Будь собой. Будь со мной.

Еще один месяц прошёл, то задувая в лицо морозный ветер, то опаляя его солнечными февральскими лучами. Юнги не заметил, как в его монологах, обращенных к Тэхену, он стал все чаще рассказывать о Чимине. О его милых повадках, наивных вопросах, странных мыслях, открытых реакциях, честных и иногда ставящих в тупик. Он не заметил, как стал периодически залипать на пухлые губы, вспоминая их мягкость, и с какого момента он вообще заметил, что у младшего потрясающая миниатюрная фигура. Беспокойный сон заменился глубоким и спокойным, а круги под глазами начали таять. Места для прогулок и встреч сменялись на новые, в которых они оба никогда не были. Они ходили по озелененным паркам, ездили в леса и заповедники, сбегая на природу от шумного, материального мира. Он не заметил, с какого момента сам начал звонить младшему и так привычно и естественно звать его куда-то или предлагать очередной фильм. Не заметил, как Чимин раз за разом доставал по одному шипу, заживляя следы. Зато он заметил, что после встречи с пиги он мысленно все больше раздражается на воображаемого Тэхена. Он стоял в прихожей своей квартиры, проводив Чимина после очередной безумно теплой встречи, когда его от макушки до пят пронзило осознание. Он злится не на Тэхена. Он злится на себя, за то, что никак не может отпустить уже поблекший образ любимого лица. За то, что эгоистично продолжает пользоваться чужой доверчивостью. За то, что видит чужой влюбленный взгляд, ненароком прикасается к теплым маленьким пальчикам, наслаждается чужой вовлеченностью в свои философские думы, а затем приходит в дом, который по-прежнему считает его домом с Тэхеном. В дом, в который он ни разу не позвал Чимина, потому что ему здесь не место. В дом, где он рассказывает другому человеку у себя в голове, как Чимин смешно подавился молочным коктейлем или как он чуть не заплакал, увидев пробивающееся растение под снежной шапкой. Ему самому от себя тошно. Больше всего ему не хочется причинить даже часть той боли, которую когда-то испытал сам и которую видел в любимых глазах. Чем дальше, тем опаснее. Имеет ли он право хоть на одно доброе слово от такого человека, как Чимин? Розовые пряди смешно завиваются от укладки, глаза блестят огоньками. Чимин разглядывает себя в зеркало, ожидая прихода долгожданного гостя. На нем узкие черные джинсы, обтягивающие задницу, и белая футболка с широким воротом, оголяющая ключицы. Он выглядит одновременно домашним и сексуальным. Голова довольно кивает своему отражению. Юнги сам сегодня предложил посмотреть кино. И хоть они вместе пересмотрели уже десятки французских кинолент, артхаусных картин и глубоких художественных произведений, сегодня должен быть особенный вечер. Чимин это чувствует. Последний месяц он все сильнее погружался в другого человека, утопая в своей влюбленности, ощущая, как она перерастает во что-то крепкое, мощное, вечное. В прежде спокойных чужих глазах он видел ответный зарождающийся огонек, видел не меньшее желание, чем собственное и не меньшую необходимость, чем его. Юнги смог открыться настолько, что несколько раз младшему удалось выведать что-то о его прежних отношениях и этом непонятном «Тэхене». Он не понимал его и даже не пытался, а Юнги не защищал и вообще не был щедр на информацию об этом человеке. Единственное, что понял Чимин, это то, что этот человек ушел, причинив боль тому, в кого он все сильнее влюбляется. Единственное, что понял Чимин, это то, что он нужен Юнги и он будет рядом. А еще старший последний месяц сам невзначай прикасался к нему все чаще, обжигая кожу огнем и вызывая ноющий стон в голове от трепетного желания. Сегодня они снова будут сидеть слишком близко друг к другу и если не Юнги, то Чимин сам его поцелует, а потом… Будь что будет. Розоволосый еще раз одобрительно кивает своему отражению и идет в коридор. Звонок в дверь должен раздаться с минуты на минуту. Юнги сидит в опасной близости от слишком милого, теплого и такого соблазнительного младшего. Приглушенный свет гостиной и тихое мурчание спокойной мелодии в фильме совершенно не помогают сосредоточиться. Творение малоизвестного ирландского режиссера уже 40 минут пытается привлечь внимание блондина, но безуспешно. Не стоило ему сегодня приходить. Не стоило проводить время в уединении. В общественных местах желание удается игнорировать, продолжая дружеское общение, но здесь… ладони сжимаются в кулаки, Юнги делает глубокий вдох и прикрывает глаза. Он не может так поступить с Чимином. Он не может дать ему надежду, использовать его так. Только не его. Нужно отсюда выбираться и больше никогда не смотреть чертовы фильмы наедине с этим человеком. Размеренное дыхание восстанавливает сердечный ритм, он собирается с силами, чтобы встать, вежливо попрощаться и покинуть такую уже родную квартиру. Нежные подушечки чужих пальцев дотрагиваются до его сухих губ, заставляя крупно вздрогнуть. Глаза распахиваются. Чимин стоит на диване на четвереньках, протянув руку к бледному лицу. Он ласково оглаживает скулы большим пальцем, смотрит выжидающе, напряженно, а затем нетерпеливо придвигается ближе, сразу вовлекая в тягучий поцелуй. Юнги поддается, сразу сминая пухлые губы своими, снова ощущая их мягкость и едва уловимый вкус выпитой кока-колы. Он поддается, потому что не может не. Бледные руки холодными пальцами обхватывают нежные щеки, притягивая к себе ближе. Язык осторожно обводит каждый миллиметр влажных губ, стараясь навсегда запечатлеть их вкус. Юнги хочет целовать, хочет дарить любовь, просто хочет. Младший аккуратно забирается к нему на бедра, запуская пальцы в белые пряди, сжимая их у корней, углубляя поцелуй. Это до дрожи приятно. Это так нежно, так страстно, так чувственно, так необходимо. Руки обвивают тонкую талию, вжимая тело в себя, стараясь слиться с ним воедино, поделиться остатками тепла разорванной души. Возбуждение волнами накрывает нутро, заставляя желать большего, желать стать ближе, желать взять все, что предлагают, и отдать все, что есть. Но будет ли этот обмен равноценен? Сможет ли он подарить этому человеку столько ответных чувств, сколько тот заслуживает, сколько ему по-настоящему необходимо, чтобы сохранять этот свет в душе и чистоту в разуме? Сможет ли он быть рядом и не разрушить, не сломать еще одного любимого человека? В голове желание смешивается с неуверенностью и страхом. Это и есть ответ. Если не уверен, не начинай. Не тащи в свое зыбкое болото другого. Если действительно желаешь ему счастья, не тащи. Юнги с силой прижимает к себе чужое тело и со всей горечью последний раз целует нежные губы, крепко зажмурив глаза. А затем, приложив неимоверные усилия, отрывает от себя младшего. − Нет, — постарался произнести он безапелляционным тоном, но вышло слабо похоже. Желтые глаза с поволокой смотрят в ответ, не осознавая услышанное. Рот приоткрыт, и с него срываются сбитые выдохи. Розоволосый снова тянется к желанным губам, крепче впивая пальцы в волосы. Старший отворачивает голову, не позволяя приблизиться, больнее сжимает бока, чтобы отстраниться. — Я сказал, нет, Чимин, — слова приходится отрывать от себя, словно корку намертво присохшего клея от кожи. — Прости. − Почему? — зрачки непонимающе мечутся по напряженному лицу. Он же знает, что нужен. Он знает, что тот к нему тоже испытывает чувства. Он ягодицами чувствует желание старшего. Так почему? Почему опять «нет»? Почему опять «прости»? Растерянность смешивается с подступающей злостью. − Тэхен… — тихо и просто произносит старший, а у Чимина все внутри взрывается, ударной волной сдвигая литосферные плиты внутреннего мира. − Оглянись! — вырывается непривычно злой звонкий возглас. — Его здесь нет! — пальцы сжимают чужие плечи и встряхивают тело под собой, пытаясь привести в чувства. — Здесь только я, Юнги! Четыре месяца только я! И всегда буду. Не он. Я. Слышишь?! — он отчаянно кричит, в глазах скапливаются неподвластные слезы. Руки разворачивают бледное лицо с болезненным взглядом на себя и губы снова требовательно и истошно впиваются в чужие. Старший безвольной куклой растворяется от отчаянных и требовательных движений, опять поддаваясь. Чимин такой теплый, такой настоящий, такой открытый. Всего себя отдает, протягивает, просит принять. И этого ужасно хочется. Но. Всегда есть но. Как сильно будет больно этому комку света потом? Чем дальше, тем глубже привязанность, тем прочнее и глубже вонзаются шипы, Юнги знает. Он не может допустить, чтобы Чимин испытал это на себе. Лучше уж сейчас раз и навсегда оттолкнуть от себя младшего, отпустив его и дав возможность на счастье. Та боль, которую он причинит сейчас, не сравнится с той, которую может в будущем, подпустив ближе. Пусть он будет мудаком. Пусть он останется отвратительным воспоминанием. Пусть ему самому будет в сто раз больнее. Сейчас. Раз и навсегда. Юнги крепко обнимает тонкую талию, жарко целует манящие губы, мокрыми поцелуями переходит на шею, младший откидывает голову назад, давая больший доступ. Блондин жадно касается нежной кожи и до боли зажмуривает глаза. − Тэхен… — шепчет он в тонкую шею, а внутри все обливается кровью и невидимыми слезами. — Тэхен… — снова выдавливает он из себя и крепче держит начавшее вырываться тело. — Тэ-хен! — Голос предательски срывается на втором слоге. Губы последний раз успевают коснуться горячей кожи в районе яремной вены, прежде чем слабые руки отталкивают его, и младший резко срывается с бедер, отползая дальше на диване. Чимин смотрит задушено, неверяще. В его глазах ужас, непонимание, страх и слезы. Он рвано дышит, упираясь ладонями в обивку дивана и сжав их в кулаки. − Прос…. — тихо пытается произнести старший. − Не смей! — прерывает его подавленный голос, потерявший прежнюю звонкость. — Не смей просить прощения, — дорожки слез оставляют на розоватых щеках мокрые следы. Челюсти сжимаются, пухлые губы искажает гримаса боли. — Убирайся! — шипит он сквозь зубы. — Убирайся прочь, Юнги… Блондин молча поднимается с дивана и направляется в сторону коридора, не оборачиваясь. Ему хочется выть, хочется прижать к себе уязвимый комочек и просить прощения до тех пор, пока тот не смилостивится, хочется разрыдаться в голос от собственного бессилия. Но вместо этого он просто покидает теплую квартиру, невидящими от скопившихся слез глазами смотрит на распахнувшуюся дверь подъезда, и выбирается на холод. Так будет лучше. Так будет лучше для тебя, пиги. Морозный воздух обжигает легкие. Юнги уже привычно поднимает взгляд к небу в нескольких шагах от такого уже родного дома и ощущает, как слеза выкатывается из уголка глаз, моментально остывая на холоде, и мерзко катится к шее. Это смешно. Это так смешно, Тэхен. Кто знал, что сильная, долгая любовь, подкрепленная рациональными договоренностями, может быть такой разрушительной после ее окончания? Я теперь причиняю боль сам, чтобы спасти другого человека от большей боли, чтобы спасти от нее себя. Интересно, Тэхен, у тебя такая же травма? Это было бы еще смешнее. Хотя, знаешь…. Пошел ты. Привидение растворилось во тьме ночных дворов спального района.

***

Сохи не произносит вслух «я же говорила», наблюдая за состоянием младшего брата. Он уже неделю не покидает квартиру, практически ничего не ест и сам становится похож на привидение. Она не упрекает его, не осуждает, не жалеет, а просто тихонько находится рядом, периодически нежно поглаживая розовые пряди. Чимин не плачет, не злится. Он просто ушел в себя, погружаясь в какие-то размышления. Он беззвучным призраком передвигается по квартире, стараясь находиться в одной комнате с сестрой, когда та дома. − Что нужно, чтобы пережить расставание, Сохи? — в один из дней подал тихий голос младший, заставив девушку вздрогнуть. Он так редко говорил в последнее время, что каждая фраза была неожиданной. А эта и вовсе ставила в ступор, навевая ощущения дежавю. − Время, Чими, — потерянно повторяет свой прежний ответ, отставляя в сторону ноутбук и поворачиваясь на лежащего на диване брата, рассматривающего потолок. − А знаешь, что я думаю? — безжизненно тянет прежде энергичный парень. − Чтобы пережить расставание, нужен просто другой человек? — неуверенно цитирует девушка. Грустная усмешка трогает уголок пухлых губ с заживающей ранкой от пирсинга, который он не носил уже долгое время. − Не просто человек, — тяжелый вдох поднимает грудную клетку. − Чтобы пережить расставание, нужен правильный человек, — он прикрывает глаза, складывая руки на груди. — Я оказался неправильным. − А кто в этом мире вообще правильный? — хмурится старшая сестра. Чимин открывает глаза и минуту буравит сестру удивленным взглядом, повернув на нее голову, а затем так же задумчиво отворачивается, снова рассматривая потолок. Его брови слегка сведены, отражая активный мыслительный процесс. Еще два дня после этого разговора брат прогуливал работу, отписываясь начальству, что болеет. Он так же по большей части хранил молчание, но переставал походить на привидение. В его действиях и шагах начинала проглядывать прежняя энергичность, он будто набирался сил и принимал внутри бесконечные решения. Несколько вечеров спустя после работы девушка обнаружила пустую чистую квартиру, полный холодильник свежей еды и записку на нем: «Неправильных нет. Скоро буду, не волнуйся ;)»

***

Холод ранневесеннего вечера зябким ветром проникает под куртку и шарф, обдувая неприкрытые участки кожи. Юнги неспешно преодолевает выученное наизусть расстояние от метро до дома, возвращаясь с работы. Сегодня он задержался, равнодушно согласившись помочь коллеге с проектом. Ему легко удавалось поддерживать имидж профессионала и, что удивительно, чем бесполезнее ему казалась его деятельность, тем успешнее считало его руководство. За последние пару месяцев его повысили, увеличили зарплату, добавили проектов, но он все так же не понимал, зачем ему это и нужно ли вообще. Единственное, большой объем работы хоть как-то помог пережить последнюю неделю. Неделю, за которую не поступило ни одного звонка от Чимина. Неделю, на которой он сам не имел права с ним связаться и он сам привел все к этому. Неделю, когда монологи с другим человеком в пустой квартире стали становиться тише, все чаще оставляя его просто в полном одиночестве и тишине. Он испытывал такую же сильную тоску и тепло при мыслях о Чимине, какую боль и раздражение при мысли о Тэхене. Сколько это состояние бесконечного падения неизвестно куда еще продлится? Сколько он еще будет автономно проживать эту жизнь, механически выполняя рутинные действия? Сейчас он придет к себе домой. Наверное, нужно поесть, наверное, нужно сходить в душ и лечь спать. Зачем? Просто так нужно. Погрузившись в размышления о предстоящих бессмысленных монотонных телодвижениях, он приблизился к нужному подъезду и замер, поднимая глаза. Хрупкая фигура в бесформенном зеленом пуховике переминается от холода с ноги на ногу, обхватив свои плечи руками, и смотрит пронзительными желтыми глазами. Щеки покраснели, искусанные вечерним морозом, нос шмыгает. − Я только когда пришел, понял, что в прописке не указывается код домофона, − неловко улыбается младший искусанными губами. − Боже… — выпадает блондин из ступора, преодолевает разделяющее их расстояние, обхватывает тонкую кисть, прикрытую рукавом пуховика, и утягивает дрожащее тело в подъезд. Сколько он тут простоял? Что он вообще здесь делает? Как он узнал адрес? Прописка… паспорт… точно. Чимин впервые в квартире старшего, которому кажется это до жути странным зрелищем. Младший снимает верхние вещи, оставляет обувь, проходит по освещенному коридору, следует, когда его ведут на кухню, любопытно озирается по сторонам, хлюпает носом, пальчиками проводит то по обоям, то по попадающимся на глаза предметам. Он бесшумно садится на стул за кухонным столом. Любимое место Тэхена. Блондин едва заметно морщится от неприятных мыслей. Он молча включает чайник, засыпает листовой чай в заварник, ставит на стол кружку, периодически поглядывая на такого же молчаливого гостя, который пересел на другой стул. Этого человека здесь быть не должно. Нет, не так. Здесь должен быть не этот человек. Опять не то. Этот человек должен быть не здесь. Розоволосый, оказавшись в таком раньше неприступном жилище, старается выцепить как можно больше деталей чужой жизни. Заложенный нос едва улавливает запах этого дома, запах Юнги. Здесь все пахнет им. Интересно, какие на ощупь родные стены этого человека? Подушечки замерзших пальцев оглаживают поверхность. Шкаф из белого дерева выглядит таким надежным и элегантным одновременно, как и хозяин квартиры, а на ощупь гладкий. Уютная небольшая кухня с четырьмя мягкими стульями вокруг стола. Один из стульев стоит в углу и выглядит самым укромным. Младший усаживается на него и, подняв глаза, замечает мелькнувшие непонятные эмоции на спокойном лице. Отчего-то хочется срочно пересесть. В тишине квартиры раздается негромкий шум закипающего чайника и слабый звон посуды. Кружка на столе наполняется горячим, ароматным чаем. Замерзшие пальцы обхватывают ее, перенимая тепло. Глаза вглядываются в гладь напитка, источающего пар. Бледная фигура занимает место напротив и выжидающе смотрит. − Я… — начал было младший, но голос предательски дал слабину. Он делает глоток горячей жидкости, прочищает горло и пробует снова. — Вкусно, — не отрывая взгляда от напитка. − Я ненадолго потревожу твое уединение, не переживай. Я просто хотел сказать кое-что. Юнги напрягся. От вида этого продрогшего комочка сердце сжимается, одновременно обливаясь теплом. Как же оно тосковало. − Сохи помогла мне устроиться на работу в кондитерскую, в которой тогда сама подрабатывала, спустя какое-то время после того, как я к ней переехал. Вернее, когда я к ней сбежал. Мне казалось, я не сильно переживал всю эту ситуацию с отцом, но потихоньку чувствовал, как моя любовь к миру рушится, как ее вымещает черствость и холодность, присущая всем вокруг. Чем больше времени проходило, чем больше людей я видел, тем более мерзко мне становилось. Они все будто ненастоящие, поверхностные, наигранно-вежливые или предвзято-грубые. Так мне казалось, и я начинал постепенно испытывать незнакомое мне до этого чувство — ненависть. Гость недолго помолчал, улыбнулся своим мыслям и, разглядывая ободок кружки, продолжил: — А потом я увидел тебя. Не знаю, почему ты произвел на меня такое впечатление, но я тогда подумал, что в твоих глазах существуют целые миры. Ты был спокоен, отстранен, предоставлен себе, но не казался холодным и пустым. Впервые встретившись с тобой взглядом, я стал задумываться, что мое отношение к людям было таким мелочным и поверхностным. Я понял, что сам начал себя запирать от людей, руководствуясь пережитым опытом, а это неправильно, несправедливо, да и просто глупо. Вот такое влияние ты оказал на меня в первую встречу, хотя сам, наверняка, даже не вспомнишь ее. Потом ты стал все чаще появляться в нашей кондитерской. Мне так хотелось тебя поблагодарить просто за то, что ты есть, но я понимал, что был бы похож на сумасшедшего, который сам себе что-то напридумывал и втягивает в это другого человека. И я молчал, улыбался и радовался каждому твоему приходу. Ты стал заходить каждый день, а я глаз не мог оторвать, пытаясь урвать хоть мимолетный взгляд, но ты становился все грустнее и грустнее. Я подумал, что твои миры тебя, наверное, вконец поглощают. Сохи же решила, что ты просто безэмоциональное привидение. Но я никогда так не считал. Когда я увидел тебя, сидящего под дождем — ты был как мокрый котенок — я так перепугался! И когда ты схватил меня за палец, будто прося не уходить, я решил, что теперь приложу все усилия, чтобы узнать тебя лучше и постараться помочь не меньше, чем ты неосознанно помог мне. Общение с тобой меня затягивало все больше. Ты оказался таким, каким мне казалось, я тебя увидел. Нет, ты оказался лучше, глубже, живее. В тебе действительно целые миры, Юнги. И я отчаянно хотел исследовать их вместе с тобой. Только вот, когда ты меня оттолкнул неделю назад, я подумал, что я — не тот, кто может тебе помочь, не тот, кого ты подпустишь к ним. Я подумал, что я неправильный… — Чимин закусил губу, оттягивая маленький лоскуток кожи. — А потом вспомнил. Много вспоминал. Как ты со мной говорил, как ты со мной себя вел, как ты на меня смотрел. И понял, что ты уже меня подпустил. Просто, видимо, испугался, и я тебя понимаю. Не знаю, за себя или за меня, но ты испугался, а я не неправильный. Потому что нет правильных и неправильных, как нет истины и нет лжи, как нет чистого альтруизма, как нет добра и зла. Нет избранных и нет лишних. Я не лишний, а Тэхен не избранный, Юнги. Я знаю, как пережитый опыт может менять личность, но еще я знаю, что это происходит, только если ты сам это допустишь. Если ты сам сознательно умерщвляешь себя настоящего, прикрываясь страхами. Это выбор, а не стечение обстоятельств. И я для себя выбрал, — Чимин поднимает чистый, уверенный взгляд, без тени страха встречаясь с темными зрачками. − Я люблю тебя, Юнги. И я не боюсь. Я принимаю себя таким, какой есть, и готов бороться за свои чувства. А ты? — он еще минуту пронзительно смотрит, зная, что не получит ответа, а затем тихо встает со стула. В дверях он останавливается и добавляет: — Фразу такую интересную недавно услышал. «Хочешь быть счастливым — будь». Такое сложное оказывается таким простым, представляешь? — он бегло осматривает будто застывшую статую из белого мрамора, тепло улыбается и выходит из кухни. В прихожей раздается негромкое шуршание ткани, топот обуви и скрежет замочной скважины, отсчитывающий три поворота ключа.

***

Юнги стоит в подъезде в метре от железной двери, отделяющей его от уютной квартиры, заставленной растениями. На нем расстегнутая теплая куртка, открывающая вид на бордовую толстовку. В одной руке горшок с висящими рядами ярко-алыми цветочками. Волосы растрепались от того, что другая рука постоянно их нервно тормошит. Он уже минут двадцать гипнотизирует входную дверь, не решаясь позвонить: то приближается, то снова отступает на несколько шагов назад. С тех пор, как Чимин вчера вечером покинул его квартиру, Юнги не мог выбросить его из головы. Нет, он не мог выбросить его из головы уже несколько месяцев, но после вчерашней речи младшего в голове надеждой засветилась такая простая, но приносящая радость мысль «а, может, и не нужно?». Этот парнишка, как обычно, ворвался в голову, с разбега снося все преграды, заглядывая в самую душу, открыто и честно выплескивая все содержимое своей сущности — без страха и стеснения. Он оказался еще сильнее, еще храбрее, чем можно было подумать. И Юнги хочет последовать его примеру. Перебороть страхи, признать чувства, открыться и снова довериться другому человеку. Принять то, что протягивают, и отдать все, что есть. А есть лишь истощенный разум, разбитое сердце и искалеченная душа. Разум измучен, но возрождается от чужого тепла, сердце склеено из осколков, но бьется быстрее, находясь рядом, с души свисают лоскуты, но она трепещет от нежности к другому человеку. Юнги отдал бы больше, если бы у него было, но есть только это. И дыхание замирает, когда палец дотрагивается до дверного звонка, потому что очень хочется, чтобы этого хватило. За дверью слышатся спешные шаги, грохот, будто что-то кубарем покатилось по полу, приглушенное шипение и звук открывающегося замка. Чимин распахивает дверь, на ходу стараясь поправить сбившуюся челку и придавая себе невозмутимый вид. Он окидывает взглядом своего гостя и сдержано хихикает, пытаясь подавить смешок. Вид у старшего такой забавный и растерянный, что это не может не умилять. − Красиво, — кивает он на растение в горшке, рассматривая ярко-красные цветы в форме сердечек. − Это Дицентра, — подает голос блондин, все так же стоя за пределами квартиры, — больше известна как «разбитое сердце», — он сглатывает ком в горле. — По легенде девушка влюбилась в молодого человека, а потом узнала, что он любит другую. Ее сердце раскололось на две части, а из глаз лились слезы. Там, где они падали, вырастали эти цветы. − Символично, — стараясь сохранять непринужденное выражение, но внутри подпрыгивая от радости. Он знает, почему старший стоит у него на пороге, он так на это надеялся. − Я не знаю, что для тебя смогу, Чимин, — серьезным тоном. — Но я не хочу, чтобы твое сердце когда-либо разбивалось. Поэтому я подарю тебе эти, все остатки своего и любое другое, какое ты захочешь. Младший аккуратно принимает горшок и отходит вглубь прихожей, пропуская гостя и отставляя растение на полку, а затем поворачивается на блондина и стреляет смешинками в глазах. − Звучит, как признание в любви, — хитро прищурив глаза и уже не сдерживая наглую улыбку. − Оно и есть, — мягко произносит спокойный голос. — Я люблю тебя, Чимин. Внутренности сжигает огнем, уши и щеки рдеют, губы не могут скрыть счастливую улыбку, но младший из последних сил сдерживает порыв запрыгать на месте и накинуться на любимого и любящего человека. − Я бы поцеловал тебя, но вся проявленная мной инициатива в этом плане сопровождалась негативным подкреплением, — игриво тянет Чимин, вздергивая подбородок и рассматривая узоры на стенах сбоку. Юнги не сдерживает короткого смешка, наблюдая за этим воображающим поросенком, а затем в два шага сокращает расстояние, обхватывает щечки руками и впивается нетерпеливым поцелуем. Он закрывает глаза, наслаждаясь мягкостью пухлых губ, отдачей теплого тела, вжимающегося в него, и жаром, растекающимся по всему телу, заполняя каждую клеточку. Хочешь быть счастливым — будь. Чимин делает его счастливым. Если смысла нет ни в чем, пусть он будет в Чимине. Пусть он будет в искренности, честности, открытости и любви между ними. Этот комочек света до дрожи, до счастливых слез хочется прижимать к себе и никогда не отпускать, никогда не причинять боли. С ним не нужно играть в игры, гадать, подбирать ключи, забираться под маски. Он сам скажет, сам покажет, чего хочет и что ему нужно. И Юнги ему это даст, только пусть он всегда будет рядом — такой нежный, нуждающийся, отвечающий на поцелуй. Такой милый, ласковый, но наглый и страстный. Язык проникает в распахнутый рот, играя с чужим, исследуя каждую шероховатость полости. Низ живота тяжелеет, распуская волны возбуждения по всему телу. Юнги придавливает стройное тело лопатками к стене, сжимая маленькую, упругую задницу в своих ладонях. Он трется своим возбуждением о чужое бедро, губами перехватывая громкие выдохи. − Со...ах...хи, − между поцелуями пытается что-то сказать сбитым дыханием. — Скоро при...оох… дет, — откидывая голову назад, подставляя шею жарким поцелуям, стягивая чужую куртку. Юнги подхватывает трепещущее тело на руки и, не разрывая новый поцелуй, скидывает ботинки, по памяти несет его в комнату. Пряди цвета заката рассыпаются по белому покрывалу. Младший несильно дрожит, выгибается, тянет руки, смотрит возбужденно-потерявшимся взглядом, облизывает пухлые губы, которые покраснели и теперь почти такого же цвета, как щеки и уши. Эта картина завораживает. Он сейчас одновременно такой милый, невинный и сексуальный, жаждущий. Юнги накрывает чужое тело своим, снова сминает мягкие губы, забирается пальцами под футболку, оглаживая ребра, подушечками ощущая бархат. Маленькие руки цепляются сзади за край его толстовки и тянут вверх. Старший освобождает себя от лишней ткани и аккуратно стягивает чужую футболку, на мгновение залипая на изящной фигуре. Он припадает к кажущимся такими хрупкими ключицам, проводит по ним языком, нежными поцелуями ведет дорожки к соскам, животу, руками нежно сжимает бока стройной талии. Сверху прерывистое дыхание срывается на тихие стоны, вызывая несдерживаемый трепет и жгучее желание. Чимин растворяется в другом человеке, как давно и хотел, и чувствует, как тот растворяется в нем. С каждым прикосновением растворяется, с каждым поцелуем растворяется. Ему хочется больше, хочется ближе, хочется. Руки сжимают белые пряди, пока ласковый язык выжигает на коже внизу живота плавные линии. Юнги исследует каждый миллиметр разгоряченного тела, запоминая каждый более громкий стон, каждый несдержанный выдох, каждую эрогенную зону. Он покрывает поцелуями гладкую кожу, вызывая мурашки. Мешающая ткань освобождает тонкие бедра, отлетая в сторону и полностью обнажая младшего, не оставляя ни одного спрятанного участка тела или души. − Я… не… давно… не... − несвязно бормочет Чимин, чьи зрачки полностью заволокла пелена возбуждения, − … там… − указывая на прикроватную тумбочку. — Но я… давно… не… Юнги извлекает из верхнего ящика тумбочки бутылочку смазки, бросая ее рядом с ягодицами, и нависает всем телом, даря успокаивающие, нежные поцелуи. − Все хорошо, мой пиги, — расцеловывая розоватые щеки. Чимин верит. Каждому слову верит. Каждому поцелую верит и расслабляется, чужие губы легкими касаниями спускаются ниже, ладони широко раздвигают бедра. Глаза распахиваются, невидяще взмывая к потолку, рот раскрывается в звонком охе, когда влажный язык оглаживает головку возбужденного органа. Старший обхватывает губами весь диаметр, глубже вбирая в себя, лаская языком, вырывая громкие постанывания. Он тщательно смазывает всю длину слюной для лучшего скольжения, не отрываясь тянется рукой к смазке и, щедро выдавив содержимое себе на пальцы, размазывает его по колечку мышц. Губы плотнее сжимаются на возбужденном члене, щеки втягиваются, создавая вакуум, а указательный палец проникает в горячее нутро. Тело под ним дергается и выгибается, несдержанно постанывая от каждого медленного проникновения. Юнги выпускает член изо рта и кротко улыбается. − Ты такой чувствительный, — проникая пальцем глубже, быстрее, ведя языком от головки до основания. − Мммгх... — мычит тающий на простынях Чимин, растворившийся в ощущениях крепкого теплого тела, влажного языка и ускоряющегося пальца. Кольцо сфинктера поддается напору и расслабляется, позволяя пальцу свободно двигаться внутри и оглаживать стенки. Юнги слизывает естественную смазку с возбужденной головки и насаживается до основания, одновременно вводя второй палец в узкую дырочку. Чимин начинает метаться на кровати, его громкие стоны разносятся по всей квартире. Дискомфорт от двух пальцев внутри сменяется забытым удовольствием от попадания по простате, губы на возбужденной плоти приносят такое удовольствие, что Чимин забывает, где находится. Его охи прерываются хлопком входной двери квартиры, он горячо стонет еще несколько раз, прежде чем к нему приходит осознание услышанного звука. Ладошка резко прижимается ко рту, глаза испуганно распахиваются, чужие пальцы внутри сильно сжимаются. В коридоре раздается второй хлопок двери. Стыд заставляет смущенный и разнеженный румянец превратиться в алый пожар. Юнги тихо смеется, наблюдая за реакцией. − Я думаю, она ушла, — целуя нежную кожу со внутренней стороны бедер. − Она меня убьет... — пищит младший, пугливо смотря в черные зрачки. − Мы все взрослые люди. Она поймет, — нос нежно проводит линию по коже в ободряющем и успокаивающем жесте. — Расслабься, пиги, — языком лаская места поцелуев и не отрывая возбужденного взгляда. Пальцы внутри возобновляют плавные толчки. — Пожалуйста, — вкрадчивый тон не приказывает, но все равно вызывает желание послушаться. Чимин откидывается назад на подушки и тихо скулит, расслабляясь и снова отдаваясь уносящим ощущениям вторгающихся в него быстрых пальцев, задевающих комок нервов. Он закусывает губу и прогибает поясницу, теряясь в чужой нежности и страсти, становясь отзывчивее, податливее, принимая три пальца, сбивчиво нашептывая непонятные просьбы, выстанывая чужое имя. Юнги больше не может просто смотреть на такого распаленного, вожделеющего младшего и, когда тот спокойно принимает в себя три пальца, выходит и скидывает с себя оставшуюся одежду. Он обильно смазывает свой изнывающий орган, подтягивает Чимина за бедра, нависая над ним, подставляя головку ко входу. − Можно? — не сдерживая возбуждения в глубоком голосе, спрашивает он, из последних сил терпеливо вглядываясь в желтые молящие глаза и с трудом ожидая ответа. − Боже, да, — Чимин обхватывает чужую шею, притягивая ближе к себе, поцелуем показывая все свое нетерпение и согласие, — пожалуйста, да-а-а-а... — громко стонет он на последнем слоге, потому что твердый орган вошел в него до основания одним размеренным толчком. Блондин утыкается в ямку между шеей и ключицей, прижимаясь к горящему и дрожащему телу, и выдыхает с жаждущим рыком. Потому что так узко, потому что так чувственно, потому что так взаимно. Тонкие ноги обвивают торс, упругие бедра толкаются навстречу. Юнги медленно начинает двигаться, наполовину выходя из смазанной дырочки и аккуратно проникая обратно. Он всматривается в милое лицо с зажмуренными глазами, безумно привлекательными щечками, распахнутыми губами и, когда тяжелые томные выдохи сменяются стонами наслаждения, он ускоряется. Интенсивность толчков увеличивается, от стен отлетают крики звонкого, несдержанного голоса. Юнги вожделенно вбивается в хрупкое тело размашистыми, глубокими фрикциями, головкой стимулируя комок нервов, заставляя младшего метаться по кровати, вжиматься крепче, стонать громче, прогибаться сильнее. Он мажет губами, урывая поцелуи страсти и нежности. Тело Чимина пробивает крупной дрожью, он начинает хныкать, прижимаясь лбом к надежной груди, цепляясь за плечи и сильнее обвивая торс ногами. С его уст срываются высокие крики, а затем он резко отпускает старшего, откидываясь всем телом на кровать, раскидывая руки, сжимая простыни в кулаках, зажмуривая глаза, прогибаясь в пояснице. Юнги чувствует, как его внутри начинает сжимать сильнее, животы пачкает горячая сперма, а Чимина потряхивает от судорог. Боже, он даже кончает полностью открываясь перед ним! Этого вида, этих ощущений и этих мыслей хватает, чтобы Юнги, толкнувшись еще пару протяжных раз, излился с низким стоном в трепещущее тело и обессилено упал рядом. Руки притягивают разморенное лицо к себе, чтобы он мог расцеловать каждую ресничку, закрывающую желтые глаза, каждую родинку, каждую складочку у смеющихся глаз. − Я весь твой, Чимин... — шепчет старший, не в силах остановить прилив чувственной нежности. − А я твой, Юнги, — с закрытыми глазами смеется младший, нежно накрывая ладошками бледные руки, держащие его лицо.

***

− Тогда ставьте подпись вот здесь и можете передать ключи новым владельцам, — девушка в юбке-карандаш и пиджаке деловито протягивает документы, которые извлекла из папки. Юнги ставит подпись, ждет, когда стоящая перед ним супружеская пара тоже распишется, оставляет ключ на кухонном столе и, не оборачиваясь, покидает опустевшую квартиру. Вот уже больше года он практически здесь не находился. Он купил машину, чтобы они с Чимином могли чаще выбираться на природу, проводил все свободное время с ним или у него, несколько раз они вместе даже ночевали в этой машине, припарковав ее на каком-нибудь холме. Квартира, что много лет была его родным домом, стала холодным и безжизненным помещением, куда возвращаться не хотелось. Несколько месяцев назад после очередного разговора со своим возлюбленным, он решил, что им нужен дом. Дом с большим участком, где они будут выращивать растения и грибы, чтобы сбывать их на местном рынке. Дом, который будет их свободой от рамок и границ общества. Дом, в котором не будет призраков. С Тэхеном в своей голове он каждый месяц говорил все меньше. Злость стала сменяться равнодушием. Он отпускал его все дальше, надежнее прикипая к истинному реальному теплу, находящемуся рядом. Сегодня последний день подготовки. Сегодня он отвезет Чимина на участок с небольшим домиком, который теперь будет их. Юнги выходит из уже не своего подъезда и жмурится от яркого летнего солнца. Он смотрит на плывущие облака и последний раз в своей голове обращается к когда-то до боли любимому человеку. Я надеюсь, что ты здоров. Надеюсь, что ты нашел то, что искал. А я нашел то, что не искал, но в чем нуждался. У нас все будет хорошо, Тэхен. Просто, ты оказался прав, не у тех «нас».

***

Чимин восторженно верещит и носится по участку, периодически накидываясь на чужую шею, чтобы сильно прижаться пухлыми губами к горячей щеке, а затем снова побежать осматривать новые владения. − Вот здесь мы поставим теплицы для грибов, а тут для растений! Здесь можно выращивать сезонные цветы, а там яблочные и персиковые деревья! − хрупкая фигура с неуемной энергией мечется по просторной территории, раскинувшейся у скромного одноэтажного домика с террасой. — А тут поставим вольерчик для минипигов! — снова быстро чмокнув спокойную фигуру, запустившую руки в карманы летних шорт. — А на террасе поставим кресла и будем летними вечерами даже через десять лет смотреть фильмы и пить пиво или чай, обнимаясь и целуясь, оглядывая наши владения и любуясь цветением! − Все так и будет, пиги, — тепло улыбаясь и счастливо наблюдая за своей неуемной любовью. — Даже через десять лет так и будет, — снова ощущая жар пухлых губ на своей щеке. ... Даже через десять лет так и было.

***