По велению сердца

В прошлой главе Кисаки поругался с Хиной, встретил непонятного Такемучу, получил по шапке от папаши и сбежал танцевать в зал академии. Ханма посидел на крыше, наконец-то обозначил свои отношения с Доракеном, как «дружба» и столкнулся со странным парнем по пути домой. Конец 2 части

      Утро Ханмы снова началось не с прекрасного пробуждения. Он, вымотанный общением с Доракеном, прошлым вечером забыл поставить телефон на беззвучный и имел честь в очередной раз проснуться от петушиных криков. Часы, весело тикая, показывали девять утра. Шуджи уже полгода как не просыпался раньше одиннадцати.       Даже не удостоив сообщения и взглядом, Ханма вырубил звук и лег спать дальше. Он не дееспособен следующие два часа — Доракен пусть хоть обпишется. Только парень начал проваливаться в туманную сонливость, как ее в клочья разорвала трель дверного звонка.       Шуджи резко распахнул глаза, невидяще упираясь взглядом в занавешенное окно. Не успел он их прикрыть, как мелодия повторилась вновь. Раздраженно выдохнув, Ханма перевернулся на спину и начал тереть лицо руками, силясь хоть как-то проснуться. В дверь, видимо не дождавшись какой-то реакции на звонок, принялись долбиться.       — Этот придурок, кем бы он не был, мне её с петель снесёт сейчас. Блять… — чертыхается парень, с трудом поднимаясь с кровати. Он натягивает первые попавшиеся под руку штаны, серую растянутую футболку и босыми ногами шаркает в прихожую. В дверь продолжают стучать.       — Да иду я! Угомонитесь уже! — не выдержав, орет Ханма, подходя к порогу. По ту сторону затихают.       — Я ничего не покупаю, тараканы есть, но домашние, котёнка я заморю голодом, у меня даже фикус завял, — заявляет Шуджи, распахивая дверь и сталкиваясь с насмешливым взглядом Доракена. Спустя пару секунд молчания Ханма бросает:       — В Бога тоже не верю, — и захлопывает дверь прямо перед носом Рюгуджи.       Затянувшаяся тишина разрывается обоюдным хохотом. Басистый смех Кена отскакивает от подъездных стен, создавая невообразимую какофонию. Соседи Ханмы явно будут не в восторге, но ему на это совершенно плевать. Он резко открывает дверь и примешивает к завываниям Доракена и свои. Они хватаются за плечи друг друга, сгибаются пополам, у Шуджи уже начинает болеть живот и сводить мимические мышцы. Смеяться становится больно, но они никак не могут остановиться.       Их истерический припадок всё же прерывает соседка, вышедшая с мокрой тряпкой.       Они, кое-как подавляя смешки, извиняются перед женщиной и убираются в квартиру Шуджи. Как только он закрывает дверь на замок и оборачивается, встречаясь взглядом с давящимся смехом Доракеном, заливается по новой. Рюгуджи не выдерживает тоже и сотрясает стены квартиры своим басом.       — Сделай что-нибудь со своим лицом, — еле выговаривает Ханма. — Я пресс смехом накачал из-за твоей идиотской мины. Проще будь, — хихикает он, держась за стену и сгибаясь пополам.       — Свою морду видел? Если нет, то могу проводить до зеркала, — посмеивается Доракен.       Они стоят в коридоре ещё некоторое время, постепенно успокаиваясь. Ханма облокачивается о стену, складывая руки на груди, искоса смотря на Рюгуджи. В последний раз он смеялся до боли в животе… Он не соврет если скажет, что очень давно.       — Всё, успокоился? Теперь скажешь зачем пришел? — интересуется Шуджи, отлипая от стены, и шагает к другу.       Доракен протирает заслезившиеся от хохота глаза и смотрит на подошедшего парня. Улыбается.       — Выглядишь паршиво. В принципе, как и всегда, — усмехается Кен.       — Если бы кто-то не начал долбиться ко мне в дверь и дал поспать еще пару часов, то мой внешний вид был бы намного лучше, — отвечает Ханма, обходя парня и направляясь на кухню.       — Кому ты пиздишь? Тебя не спасут ни эти два часа, ни целые сутки — всё равно будешь выглядеть как чертила, — продолжает Доракен, следуя за Ханмой по пятам.       — Ты пришел пообсуждать мою внешность что ли? Если так, то я выскажусь и о твоей. Прическа отстой, — хмуро бросает Шуджи, опираясь поясницей о кухонную столешницу. — Садись, — кивает на ближайший стул.       — Ладно, угомонись, — в примирительном жесте вскидывает руки Кен. — Пришел, потому что захотел. Пора тебе восстанавливать нормальный режим сна. Заебал по ночам шарахаться.       Ханма усмехается, чуть склоняя голову. Доракен в своем репертуаре — посторонний с трудом догадается, что таким образом он проявляет свою заботу. Но, учитывая условия, в которых вырос Кен — это не удивительно. Никто не учил его таким вещам.       — Это все или есть еще что-то? — спрашивает Шуджи, наклоняя голову вбок. Наблюдать за колеблющимся Доракеном забавно. Хоть он и выглядит, как отпетый гопник с каменным лицом, но эмоции на нем увидеть можно, если приглядеться внимательнее. Ему нравится следить за сменой чужих выражений, но сейчас Доракен действительно сильно занервничал. Ханма хмурится и решает не допытывать причин — знает, что может сделать только хуже. Тяжело выдыхает, зачесывая растрепанные волосы назад и как-то обречённо интересуется:       — Чай, кофе, чего покрепче?       — В твоём доме не водится кофе, а исключительно собутыльниками мы перестали быть вчера, — более спокойно отзывается Доракен. — Но от твоего фирменного чая я бы не отказался, — тянет губы в улыбке, — и от завтрака тоже.       — Нахальная морда. Ставь чайник и доставай сковородку, я в ванну, — зевая, отвечает Ханма и плетется умываться. По пути он думает, что уже года три не делил ни с кем завтрак.       Когда Шуджи возвращается обратно, то застает разглядывающего его кухонные шкафчики Дракона. Он сосредоточенно хмурится, переводя взгляд с одной дверцы на другую — как будто хочет либо выломать их с петлями, либо пробить насквозь. Выглядит до безобразия нелепо — Ханме едва удаётся подавить смешок. Он в очередной раз ловит себя на мысли, что рядом с другом мир становится чуточку, но ярче.       Шуджи ни о чем не жалеет.       — Ты чуть не вынес мне дверь, теперь хочешь разъебать кухонный гарнитур? — спрашивает парень, приваливаясь к косяку. Скрещивает на груди руки, насмешливо улыбаясь.       Доракен на мгновение теряется, но потом серьёзно отвечает:       — Ты не сказал в каком именно шкафчике лежит сковорода. Я не собираюсь шариться по твоим вещам.       Ханма удивлённо вскидывает бровь. Сколько ещё таких мелочей они не знают друг о друге. Их отношения чертовски странные, но идеально им подходят, Шуджи уверен в этом. Будь по другому — обоим было бы скучно.       — Ты бесполезен, Доракен. Даже сковородку найти не смог, — стебется Шуджи, открывая духовку. Достаёт оттуда сковороду и показательно вертит ей перед лицом Кена. — Теперь ты знаешь, где она лежит. Найдёшь в следующий раз? — спрашивает Ханма отворачиваясь и ставя утварь на плиту.       За его спиной чуть усмехнулся Доракен.       — В следующий раз тоже накормишь? Хозяйственный, вы посмотрите.       — Заткнись и сядь, — бросает Шуджи, подходя к холодильнику, — иначе, ничего не получишь и вылетишь вон.       На удивление Доракен послушно присаживается за стол, замолкая. Он не отвлекает Ханму и терпеливо ждёт до самого конца готовки. Когда хозяин квартиры ставит тарелки на стол, Дорокен благодарит за еду и молча ест. В каждом его жесте вновь сквозит напряжённость.       Ханма недоуменно наблюдает за поведением друга. Слишком непривычно видеть его таким тихим. Шуджи хмурится — очередная деталь, которую он узнает только сейчас. Ощущать интерес к чужой жизни непривычно — он от этого чувства отвык. Задать простой вопрос «что с тобой?» тоже сложно, ведь ему не наплевать на чувства человека, сидящего перед ним.       «Я уже забыл, что отношения между людьми такие сложные… Ладно, если Кен не захочет об этом говорить, то так и скажет. Просто спрошу», — думает Ханма, отрываясь от своей тарелки.       — Доракен?.. — друг отрывается от еды, — что с тобой? — ненавязчиво всё же интересуется он. — Ты слишком тихий.       Рюгуджи крепче стискивает в руках приборы и хмурится. Коротко вздыхает и поднимает свой взгляд на Шуджи.       — Что так заметно, да? — кисло интересуется он. — Хааа… Нет ничего удивительного в том, что ты понял. Даже Майки поинтересовался этим, когда заметил, — бубнит он себе под нос. Ханма терпеливо ждёт продолжения, отодвинув свою тарелку.       — Это привычка осталась у меня с того места, где я вырос. Нельзя было шуметь, когда давали еду… До сих пор не могу от неё избавится, — заканчивает Доракен, отводя взгляд.       Ханма тяжело вздыхает и встаёт из-за стола, собирая посуду. Кто сказал, что всё дастся легко?       — Если будешь иногда, исключительно иногда, приходить ко мне на завтрак, то быстро от неё избавишься. Я завалю тебя тысячью и одним вопросом, — намеренно весело проговаривает Ханма, параллельно заваривая чай.       — Но ты ведь тоже сейчас молчал, — растерянно отзывается Кен.       Шуджи закатывает глаза, расставляя дымящиеся чашки и мисочку с конфетами. Неужели он производит впечатление настолько не разбирающегося в человеческих отношениях человека? Да, он от многого отвык, но неразучился. «Закрытый на отлично курс психологии в меде рыдает кровавыми слезами. Почему все забывают, что у меня есть медицинское образование?» — слегка раздражённо думает Ханма.       — Я молчал, потому что думал, что тебе так просто комфортно, пока не заметил твоё напряжение. Я может и общаюсь только с тобой, но как быть тактичным все ещё не забыл. И я учился в —       — Меде, где была психология, я помню, — усмехается Доракен. — Твой чай действительно самый лучший, — делая глоток, чуть нахмурился Доракен.       На кухне воцаряется комфортная тишина. Каждый погружается в свои мысли.       Ханма никогда не задумывался о том месте, где вырос Доракен… никогда не придавал этому какое-либо значение. Не за чем было, да не интересовало особо. Шуджи знал, что Рюгуджи вырос в одном из детдомов, но подробностей его жизни там не знал и никогда не расспрашивал об этом. Но сейчас, сидя на этой кухне, Ханма начал замечать некоторые детали в поведении друга присущие многим выходцам оттуда. Он знает об этом — попадал на таких детей во время практики в больнице. Намеренно интересоваться чем-либо о детстве Доракена Ханма не собирается. Захочет — сам расскажет. Обычно воспоминания о детдомах не самые радужные.       — Слушай, а не хочешь сходить на нашу репетицию? Познакомлю тебя со всеми «Свастонами», — спустя продолжительное время в тишине, вдруг интересуется Доракен. Склоняет голову в бок, вопросительно смотря на Ханму.       Шуджи легонько улыбается — этот жест Кен подхватил у него.       — Зачем мне этот цирк? — скептически интересуется Ханма, выгибая бровь. Шуджи не знакомился с друзьями Доракена два года — опасался за свою менталку, которая и так дала по съебам. Смотрит на выражение лица Кена, принявшее просительный вид. Цокает, нехотя соглашаясь:       — Ладно, пойдём знакомиться с твоими клоунами. Но я ничего не обещаю на счёт ссор и драк, — сразу же предупреждает Шуджи, вставая из-за стола. Кому-то в этом доме нужно мыть посуду.       — Ничего другого я от тебя и не ожидал, — отвечает Доракен, подавая чашки.       Только по пути к месту встречи со «Свастонами» Ханма наконец понимает, что Рюгуджи просто хочет показать ему часть своей жизни. В груди на миг теплеет. Когда у тебя есть друг — жизнь действительно не кажется настолько паршивой. Порой, это осознание приходит вот так неожиданно.

***

      Цветочные магазины в девять утра, как оказалось, не работают. Эту огорчающую новость Кисаки узнал только сегодня, стоя у закрытой двери ближайшего. Он открывался в десять.       Прислонившись к зданию спиной, Тетта запрокинул голову, слегка ударяясь о бетонную стену затылком, протяжно выдохнул, прикрывая глаза. Подождать час он точно сможет.       Вчера, пробыв в зале до первых лучей солнца, он как обычно вернулся домой. Отца не было — снова важные встречи. Впрочем, ничего не меняется. Можно сказать, что Кисаки уже привык к такому раскладу, и отчасти был рад, что родителя дома не бывает. В такие дни ему не надо было снова терпеть его бессмысленные речи, показательно кивая головой.       Несмотря на усталость после нескольких часов беспрерывного танца, уснуть Кисаки так и не смог. В голове крутилось слишком много мыслей, которые сменялись одна другой с огромной скоростью. Лёжа в убийственной тишине, он невольно начинал думать обо всём: о матери, о дальнейшей жизни, об отце, о своих приоритетах… Кисаки нечасто позволял себе рассуждать об этом — постоянно приходил к одним и тем же выводам, из-за которых хотелось либо сбежать, либо прыгнуть с какой-нибудь ближайшей высотки. Ни то, ни другое он сделать не мог — в обоих случаях пострадала бы мать. Сейчас его ничего не держит, а точнее никто.       Тетта с трудом приоткрыл глаза, глядя на дисплей — прошло полчаса. Он роняет голову на грудь, опускаясь на корточки. Ему нужно кофе и желательно побольше, иначе сутки без сна он точно не вывезет. Не каждый человек, после нереальных нагрузок может пережить ещё один день без отдыха.       И снова чёртовы мысли.       На удивление, когда он лежал в кровати, смотря в до отвращения безупречно-белый потолок, слёз не было. Все свои эмоции Кисаки оставил в зале академии. От него осталась лишь пустая оболочка, не способная проявлять какие-либо эмоции, и безупречно работающий мозг. Мозг, который, проанализировав всё, в очередной раз пришёл к выводу — так жить невозможно. Это не жизнь.       Иногда Тетта до безумия желает не думать вообще. Каждый раз от этого становится только хуже. Тошно от осознания происходящего, от своей же беспомощности, бездействия. Так больше не может продолжаться.       Поэтому именно сейчас, в данную минуту, он стоит перед дверями цветочного магазина, дожидаясь его открытия. Именно поэтому он ушёл из дома никому ничего не сказав. Именно поэтому сегодня он будет делать то, что хочет. Ведь начинать надо всегда с малого, правильно? Сейчас самое время сделать первый шаг навстречу самому себе.       Сегодня должна быть довольно важная тренировка, но на неё он не пойдёт.       Кисаки нервно заламывает пальцы — это первый раз, когда он так открыто не подчиняется приказу отца. Когда он впервые готов сделать то, что так долго хотел, что мучило его изнутри.       Ослушаться было страшно. Что восемь лет назад, что сейчас. Для него, привыкшего к постоянному выполнению чужого слова, возможность принимать решения самостоятельно казалась недосягаемой. Перед ним постоянно маячила эта черта свободы, которую всегда было страшно переступить. Сегодняшний день не был исключением — сердце колотилось о рёбра, как умалишенное.       Выйти из дому и пойти туда, куда он хочет — было несложно. Трудно будет объяснять отцу такое самовольство. Снова придётся отчитываться за все свои действия, хотя он уже далеко не ребёнок.       Кисаки, если честно, было уже плевать, что с ним сделает мужчина, называющийся его отцом. Он не поменял бы своего решения даже грози ему все девять кругов ада. Он всё делает правильно, он так решил. За столько лет, что ему указывали, постоянно попрекая, он наконец-то смог сделать то, что хочет сам.       Этот небольшой побег однозначно обернётся для него не самым лучшим образом. Возможно, он даже получит несколько ударов, или ещё больше ограничений. Но на данный момент этот небольшой кусочек свободы — это именно то, что ему так необходимо.       — Молодой человек, вам нужна помощь? — интересуется миловидная девушка, выбивая Кисаки из размышлений, заставляя чуть поднять голову.       — А… да, — потирая глаза, Тетта встал, пошатнувшись — слегка затекли ноги.       Кисаки зевнул, проходя в магазин. По пути к прилавку он увидел уйму различных цветов. Мысли в голове всё так же смешивались, мешая трезво мыслить. Пальцы чуть подрагивали, легко проходясь по ближайшим лепесткам. Однозначное понимание того, что он делает, стремительно улетучивалось. Кисаки стоял посреди небольшого магазинчика и тупо переводил взгляд с вазона на вазон.       — Молодой человек, вам помочь? — снова тихо обратилась девушка, замечая растерянность Кисаки.       — Да, я выбираю цветы для… Матери, — чуть заторможенно отозвался Тетта, старательно пряча дрожь в голосе. На последнем слове он предательски сорвался.       — Я могу предложить вам розы, у нас часто такие покупают в подарок для мам, они у нас очень красивые… Ещё есть пионы, вы только посмотрите на них, они —       Такие простые на первый взгляд слова рвали сердце тупым ножом. Боль от потери может когда-то и пройдет, но шрам — шрам останется навсегда, ненавязчиво напоминая, что этот человек когда-то был в твоей жизни. Такие обыденные слова режут душу снова и снова, бумерангом возвращая в тот самый день, заставляя вспоминать обожжённую тонкую кисть, выглядывающую из-под белой ткани и аккуратные пальцы с тем самым кольцом, что он нервно прокручивал уже на своей руке.       Девушка же, не прерываясь предлагала разнообразные цветы, показывала красивые букеты, но Кисаки не чувствовал ничего… абсолютно ничего. Его пожирала всепоглощающая пустота.       — Вам не нравится? Я могу предложить ещё — она не успела договорить, как ее тихим, хриплым голосом перебили.       — Мне на могилу матери, — эти слова были сравнимы со свободным падением в бездну. Из непроглядной темноты не выбраться.       Девушка на секунду замерла, но вскоре понимающе кивнула, опуская взгляд. Молча прошла в ближний отдел. В полной тишине она достала большую вазу розовых безумно красивых цветов. Кисаки лишь наблюдал, как ее ловкие руки упаковывали их в прозрачную пленку.       — Это камелия, возьмите её, — почти беззвучно проговорила продавщица, кладя на столик небольшой букет.       Камелия розовая, те цветы, что кричат о тоске, те цветы, которые так нужны Кисаки.       Тетта уже не помнил, как расплатился, как поблагодарил девушку, как пошёл по нужной дороге. Очнулся он только тогда, когда перед его глазами встало то место, где всегда царила мёртвая тишина.       Находиться на территории кладбища неуютно. Кисаки ёжится, осматриваясь, и ступает на предположительно правильную дорогу. Он плохо помнил расположение могилы матери — приходится вчитываться в проплывающие мимо надгробия, петляя по узким тропинкам. Тетта хотел бы никогда тут не появляться.       Погода, будто чувствуя его настроение, подстраивалась. Небо хмурилось свинцовыми тучами, предвещая первый осенний дождь.       Спустя некоторое время, Кисаки все же находит ту самую гранитную плиту. Глаза в одно мгновение наполняются горячими слезами, когда он смотрит на задорно улыбающуюся с фотографии женщину. Этот снимок он сделал собственными руками незадолго до катастрофы. Ноги слабеют, и он падает на колени, низко склоняя голову. Чуть поднимается, трясущимися руками кладя букет перед могильной плитой.       — Здравствуй, мама… Прости, что не приходил так долго, — срывающимся голосом проговаривает Кисаки. Слезы непрерывным потоком стекают по щекам. Мама никогда его за них не стыдила.       Ощущение безысходности, когда ничего уже нельзя сделать, лишь читать иероглифы имени матери, что выбиты на безжизненной серой плите, пожирает изнутри. Кисаки смотрел на дату смерти и всё отчетливее понимал — внутри него умерла какая-то значительная часть в ту же секунду, когда он прочитал её последнее сообщение. Хотелось кричать. Так, чтоб услышали все, каждый, но он не мог. Не мог выдавить из себя и слова, продолжая сидеть на сухой уличной плитке, продолжая размыленно смотреть в одну точку.       Ноги немеют. Не из-за неудобной позы, а от разъедающего сознание страха. Страха неизвестности, в которую Кисаки готовится шагнуть. Он пришел сегодня к матери не только для того, чтобы сказать пресловутое «здравствуй». Он пришел за благословением на новую жизнь, за подтверждением правильности своих поступков, за поддержкой.       Кисаки всё продолжает сидеть на коленях, вглядываясь в фотографию. Слёзы уже высохли, стянув кожу щек. Мозг, казалось, отключился насовсем, воспроизводя один и тот же фрагмент так ясно впечатавшийся в память. Тот день, когда Кисаки чувствовал себя нужным, счастливым и свободным ребёнком. Тот день, когда он бесповоротно влюбился в танец.

///

      Когда он был шестилетним мальчишкой, этот мир казался слишком большим для него одного, но рядом была она — Шинджу. Женщина, что с улыбкой на губах и озорным блеском в глазах показывала ему красоту жизни. Его никогда неунывающая мама.       В тот самый день Шинджу отвела его на большую площадь в каком-то городе, название которого он потом забудет. Там играла музыка, вокруг было бесчисленное множество людей, разнообразные магазинчики сверкали красочными вывесками, завлекая случайных прохожих, а в воздухе витал сладкий запах выпечки. Это было похоже на сказку — Кисаки никак не мог прекратить вертеть головой в разные стороны в попытке увидеть всё и сразу. Мама тогда заливисто смеялась, наблюдая за ним краем глаза. До этого дня Тетта не был на таких больших площадях, все казалось волшебным.       Сказка, в которой хотелось остаться навсегда.       Тогда он восторженно смотрел на маму, которая весело рассказывала истории из жизни, пока они шли по узкой аллее, устав гулять по шумной площади. Булочки, купленные в одной из тех многочисленных пекарен оказались очень сладкими. Ее голубое легкое платье слегка развивалось на ветру, ласково проходясь по коже. Кисаки так нравилось, когда мама его надевала. В нем она выглядела так волшебно, словно фея, сошедшая со страниц детских книжек.       Лёгкими отголосками до них начала доноситься заводная музыка. Женщина чуть остановилась, прислушиваясь.       — Тетта, ты слышишь? Слышишь эту музыку? — Шинджу восторженно вскрикнула, широко улыбаясь. Повернулась к Кисаки, крепко хватая его за руку. — Эта музыка просто рай для души, пойдём быстрее!       Женщина воодушевленно ускорила шаг. Начала пританцовывать в движении, вплетая в танец удивлённого Кисаки, что старался поспевать за мамой.       Они оказались на месте буквально за считанные секунды. Тогда Кисаки наконец увидел тех самых, как сказала мама «уличных музыкантов», от песен которых хотелось уходить в пляс, невзирая на посторонних людей. Это была та музыка, которая исходила прямиком из души, заставляя тебя погрузиться в неё с головой, заставляя двигаться в такт мелодии.       И именно это наблюдал Кисаки. С восхищением смотрел, как изящно двигалась мама, как её тонкие руки вычерчивали в воздухе невообразимые узоры, а ноги сами двигались в ритм музыки. Всё казалось настолько лёгким, будто невесомым, когда она кружилась в своем танце, заставляя легкое платье развиваться ещё сильнее.       Тетта тогда смог увидеть в этом свободу, непринужденность. Смог почувствовать бешеную энергию, которую излучала мама во время танца. Шинджу своими движениями призывала людей обращать на неё внимание. Она завладела толпой играючи, весело смеясь. Некоторые особые смельчаки подхватывали ее танец, присоединяясь к этой непередаваемой эйфории.       Кисаки помнил каждую деталь того вечера. Он помнил, как тёплые ласковые руки мамы подхватили его, вплетая в свободный от правил танец, во всеобщую энергию, зажигая что-то горячее внутри. Как она легко закружила его, весело смеясь с его восторженного лица. Как он засмеялся, — тоже.       После того вечера, лёжа в своей кровати со все ещё колотящимся в бешеном ритме сердцем, Кисаки поймет, что хочет уметь так же. Хочет быть таким же свободным и не знать рамок. Хочет уметь танцевать, заряжая людей своей энергетикой.

///

      Эти воспоминания грели разбитую душу, искореженную запретами. Казалось, никому ненужную, даже самому Кисаки. Такие воспоминания вызывали на его губах искреннюю теплую улыбку.       Это было одно из лучших событий детства, что он запомнил. Самое красочное. Тогда, в руках матери, он действительно ощущал себя счастливым и нужным. Все дороги мира были для него открыты, а преграды были ни по чем, ведь рядом шел самый родной человек — мама.       Лучик солнца в мрачной жизни Тетты Кисаки.       После всплывших воспоминаний, в голове Кисаки резко возникло то самое «хочу», то маленькое желание, которое он так долго пытался вырезать из своих мыслей, но сейчас вдруг понял, что воплотит его в жизнь. Пришло время для того, чтобы хоть что-то сделать так, как он хотел. Ослушаться наконец отца, невзирая на последствия. Он откинул мысли о запрете в сторону, пряча их где-то в глубине разума, выдвигая на первый план осуществление своего желания.       — Спасибо, мама. Даже сейчас ты смогла мне помочь, — прошептал тихо Тетта, проводя пальцами по выбитым иероглифам. Решительно встал, низко поклонился и твердым шагом ушёл прочь.       Теплый ветерок прошёлся по лепесткам камелий, вслед догоняя Кисаки.

***

      На подъезде к месту сборищ «Свастонов» Ханма, даже сквозь рёв мотора, слышит биты. Похоже во всю идё репетиция. Шуджи ехидно усмехается, спрыгивая с байка — Сано остался без Доракена и наверняка не смог до него дозвониться. Он с удовольствием посмотрит на его недовольную моську.       — Я бы посоветовал тебе никогда больше так не лыбиться, но ты не послушаешь. Че встал, пошли давай, — басит Доракен, хлопая Ханму по плечу.       Шуджи в ответ лишь закатывает глаза — научился у Рюгуджи — и возвращает лицу нормальное выражение, идя следом за другом.       — У вас сейчас репетиция идет? Аж отсюда слышно биты, — интересуется Ханма в надежде увидеть растерянное лицо Доракена. Тот опаздывающих не любил и сам опаздывать ненавидел.       Но вопреки ожиданиям Шуджи, Доракен лишь кивает головой и говорит, что предупредил Майки о задержке заранее.       Ханма думает, что сегодня день несбывшихся надежд, ибо ни злобного гнома Майки ни растерянную скалу Рюгуджи он не увидит. Считай день прожит зря. С такими удручающими мыслями Ханма поднимается вверх по лестнице явно к какому-то храму.       — Не знал, что все «Свастоны» верующие, — усмехается Шуджи, читая табличку с названием храма.       — Ну так ты один в Бога не веришь, — усмехнулся Доракен, намекая на утренний инцидент. Ханма на это лишь хмыкнул, продолжая идти следом за другом.       Говоря честно, Шуджи было абсолютно похуй кто состоит в свастонах, чем они живут и что они за люди. Он приехал только ради Доракена и держать язык за зубами в случае чего не собирается. Слишком много чести не интересующим его людям.       Первого, кого Шуджи видит, заходя на территорию — это конечно же Сано. Мелкий белобрысый гном, действующий на его нервы, как целая сотня обычных людей. Человеком он может был и хорошим, но так получилось, что именно такие беззаботно-веселые бесили его больше всего. А может все дело было в самом Майки. Ханма не собирался копаться в своей голове на этот счет, ему искренне наплевать почему его бесит Сано.       Шуджи чуть кивает головой, обозначая приветствие и криво улыбается, получая такую же улыбку в ответ. Напряжение можно черпать ложками, пока они играют друг с другом в гляделки. Как не странно, Майки ничего не говорит, переведя свой взгляд за спину Ханмы. Он не против, говорить ему с Сано не о чем. Вскоре все же подходит Доракен, который сначала решил поздороваться с остальными членами команды и судя по всему предупредить их о характере Шуджи. Ханма так и остался стоять к тем немногим парням спиной.       Ханма кидает на друга косой взгляд и еле сдерживается, чтобы не впечатать свою же руку себе в лицо. Доракен перед Майки точно декоративная собачка, разве что Рюгуджи ни капли не милый, зато глазами сверкает ничуть не хуже песеля. Майки кстати выглядит не лучше. Такой же дебильный восторг во взгляде.       «Вы оба такие раздражающие», — проносится у Ханмы в голове, пока он наблюдает акт приветствия этих двоих. Ему безумно хочется или закатить глаза до затылка, или привязать их друг к другу веревкой. Судя по множественным вздохам, так сделать хочет не он один.       — Ну, что? Может повернешься и поздороваешься хотя бы ради приличия? — слышит Шуджи за спиной глубокий низкий голос. Оборачивается, невольно вздергивая бровь, ищет глазами кто такой смелый. Доракен заметно напрягается, отрываясь от разговора с Майки, который Шуджи благополучно прослушал.       Так и не найдя вякнувшего, Ханма демонстрирует свой самый раздражающий оскал и тянет как можно противнее:       — Здраааасте. Безумно рад нашему знакомству — язвит он, засовывать руки в карманы свободных спортивок. — Я Ханма Шуджи, — и вскинуть подбородок чуть верх, как бы смотря сверху вниз.       Парни, собравшиеся перед ним, мгновенно начинают переглядываться, слышится невнятный шепот. Ханма чувствует на себе презрительный взгляд, мгновенно переводя глаза в предположительно верную сторону. Его прожигают два горящих глаза длинноволосого брюнета, чье имя его не так интересовало до этого момента. Этот парень открыто выражал свое недовольство, глядя на Шуджи в упор, совершенно не стесняясь. Ханма еле сдерживает себя от смеха. Как же он обожал устраивать такие показательные выступления.       «Интересный…» — проносится мысль прежде, чем на его плечо опускается тяжелая ладонь Доракена.       — Хорош выебываться, Ханма, — напряженно проговаривает Кен, чуть разворачивая его, и заглядывает Шуджи в глаза.       Ханма, уловив взгляд Рюгуджи, вздыхает и выходит из образа похуистичного подонка, сразу становясь серее и подавленнее.       Небольшая толпа парней перед ним, чувствуя изменившуюся атмосферу, затихает, разглядывая его, будто он зверюшка в зоопарке. Даже тот брюнет выражает тщательно замаскированное удивление такой резкой сменой поведения. Ханма усмехается. Да, бывает и так неизвестный незнакомец.       Почему то безумно хочется курить…       — Чтож, как я вам уже и говорил, Ханма чуть с придурью, так что не надо так остро реагировать, окей? — говорит Доракен, все еще держа его за плечо.       — Мы тут все с придурью. Думаю он четко впишется — насмешливо отвечает высокий парень со шрамом на губах. Шуджи кидает на него взгляд и, не сдердавшись, фыркает — перед собой он видит типичную жертву семейного насилия. Неинтересно. Такие самоуверенные только на словах, да и то не всегда. На деле им самим нужна поддержка. У Ханмы ее нет, копаться в чужих проблемах он не собирается.       — Что-то смешное услышал? — спрашивает этот парень, оставаясь стоять на месте, чуть за плечом, видимо, своего друга. Выглядит он довольно устрашающе со своей фигурно выбритой головой и недовольным лицом.       «Показуха», — думает Ханма, впиваясь в этого шрамированного пристальным взглядом. Он предупреждал Доракена о том, что молчать не собирается. Особенно, если нарываются специально.       — Имя? — с вопросительно-холодной интонацией тянет Шуджи, склоняя голову чуть в бок. Парень перед ним делает маленький неосознанный шаг назад, тупо приоткрыв рот. Другой, с лиловыми волосами, тут же выходит вперед, закрывая собой шрамированного.       Кажется, он только что услышал, как Доракен ударил себя по лицу. Шуджи усмехается про себя — может он и не зря приехал. Возможно, эти парни смогут немного развеять его перманентную скуку.       — Можно было спросить не так агрессивно? — спокойно задаёт вопрос вышедший чуть вперед парень. Ханма скучающе оглядывает его с головы до ног, чуть морщась на последок, и снова вскидывает глаза — спеси и уверенности в чужих поубавилось.       «Этот прием всегда работает», — усмехается Шуджи, в слух же произнося:       — А ты всегда за него разговариваешь, да? Может хоть твое имя я узнаю? Вы мое знаете — не честно как-то, не находишь? — и примирительно улыбнуться, сворачивая агрессию. Насладиться видом в который раз ничего не понявших лиц.       Один прекрасный профессор психологии в мед. институте как-то сказал Шуджи одну интересную вещь: «Имя человека, является для него волшебным ключом.» Ханма умеет этим ключом пользоваться в полной мере. Человек, чьим именем интересуются, зачастую, отвлекается от происходящей до этого ситуации.       Идиллию портит лишь чужой пристальный взгляд.       «Длинноволосые брюнет догадался, что что-то не так. Но что именно — не понял. Инстинкты и интуиция у него на высоте, должен признать. Надо быть с ним поосторожнее», — думает Ханма все еще ожидая ответа.       — Парня за моей спиной зовут Хаккай Шиба, мое имя Такаши Мицуя. — проговаривает Мицуя, чуть расслабляясь. Шуджи приподнимает уголки губ в улыбке, кивая.       — Мое имя Баджи Кейске, — звучит сбоку низким голосом. — И если ты не прекратишь мутить хуйню, я въебу тебе, — предупреждающе проговаривает парень, опасно сузив глаза.       Ханма оглядывает его позу, видит скрещенные на груди руки, вскинутую в вызове голову и решает, что на сегодня достаточно цирка. Надоело. Он уже собирается примирительно вскинуть руки, как слышит чей-то веселый голос:       — Я Чифую Мацуно, и Баджи тебе реально втащит, если ты не прекратишь выебываться.       Шуджи смотрит на улыбающегося парня в неком замешательстве. Тяжело вздыхает, закатывая глаза. Те двое, Хаккай и Мицуя, уже отошли к Сано. Остался лишь этот непонятный Чифую и, судя по всему, стороживший его Баджи. Он не особо хочет ему как то отвечать — стало скучно, но в чужих глазах нужно держать марку. Ханма уже собирается открыть рот, сказать что-то глупое по типу «А сам этого сделать не сможешь?», как на его плечо снова опускается крепкая рука Доракена.       — На сегодня всё, хватит. Не хватало, что бы вы еще тут друг другу морды набили перед предстоящим вечером. Баджи, Чифую, не заостряйте внимание на его словах, хватит с вас Ханмы на первый раз, — твердо говорит Рюгуджи. — Идите отдохните и соберите шмот. Выезжаем все вместе со старого места, — прибавляет на последок.       Баджи серьезно кивает и, смерив Шуджи еще одним пристальным и недоверчивым взглядом, отворачивается, уходя прочь с территории храма. Чифую хвостиком следует за ним, громко хмыкнув, перед тем как уйти.       Ханма провожает их скучающим взглядом, залезая в карман спортивок за сигаретами. Прикуривает, флегматично наблюдая за Доракеном, который, судя по всему, ждет от него реакции. Шуджи затягивается и выпускает облачко дыма. Кажется его эмоциональный диапазон на сегодня исчерпан и сказать ему не особо есть что. Обычные люди. Такие же, как миллионы других. Не вызывающие отклик или привязанности.       — Ну, скажешь что-нибудь? — все же спрашивает Доракен, двигаясь в сторону ступенек, ненавязчиво увлекая за собой Ханму. Шуджи все равно куда идти, поэтому он следует за другом, садясь на неровный бетон. Смотрит на город, шумящий чуть в отдалении.       — Я думал вас больше, — задумчиво произносит Шуджи, переводя взгляд янтарных глаз на Рюгуджи. Тот усмехается краем губ.       — Нас больше. Ты увидел в основном тех, кто был в группе с самого начала. Баджи и Мицуя вообще ее основали на равне с Майки. Если бы мы приехали к началу тренировки, то ты бы мог удивиться количесву человек состоящих в «Свастонах», — с теплотой говорит Доракен.       Шуджи смотрит, как Кен с некой ностальгией вспоминает те времена, когда их банда уличных танцоров только начала формироваться, и сам не замечает как втягивается в рассказ. Ему действительно интересно, ведь и Рюгуджи был основателем. Его другу дорога эта группа, дороги эти люди. Ханма это понимает, поэтому молчит, не перебивая Доракена, слушает, смотря ему в лицо. Тот немного теряется, когда замечает это. Кен думал, что Ханма, как обычно, пропустит нечто такое мимо ушей. Ему тоже ещё многое предстоит узнать о своём друге.       Между ними воцаряется тишина. Мыслей никаких нет. Спокойно.       Ханма докуривает до фильтра и тушит сигарету о бетон, пуская оранжевые искры. Неловко поднимается — затекли немного ноги — и спускается вниз. Доракен идет следом.       Уже стоя у байка, Рюгуджи вдруг вскидывается и хлопает себя по лбу. Ханма посмеивается, ехидно наблюдая за другом. Тот цокает и все же говорит:       — Сегодня в одиннадцать вечера будет батл за городом. Там не хватает судьи…

***

      Если вы скажете, что это спонтанно возникшее желание или просто очередное мимолетное «хочу», вы будете сильно неправы. Это то, к чему Кисаки шёл четыре года и только сейчас смог решиться. Наконец смог разрешить себе исполнить свое небольшое желание.       Именно поэтому сейчас он стоял перед зданием из кирпича, смотря на вывеску небольшого салона.       Воодушевление переливалось через край — руки немного подрагивали, когда он открывал тяжёлую чёрную дверь. Послышался приятный перелив колокольчиков, которые оповестили владельца о новом посетителе.       Кисаки неуверенно вошёл внутрь, сразу бегло оглядывая помещение с приглушённым светом. Стены были обклеины красными бархатными обоями, на которых красовались подсвеченные эскизы — некоторые были чересчур мрачными. Сделано было интересно, как будто некая галерея. Тихо играла мелодия, не узнать которую он не мог.       Кисаки навсегда запомнил душераздирающую мелодию скрипки, когда его вырывали из рук матери. Внутри что-то больно кольнуло, а рука невольно потянулась к кольцу, нервно прокручивая. Это вошло уже в привычку.       — Риндо, встреть посетителей, — откуда-то из глубины студии послышался чуть хриплый голос. Следом показалась светлая макушка парня худощавого телосложения.       Работник салона шёл достаточно медленно, вглядываясь в блокнот. Кисаки не стал терять возможность рассмотреть его. Блондинистые волосы с голубыми прядями, круглые очки, приятные черты лица. Парень был одет в чёрную униформу, и Кисаки четко рассмотрел на воротнике его рубашки маленькую серебряную брошь в форме черепа.       «Странный салон», — промелькнуло в голове Кисаки, когда молодой человек подошел чуть ли не вплотную. Тетта невольно бросил взгляд на шею парня, замечая линию татуировки.       — Будешь стоять или мы все же пройдём к стойке? — выбил его из мыслей парень, пальцем указывая вбок. Когда он успел оторваться от блокнота и рассмотреть его самого, Тетта не понял.       — Да… Да, — Кисаки последовал за молодым человеком, который вёл себя довольно странно: широко улыбался, постоянно оглядываясь.       — Ран, вылезь уже из подсобки, у нас интересный посетитель… — Риндо усмехнулся, проходя за стойку, продолжая рассматривать смущенного парня перед собой. У него явно была очень знакомая внешностью, где-то Риндо определенно его видел. Вот только где? Вспомнить он не мог.       Кисаки уселся на высокий, напоминающий барный, обшитый красной кожей, стул. Похоже в этом салоне все было в чёрно-красных тонах. Приглушенный свет сглаживал контраст, делая интерьер приятнее. Тетта продолжал внимательно рассматривать помещение, не выпуская из рук колечко, прокручивая его на тонком пальце. Почему-то, записываясь на процедуру, он чувствовал себя уже более расслабленно, забыв о последствиях. Но, черт возьми, в очередной раз из размышлений его выбивают. Перед глазами появляется второй человек, начиная говорить тем самым хриплым голосом:       — Я вас слу — успевает сказать Ран, поднимая голову. Видит Кисаки и замолкает на полуслове с нелепым выражением лица. Склоняет голову вбок, разглядывая парня, а потом расширяет в удивление глаза, вскрикивая:       — Ёбаный насрал, Кисаки, ты?! — если бы можно было удивиться сильнее, то явно не в его случае. Дальше было некуда.       Долговязый парень с двухцветными волосами, из которых были сплетены аккуратные косички, чуть прищуренные лиловые глаза, с опущенными веками, такая же униформа, что и у другого, но это лицо было знакомо Кисаки как туманное воспоминание из дества.       — Я — Ран, неужели не помнишь? Мелкими часто тусовались вместе. У нас мамы дружили ещё. Тебя тогда забрали… — Ран по доброму усмехнулся, подходя к стойке и облокачиваясь на нее. Наклонился сильнее к лицу Кисаки, чтобы рассмотреть повнимательнее. Тетта действительно поменялся.       Кисаки чуть отступил назад, смущаясь от всей этой ситуаций. Он напрягал мозг, пытаясь вспомнить до боли знакомое лицо и уже вырисовывал какие-то воспоминания из детства. В голове крутились два мальчика, которые постоянно были вместе, будто не разлей вода. И как раз одного из тех мальчиков он помнил лучше — Ран Хайтани со своими неизменными косичками, которые стали значительно длиннее.       — Тебя помню, а… — он чуть замялся. — Брат?       — Да, вымахал и перестал быть такой плаксой мой Риндо, — Ран задорно рассмеялся, продолжая перевешиваться через стойку, желая приблизиться к Кисаки как можно ближе. Это начинало напрягать, но воспоминания, яркими вспышками проносившиеся в сознании, говорили, что это нормально. Для этих старых друзья его беззаботного детства такое поведение было в порядке вещей.       — Какими судьбами вообще тут? Просто решил зайти посмотреть или бунтарсвуешь? — спрашивает Ран. — Насколько помню, отец забрал тебя не очень —       — Давно хотел проколоть ухо, вот, наконец, на это решился, — Кисаки улыбнулся уголками губ, переводя тему. Друзья друзьями, но не виделись они, без малого, десять лет. Отца обсуждать тем более не хотелось.       — Уу, думаю, тебе действительно пойдёт, — произнёс Ран и ловко перепрыгнул через стойку, подходя ближе к Кисаки, рассматривая его уже впритык, трогая мочку, подмечая, что ему будет совершенно не больно. Он профессионал своего дела и что-то такое может понять с нескольких прикосновений. Улыбка на его лице становилась всё шире, пока он подходил к рабочему месту и, облокотившись о спинку стула, спросил:       — Так, и что мы именно хотим? Может есть какая-то определённая серьга?       — Хочу похожую на это кольцо, как комплект, — Кисаки протянул изделие Хайтани, показывая образец. Он хотел сделать такой подарок для матери, чтобы она носила жемчужный комплект из сережек и кольца, но успел подарить только золотой ободок. Хотелось хотя бы так исполнить свою задумку. Пусть и без жемчужин. Смотреть в зеркало и понимать, что она всегда рядом.       Ран внимательно рассматривал золотое колечко с красным плетением эмали внутри. Он одобрительно улыбнулся, возвращая драгоценность обратно Кисаки и задумчиво посмотрел куда-то в потолок.       — Смотри, я могу его сфотографировать и сделать на заказ, сейчас поставим что-то типо штанги, как у Риндо, — Ран указал на брата, что засветился похлеще солнца и продемонстрировал в ухе маленький болтик из платины — солидно и по мужски. — Как раз пока заживает прокол, я успею сделать твой заказ и можно будет поменять серьги.       — Да, хорошо, — твёрдо произнёс Кисаки, смотря на улыбающегося Хайтани. Все таки ему повезло наткнуться именно на этот салон. Делать шаг навстречу свободе намного проще, когда рядом знакомые лица.       Ран кивнул в ответ и начал готовить все необходимое: одноразовые чёрные перчатки, обработанные антисептиком, пистолет для прокола мочки. Он поменял в нем насадку и выбрал подходящую сережку в виде болтика. Риндо же в это время помогал Кисаки: установил удобно стул, так же обработал ухо и встал сзади тихо проговорив: «Прокол хуйня, больно не будет». Почему-то из его уст это прозвучало не самыми успокаивающим образом.       Ран ещё раз ободряюще улыбнулся и принялся за работу. Его лицо сразу стало более серьезным. К делу он подходил ответственно, поэтому убрал всякие смешинки на потом и приступил к проколу. Он аккуратно наметил маркёром маленькую точку на мочке уха, чтобы прокол был идеально ровным и приставил пистолет.       Ран тихо сосчитал до двух и, не дойдя до цифры три, нажал на курок. Кисаки невольно дёрнулся, больше от неожиданности, нежели от боли, но не помешал процессу — Риндо держал его за плечи. Хайтани старейший быстро обработал свежий прокол с сережкой и вытер следы маркера.       — Готово, обрабатывай хлоргексидином и всё, через неделю будем ждать тебя снова тут, — Ран подмигнул, снимая насадку с пистолета и складывая её в дезраствор.       Кисаки совершенно не почувствовал боли, лишь небольшой дискомфорт, который полностью перекрывался небывалым облегчением на душе. Он наконец сделал то, что так давно хотел, наконец на один шаг приблизился к желанию быть тем, кем он на самом деле являлся. Он сам себе довольно усмехнулся, доставая деньги и расплачиваясь у кассы. Никаких сожалений Тетта не испытывал.       — Может поболеть потом, ну, как поболеть, чисто поныть. Это нормально, — добавил младший Хайтани, отдавая сдачу.       Парни обменялись номерами, чтобы, если серьга будет готова раньше, Ран смог связаться с Теттой.       Если говорить на чистоту, Кисаки удивился компанейской атмосфере в этой студии. Его встретили очень тепло несмотря на то, что не виделись они очень давно. Двое парней, с которыми он невольно потерял связь, не забыли его. Это грело душу, ведь тогда, будучи детьми, они назвали друг друга лучшими друзьями.       Все эти случайные события удивительнейшим образом привели его к старым друзьям из беззаботного детства. Он все ещё помнил, как они постоянно зависали у кого-то их них дома, как его мама готовила яблочный пирог, радуя мальчиков, а сама уходила шушукаться с мамой Хайтани, обсуждающая планы на ближайший вечер. Их две маленькие семьи никогда не скучали по вечерам, посещая различные театры и площади, наблюдая за безмолвными танцами, где язык тела всегда был понятен лучше всяких слов.       Подумать только — не решись Кисаки проколоть ухо, так бы и не встретил братьев Хайтани, наверное, никогда в своей жизни.       — Кстати, раз уж тут такое дело и номерок у нас теперь твой есть… Ты танцами до сих пор занимаешься? — поинтересовался Ран, облокачиваясь на стойку, практически на неё ложась.       — Ну да, всё как раньше. В чем дело? — заинтересовался Тетта.       — Сегодня в одиннадцать будет баттл «уличных» на окраине города, там, где заброшка. Не хочешь прийти, станцевать? Помню, даже десятилеткой ты мог уделать ребят старше. Мы там с Риндо в жюри будем, — поинтересовался Ран, тактично подходя к вопросу и приглашению. — Мы давно не виделись, я бы даже сказал, охуеть как давно не виделись, — рассмеялся он, укладывая голову на плечо Риндо. — Ты порядком изменился, да и мы уже не те, но блеск твоих глаз, когда разговор заходит о танцах все такой же. Решайся.       Тетта чуть нахмурился, обдумывая предложение. Оно было чрезвычайно заманчивым.       Если подумать, то, все карты складывались в пользу Кисаки. И время подходящее, когда он мог в очередной раз уйти из дома. И провести окончание дня, окночательно выбрасывая из головы мысли о плохом, — даже очень хороший вариант. Также хотелось узнать, что произошло за столько лет с парнями, и как они пришли к тому, что участвуют в уличных танцах и работают в салоне. Тем более, Кисаки с этого ничего не потеряет, а возможно даже что-то приобретёт.       Всё, что не делается, всё к лучшему. Так же говорят, да?       — Я, в принципе, согласен, — произнёс Тетта, уже продумывая свой план побега от вездесущих горничных.       — Договор, только без наёба, я позвоню и встретимся тогда возле салона, — встрял Риндо и похлопал по стойке, заверяя обещание.       Вечер уже обещает быть не таким скучным.