Почему, почему, почему

— Говорят, в праздник на Ивана Купалу венок по реке спустишь из купальских трав, и тот, кто его поймает, будет твоим суженым. Тоня упоительно плетет — стебель за стеблем, бутон к бутону — у нее в руках колокольчики, ромашки и жгучая полынь. Она наблюдает, как солнечные лучи играются с веснушками на лице Тони, как они ловят золотистый отблеск рыжих волос, и как сияет нефрит ее глаз — прямо как у Тартальи, и она неловко улыбается, слушая ее. Отдаленно поют девушки, водят хороводы, собирают травы и плетут венки в честь праздника. Снежная оказалась намного ближе к русским традициям, чем предполагалось изначально: она приехала сюда просто потому что смена обстановки намного лучше сказывается на ее психологическом состоянии, да и просто интересно было посмотреть на великую Снежную, которую не показывали в игре. Вот так незадача: она лишилась всех горестей, которые преследовали ее там, в гулкой и мрачной России, но не смогла избавиться от собственного «я». Она все так же разбита, хотя в Тайвате уже больше года. В Снежной по-русски уютно, прямо как в великой классической литературе, но с элементами небезызвестного фольклора. Вернее, элементы — обыденность для горожан: расписные терема и избы, пестрые рубахи и кокошники на молодых замужних девицах; длинные косы и старинные обряды, которые давно-давно позабыты в ее мире. Она смотрит, как Тоня заканчивает плести венок, и думает, что она чертовски красивая — ей бы тоже хотелось улыбаться так искренне, но она попросту не может. — Я не особо верю в такое, — она здесь больше года, и уже может нормально говорить. Она улыбается Тоне немного виновато, и поспешно добавляет. — Я это сделаю, если ты хочешь. — Хочу, конечно! Мне интересно, кто выловит твой венок, — Тоня относится к ней намного лучше, чем она заслуживает. Это льстит. Она знает, Тарталья ей рассказывал: Тоню считают странной в деревне, потому что она увлекается гаданиями, хиромантией, всем мистическим, она собирает травы, верит в злых духов, сама делает благовония и зажигает их по всему дому. Поэтому она так радуется, когда начинает общаться с новой девочкой. Она ее понимает. Сама была такой же. И с ней тоже никто не общался, считая странной. Ей нравится Тоня и она рада, что они так быстро подружились, но в душе у нее — разлад с собственным «я». Она считает себя хорошим другом, но дерьмовым человеком. Ее венок — симбиоз непонятных чувств, но она слишком любит символизм. Она подбирала цветы не без помощи Тони, потому что она точно знает значение всех цветов. Ее венок — плющ, немного царапает кожу, но не сильно, чтобы получить глубокие раны; через солнце переплетаются гортензии и незабудки, сквозь них прорастают цветы шиповника, и совсем скромно к солнцу тянется белый клевер. Она держит в руках венок и думает о том, что все это либо до безумия символично, либо глупо. — Давай бросим на счет три: раз, два… Три. Они кидают вместе, под энергичную песню о потерянной любви, и венки скромно плывут по течению реки, рассекая кувшинки. Тоня вскакивает, тянет ее за собой через камыши, в упоении наблюдая, куда они плывут. А плывут к лодке, на которой рыбачат Тарталья (пока что он просто Аякс, для своих из деревни) вместе с отцом и Тевкром. Течением венки относят дальше, но Аякс замечает их, замечает Тоню, которая так восторженно смотрит на водную гладь, и мажет взглядом по ней. Задерживается лишь на мгновенье, чтобы махнуть рукой — а потом, не думая, прыгает в воду. Он подплывает, хватает венок — ее венок — и торжественно нацепляет себе на голову под восторженный вздох Тони. — Вот негодник, всю рыбу мне перепугал! — гулко хохочет его отец, когда Тарталья залезает обратно в лодку. Он похлопывает сына по спине, под громкий смех, и Аякс оборачивается. Смотрит прямо на нее. И улыбается. Улыбается ей. *** Тоня под тусклый свет костра водит пальчиком по ее ладошке: — Это — линия жизни. Она обрывается резко, значит, и смерть будет внезапной, но проживешь ты достаточно долго. Тоня гадает ей, пока парни и девицы перепрыгивают через костер, и на всех — венки. На парнях — венки их будущих невест, как объясняет Тоня. «Просто влюбленные», — как понимает сама она, но не особо верит в любовь касательно себя. Это давно уже вошло в привычку — отрицать все светлые чувства, что направлены к ней. Она не может поверить в это, сколько не вдалбливай в голову, и не сможет принять чувства Тартальи. Она не глупая, чтобы не догадаться — тем более, год назад в Глазурным павильоне, когда Аякс так настойчиво пытался ее споить, она поняла абсолютно все. Поняла, но не смогла тогда сказать, потому что проблемы с языком возникают у нее до сих пор. Она поняла, но ей просто нечего дать ему взамен, она никакая, она пустая, она разбита, просто расколота напрочь, не склеишь и уже не починишь. Вся ее жизнь — механические схизис, она дышит, умывается по утрам, улыбается, но все настолько автоматизировано, что и самой верится в свою непригодность. — А это — линия судьбы. Она говорит, что ты несчастлива и что-то тебя гложет, но в будущем все станет хорошо, когда ты примешь свои чувства. — И ты это все прочитала по руке? — она наклоняет голову на бок. Когда-то и она увлекалась гаданиями, но ей не хватило усидчивости, чтобы все запомнить. — Ага, — кивает Тоня и заглядывает ей за спину. Она машет рукой. Тевкр радостно бежит к ним и обнимает сестру. Тянет ее ближе к костру — ему натерпеться начать игру вместе со всеми, и девушка поддается. Она наблюдает, как Тоня прыгает через языки пламени под одобрительные аплодисменты остальных, а потом вливается в общий хоровод, поет вместе с остальными, и она такая живая — полная ее противоположность. Она чем-то напоминает ее лучшую подругу, которая осталась в России, напоминает своей непосредственностью, живым взглядом, и ей тоже очень хочется быть живой — но проблема в том, что ее размазали по стенке уже очень, очень давно. Они все такие яркие, такие теплые и радостные в свете огромного костра. Поет и Аякс, вливаясь в общую суматоху, и на голове у него — все еще ее венок, и цветы на нем даже не завяли — видимо, поддерживает их, как может, с помощью Глаза Бога. Тарталья оборачивается к ней, улыбается — в его глазах, будто светящихся из-за костровых искр, отражается что-то помимо всеобъятной пустоты. — Давай, пойдем! — он тянет ее за руку, и руки у него горячие-горячие — живые. — Нечего тут сидеть и киснуть в одиночестве. — Я не танцую, — отнекивается она. Ей очень хочется быть такой же, как и все, чувствовать и радость тоже, но если начнет — это будет казаться до жути напускным. — Я тоже! — восклицает Аякс. — Здесь и не надо уметь, просто расслабься и получай удовольствие. Она фырчит в ответ — от жизни она давно уже удовольствия не получает — но поддается неохотно. Они подходят к костру, у которого выстроилась очередь, но она быстро рассасывается. — Что мне нужно сделать? — спрашивает она между тем. — Просто перепрыгнуть, — отвечает Тарталья, наблюдая, как Антон под руки ловит свою девушку. — А если я не смогу? — Не бойся, все могут, сможешь и ты, — весело отвечает Тарталья, но потом вдруг делает паузу. Он смотрит на лижущие ветер языки пламени, и по его лицу пробегает шальная улыбка. — Хочешь, вместе прыгнем? Чтобы наверняка. Она улыбается. В России, в древние времена фольклора, считалось, что если парень и девушка перепрыгивали через купальский костер, они повенчаны богом Солнца. В Снежной такого архонта, конечно, нет, так что, вероятно, будет какая-нибудь легенда, связанная с Царицей и Селестией, но она не спрашивает. Наверное, потому что не хочет знать. — Хорошо, давай. Она соглашается, но ей все еще нечего дать Аяксу взамен. Он расцветает в улыбке, в его глазах отблеском огня отражаются блики; его взгляд кажется живым, а не как раньше, и все здесь кажется живым и вот она — Снежная, представляющая собой не только злых Фатуи, мировые заговоры и злодейства. Все здесь пылает и горит огнем суматохи, но только не она. Аякс берет ее за руку. Переплетает пальцы также, как и она когда-то, когда пыталась успокоить его в Золотой Палате. Она улыбается неловко, но делает вид, что этот жест ей ни о чем не говорит; смотрит на подрагивающие языки пламени, но страха в ней нет. В ней вообще ничего нет, у нее даже определенных фобий нет, потому что она абсолютно пустая. Ей кажется, будто хоровод сужается, будто песни становятся громче, когда подходит их очередь, слова высекаются на подкорке мозга и остаются гулким эхом где-то под ребрами. Она украдкой поглядывает на Тарталью: он улыбается предвкушающее, как обычно улыбается перед хорошей битвой. — На счет три — прыгнем. Раз… три. — Что? Он с разбегу несется прямо к костру, и она не успевает среагировать и пускается следом, она чувствует, как в лицо ей бьет ветер, чувствует жар от костра, и она всеми силами отталкивается от земли, перепрыгивает геенну огненную костер и приземляется рядом. Она тормозит слишком резко, и немного не удерживается на ногах, ее под руку ловит Аякс, прижимая к груди, и она слышит стук его сердца, слышит и ей кажется это ужасно знакомым, и это так больно, так больно, потому что она не сможет ответить взаимностью, не сможет, не сможет. Контроль — единственное, что у нее есть, контролю поддаются даже чувства, контроль это то, что может определить ее, как человека, а не кусок мяса, и Тарталья сам не подозревает того, как делает ей ужасно больно. Им хлопают, свистят, улюлюкают, Тарталью хлопают по спине, а к ней подбегают девушки, среди которых есть Тоня, ее поздравляют с чем-то, восхищаются и говорят, как ей повезло. — Смотри, все сходится: он и венок твой поймал и вы вдвоем перепрыгнули через костер! Аякс хороший парень, я верю, что ты теперь будешь счастлива! Она, видимо, не ошиблась, предположив, что это традиционная помолвка. Она не хотела вводить его в заблуждение ни сейчас, ни в павильоне. Она отвратительный человек. Абсолютно пустой. Тарталья тоже пустой, но она верит, что это одна из психологических травм, полученная в Бездне. Он, в отличии от нее, намного лучше. Светлый персонаж, которому просто не повезло оказаться в ненужное время в ненужном месте. Она лишняя не только в Снежной, но и во всем Тайвате, и она улыбается фальшиво, не слушает поздравления, и людей слишком много, ей хочется сквозь землю провалиться и исчезнуть, и она на ватных ногах садится поодаль хоровода и погружается в себя. — Тебе плохо? — Аякс опускается рядом с ней на корточки, пытается заглянуть в глаза, но она старательно прячет взгляд. — Тебе здесь не нравится? Извини, мы, можем, вернуться в дом, или… — Все в порядке, — она перебивает его, заправляет пряди волос за уши и поднимает на него взгляд. Цепляет на себя одну из своих лучших масок. — Ты врешь. Тарталья думает, что знает ее, а она пытается сохранять лицо в обществе, которое ее ужасно выматывает. Они смотрят друг на друга в полутьме костра, и она вздыхает устало. — Ты не должен со мной возиться. — Почему? Не думай, что для меня это обременительно, — он смеется в ответ и садится рядом, задевая ее плечом. Она чувствует, как его ладонь накрывает ее. Она не отвечает. Хватит, Тарталья, прекрати этот фарс, она не хочет больше делать вид, что все в порядке, оставь ее уже в покое и забудь к чертям. Выкинь из головы своей болью, вырванными позвонками, перемолотым в крошки стеклом где-то под кожей, сделай, что угодно, но прекрати уже так смотреть. Надо было все закончить еще год назад. Она привыкла сбегать от такого рода проблем: надо было нахуй съебаться из Ли Юэ после того раза в Глазурном павильоне, надо было попроситься ненадолго остаться на винокурне, а дальше она придумала бы, что делать и как жить (или не жить вовсе). Оборвать все связи, взять новое имя, вообще больше никогда не пересекаться, чтобы не было так больно. Она соврала себе же, думая, что ничего не боится. Она боится боли. Боится привязываться, доверить, потому что однажды ее веру растоптали и смешали с пылью где-то под ногами. — Извини, что не сказал раньше, что это значит, — он вздыхает немного печально. — Это… — Гадания на суженного и условная женитьба. Я знаю. У нас было похожее несколько лет назад, — отвечает она. — Правда, в то время даже моих родителей не было. Тарталья глядит на нее выжидающе. Она не выдерживает. — Значит… — И в павильоне я все слышала. Понимала в общих чертах, но не знала, как сказать. Так что я все знаю. Они молчат. В голове пульсирует кровь и вертятся купальские песни. Тарталья сейчас, наверное, в очередной раз умирает где-то в маленьком мире. — Я не знаю, что отвечать на это. Мне страшно. Я не хочу наступать на те же грабли, что и раньше. — Ты боишься меня? — он убирает руку. Она чувствует себя той еще сукой. — Боже упаси мне бояться какого-то там Предвестника, — хмыкает она и улыбается криво так, нервно сминая травинку в пальцах. Иронизирует. Пытается сгладить углы. — Я боюсь того, что будет дальше. Не знаю. Все это странно и сложно. Извини, что испортила тебе настроение. — Почему ты себя так ненавидишь? Вопрос застает врасплох. Она снова переводит на него взгляд, внимательный, но будто высушенный; она как пустыня, в которой раньше раскидывалась гавань. Теперь там ничего нет. — Я не… — Ты ненавидишь себя, — Аякс вдруг говорит серьезно, смотрит так внимательно, а у нее будто земля уходит из-под ног. — Ты думаешь, что недостойна лучшего, и принижаешь себя в глазах других, хотя хочешь казаться сильной. Ты выстраиваешь на фундаменте новые личности, отличные от своей, потому что тебя так приучило общество, но ты не справляешься с ролью и путаешься в своих чувствах. Ты ставишь людей выше себя из-за собственной эгоистичности, чтобы почувствовать хоть что-то кроме пустоты, которая сжирает тебя. Добро в твоем понимании — посвящать свою личность людям, ни кусочка не оставляя для себя? И к тому же отказываться от любой помощи, потому что «люди должны видеть меня не той, кем я являюсь». Скажи, кто тебя этому научил? Кто заставил тебя так себя возненавидеть? Она молчит. — Ты можешь сколько угодно говорить, делая вид, что вполне любишь людей и любишь общаться, а потом закроешься у себя в комнате на целые сутки, игнорируя всех. Ты делаешь вид, что тебе хорошо среди людей, хотя у тебя меняется голос и дрожат руки, которые ты усиленно прячешь за спиной. Ты говоришь, что смирилась со своим положением, приняла новую жизнь в незнакомом мире, и теперь все в порядке, но ты спишь по три часа в сутки и плачешь каждое утро, когда смотришься в зеркало. Тебе вообще нормально после такого говорить, что с тобой все в порядке? Все еще хочешь казаться сильной, хотя тебе просто необходима помощь? Она опускает взгляд. — Я говорю это, потому что я волнуюсь, — Аякс вздыхает, она это слышит, и буквально чувствует, как он прожигает в ней дырку. — Ты можешь не воспринимать происходящее всерьез. В конце концов, это просто гадания, ничего более, но… Я бы хотел как-то тебе помочь. — Только не говори, что нельзя держать все в себе, — она пытается говорить едко, но получается отвратительно. У нее ломается голос, и она наклоняет голову так, чтобы быстро собрать слезы и стереть их. Чтобы никто не видел, что она снова плачет. — Я скажу, что у тебя есть, кому довериться. От Тартальи это так странно слышать. В смысле, вообще, потому что в игре он ей не таким казался. Она вздыхает если бы обреченно, шмыгает носом и поднимает взгляд на костер. — Ладно. Я тебя услышала. — Ты знала, что тебя на самом деле очень просто уломать? Она пихает его в бок — не сильно. Аякс смеется и перехватывает ее руку. Она чувствует себя опустошенно.