвал Доракена другом гораздо раньше и опасался, что думает так только он один.       Они познакомились через задницу, через задницу разговаривали, и через задницу же перешли от событыльников к друзьям. Как так произошло? Успокойтесь, Шуджи сам ломает над этим голову. Но он отчётливо осознает, что хоть разговор в кофейне и потрепал его нервы, хоть было сложно говорить о себе о своих проблемах, ему он понравился больше, чем пьяные посиделки в зачуханном баре.       Такую встречу хочется повторить, даже если он снова выползет из заведения с исжеванной Доракеном менталкой.       Телефон вибрирует в кармане огромной куртки. Ханма пытается нашарить его, но под руку попадаются только сигареты. Парень решает, что это судьба, вытаскивая сначала их. Потом все же находит гаджет и с усмешкой смотрит на пришедшее сообщение. Не прочитанные сообщения — Надеюсь, ты не сдохнешь по дороге домой. Отпишись, как придёшь.       Шуджи закуривает, посмеиваясь. Забота этого парня всегда выглядела как скорейшее пожелание сломать себе хребет.       До дома остаётся всего пять минут пути, нужно лишь зайти за склады. Ханма неспеша идёт, листая интернетные новости уже окоченевшими от холодного ветра пальцами, как в него врезается человек. Недокуренная сигарета ломается в пальцах, телефон высказывает из рук, неминуемо встречаясь с асфальтом.       Парень, судя по телосложению, забавно ойкает и отлетает на добрый метр, падая на задницу. Шуджи остаётся стоять на ногах только чудом. Он быстро поднимает свой телефон с облегчением выдыхая — не разбился — и обращает свое внимание на незнакомца.       — Эй? С тобой все в порядке? — начинает Ханма. — Ты бы хоть немного стянул свой капюшон, а то рискуешь в овраг нырнуть. Мой друг так недавно ногу сломал, — говорит он, подходя ближе, протягивает руку. — Давай руку, помогу.       Но странный парень в наглухо закрывающем лицо черном капюшоне игнорирует предложенную помощь и срывается с места быстрее, чем Ханма успевает это осознать. Спустя всего несколько секунд он наблюдает спину удаляющегося незнакомца, пока тот не скрывается за поворотом.       Шуджи хмыкает и достаёт новую сигарету, закуривая.       «М-да, везёт мне на странных незнакомцев» — думает парень подходя к своему подъезду.

***

      Кисаки бежит в академию так, как никогда туда не бежал. Уродливый парадокс, но это место в данный момент является самым необходимым. Только там, в зале, он сможет дать волю своим эмоциям, увидеть их через зеркало, отпустить.       Он давно, уже лет пять, танцует по поздним вечерам в академических залах. Порой засиживается до ночи и, не зажигая ламп — света уличных фонарей хватает — танцует под льющуюся из наушников музыку.       Раньше, пока была жива мама, ему хватало около часа, чтобы побыть собой, выплеснуть все, что накопилось. После такой разгрузки он снова был способен отыгрывать роль идеального человека не обладающего эмоциями.       Но теперь Кисаки мало и двух часов.       Будь его воля, он бы растворился в музыке, в танце, никогда бы не выныривал на поверхность из лёгкого марева восторга и упоения. Будь он чуть смелее — послал бы всех к чертям, будь у него выбор — не выбрал бы ничего. Кисаки застрял в вязком болоте, из которого есть тысячи и тысячи выходов, из которого можно выбраться — стоит лишь приложить усилия.       Но что будет потом? Что будет, когда он выберется?       Эти вопросы наравне со страхом неизвестности сводили Тетту с ума. Ему было намного проще сбегать из дома, танцевать, а потом снова возвращаться в золотую клетку, чем решать проблему радикально. Это длилось уже пять лет и ни у кого не вызывало страх или волнения, все знали, что он вернётся и будет делать так, как скажут.       Раньше он оправдывал свое бездействие опасностью, которая грозила матери в случае его непослушания. Сейчас ему нечем себя оправдать. Он просто слабак.       Поэтому Кисаки танцует во тьме зала, а не на сцене, залитой неоновым светом. Поэтому он опускается на колени, рассматривая свое жалкое отражение в бездушном зеркале.       Поэтому он решает, что так жить больше он не может.