Почему, почему, почему

Она старательно делает вид, будто неприступна, а при незнакомцах — уверена, даже не зная языка. Тарталья наблюдает, как она вскидывает подбородок и складывает руки за спиной — показатель превосходства, но Тарталья также знает, что она боится просто находиться здесь. Она пытается взглянуть в глаза, но не выдерживает давления, и когда отходит, выдыхает практически облегченно — она улыбается и делает вид, что все в порядке, но резко затихает, когда остается одна. Она демонстрирует знания обычной психологии от страха общения. Тарталья догадывается, что она просто надевает маску — и они этим похожи. Одинаково фальшивые, одинаково сломленные, но так старательно пытающиеся доказать силу и собственную важность. Она, впрочем, прямо никогда не говорила, что ей плохо, вот только один раз Аякс заметил у нее на руке белые полоски порезов. С тыльной стороны, не прямо по венам, но он догадывается, почему она так делала. Физическая боль может заглушить душевную. Тарталья не хотел бы становиться злодеем в ее глазах, не хотел бы, чтобы его ненавидела именно она, но это так упоительно — выкручивать винтики чужой души, расслаивать суть, кожу сдирать и обнажать сокрытое от посторонних глаз — и он думает, ей есть, что скрывать, когда услужливо подливает в стопку огненной воды в одном из местных ресторанов — и протягивает ей, мол, вот, попробуй. Аякс знает — огненная вода из Снежной раскалывает любого, видоизменяет личность не как отменный алкоголь. Это становится просто принципом — раскрутить, взвинтить, узнать не посредством разговора, не посредством слов, а нечто большим, тем, что она не сможет скрывать. Она не сможет долго притворяться, что все в порядке. Она смотрит на стопку если бы равнодушно, но переводит на него взгляд. И теперь он — осуждающий, с вызовом, как будто она обо всем догадалась, а Тарталья искусно держит лицо, улыбаясь так игриво, что аж самому тошно, подперев лицо рукой. Смотрит так заинтересованно, будто сканируя — ну давай, я посмотрю, что будет. И она пробует. Уверенно опрокидывает в себя рюмку, с гулким стуком ставит обратно и деловито садится на стул, закидывая ногу на ногу. Она изящно поддевает лимон палочками, отправляя в рот, и смотрит на него с вызовом — она даже не поморщилась, ее лицо даже не покраснело, как бывает у не подготовленных, и всем своим видом она буквально говорит: я знаю, чего ты хочешь, и я не дам залезть к себе в душу. Бля. Бля, бля, бля. — Знала бы ты, как ты мне нравишься. Тарталья уже без страха говорит любую несусветицу, пока наливает и себе стопку. У нее плохо с обучением новому языку, намного хуже, чем у той, что в Мондштадте, и она до сих пор не понимает, как выстраивает элементарные предложения — вероятно, потому, что говорит она редко, и Аякс уверен, что она и сейчас мало что поймет. В особенности, если говорить быстро. Так что он, выпивая рюмку, абсолютно уверен в том, что даже если и спизданет что-то лишнее, его не поймут. Не поймут и даже не запомнят, чтобы потом уточнить этот момент. Она держит палочки не очень уверено и не совсем правильно, так что он предполагает, что в ее мире ими пользовались, но редко — основам ее учить не приходится. Тарталья подливает им еще, ловит на себе непонимающий взгляд — она наклоняет голову в бок, и таким образом показывает: не понимает, что и зачем он вообще делает. — Что, не понравилось? — ехидничает он, наблюдая, как она так силится что-то у него спросить. Видимо, в голове раздумывает и прикидывает, как правильно построить вопрос, но получается это долго и муторно — Аякс уже заскучал, честное слово. — Зачем ты это делаешь? — Просто расслабиться, — отвечает он как можно понятнее, но потом, практически сразу, выпаливает другое. — Ну и чтобы узнать тебя получше, потому что ты кажешься такой замкнутой, а говорить нормально не можешь. Это единственный шанс расколоть тебя, пока рядом нет Люмин, которая каждое мое слово переведет. Вот так умора, а? Они сидят отдаленно, в отдельной вип-комнате от общего зала, и их покой разве что прерывает обслуживающая официантка. Принцесса снова силится что-то сказать, и Тарталья первым поднимает стопку — прямо как в лучших традициях Снежной. — Я скажу тост, — он говорит медленнее и вкрадчивее, чтобы она поняла, и смотрит немного вскользь. — За наше… лучшее знакомство! Да! Именно так. Она настроена все еще скептически, но рюмку берет, протягивает руку, чокаясь. Слышится звон хрусталя, и они одновременно выпивают. Обычно для неподготовленных людей Тайвата хватает одного шота, чтобы расколоться и выложить все, как на духу, а потому пить дальше было лишним. Ему рассказывали, что небезызвестный владелец винокурни после такой рюмки слег на три дня, но она достаточно крепкая. Она все-таки не совсем трезвая, потому что у нее начинает терять фокусировку взгляд, но она все еще в здравом уме и, кажется, не собирается впадать в алкогольную кому. Это будет проблемой, потому что и сам Тарталья долго не протянет. А из них двоих именно ему нужно сохранять трезвость рассудка. И он говорит. Говорит, говорит, говорит, говорит обо всем на свете, рассказывает о Снежной и о своей семье, и принцесса даже проявляет интерес — жаль только, в беседу вступить не может, и Аякс в очередной раз ведет монолог сам с собой. Она складывает руки замком и кладет на них подбородок, чуть поддавшись вперед — Аякс рассматривает, как в тусклом свете лампочки блестят ее глаза, вяжущие, как болото, наступишь — утонешь, не выплывешь никогда. Он уже утонул. Он наливает еще, но пытается не наливать себе. Она замечает. — Мы расслабляемся вместе. — А, ну да, — Тарталья мажет улыбкой и наливает себе. Становится жарко. Он чувствует, как кровь приливает к щекам, как пульсирует в висках, и он оттягивает воротник рубашки и расслабляет пуговицы на пиджаке. Украдкой на нее смотрит, надеясь на лучшее — потому что еще одна рюмка, и он труп. Она сидит, скрещивая руки на груди — закрывается. Вероятно, подсознательно начинает понимать, чего он добивается, но она уже слишком много выпила, чтобы что-то предпринимать. Ей не весело, она не поддается алкоголю, но чувствует, если встанет — пиши пропала. Как минимум ей ударит в голову, потому что сейчас она ловит точно такие же вертолеты, как и Тарталья. Она не готова еще, но взгляд ее томный, она делает вид, что ей очень интересен узор на скатерти. Нужна еще одна рюмка, но так, чтобы не пить самому. Иначе расколется уже он. А, впрочем, какая разница, а? Его ведь все равно не поймут. Не поймут, что он говорит, а попытается выразить чем-то другим — испугаются. Да похуй, честно говоря — Тарталья переходит в открытое наступление, когда встает из-за стола, целенаправленно направляясь к ней. Плюхается рядом на диван, закидывает руки на подушки вальяжно и запрокидывает голову к потолку. Настолько похуй, что аж самому смешно становится — а она все еще держит лицо, подперев голову рукой, и смотрит на него с прищуром. Тарталья думает, что она начинает что-то подозревать. — Не смотри на меня так. Чайльд знает, что повторяется, но ловит ее взгляд, и чувствует, что контроль теряется где-то на подкорке сознания. Контроль для них — всего лишь формула выстроенной личности, заново слепленный ком собственной скорби. Контроль — единственное, что держит их на плаву. Чайльду хочется ее поцеловать, но знает, что она не поймет. Она спокойна, достаточно расслаблена, но не теряет бдительности. Скорее всего, она ему не доверяет, и это может разрушить весь его план. Аякс хаотично прокручивает в голове всевозможные варианты, но в голове у него не возникают нормальные мысли. Аякс не хочет ее пугать, и не хочет, чтобы его ненавидели. Но контроль теряется. Контроль, контроль, Чайльд, контроль — это же так просто. — Знаешь, я в детстве упал в Бездну, — он уже не соображает, что говорит и как говорит, он смотрит в потолок и осознает, что перед глазами начинает плыть. — Ну, это вышло случайно, но сделалось роковой ошибкой. Там был один мастер, который научил меня искусству боя. Ну, знаешь, по-другому не выжить там, — он ухмыляется горько, когда вспоминает об этом. — А потом пришлось его убить. Он, наверное, кажется тем еще мудаком. Или злодеем. Впрочем, хорошим мальчиком он все равно никогда не был. — Знаешь, драться у меня получается вполне себе хорошо. И убивать тоже. Говорят, это призвание, и я вступил в Фатуи. Об этом сложно говорить, но когда вокруг твердят, что ты создан для того, чтобы стать злодеем, ты сам начинаешь в это верить. Знаешь, как здесь относятся к Фатуи? Даже к обычным солдатам? Их ненавидят. Вполне открыто, даже учитывая, что они вообще ничего не сделали. Здорово, да? В таком притоке ненависти легче легкого и себя возненавидеть. Его начинает нести. Он смотрит на нее задумчиво, подпирает голову рукой, локтем опираясь на спинку дивана, и протягивает руку — она не двигается. Тарталья заправляет за ухо ее волосы настолько нежно, насколько это вообще возможно в их ситуации. Он замечает, что у него немного дрожат руки. — Я, на самом деле, и себя ненавижу, принцесса. Они молчат. Чайльд осознает, что спизданул лишнего, но надеется, что она все также не поймет, и тянет улыбку такую же фальшивую, привычную — натягивает маску беззаботности, мол, не бери в голову, ничего страшного не случилось. Она смотрит на него, и улыбка медленно тает с ее лица. Она сама тянется к бутылке и наливает себе. Выпивает. И сама себя загоняет в могилу. Чайльд наблюдает за тем, как она пьет, и не может в это поверить. Четвертая — максимум, если она сейчас встанет, кровь притоком разгонится по организму вместе с алкоголем. Она потеряет контроль и обличит внутренних демонов. Выпустит то, что так рьяно пытается скрыть. Она встает, чтобы открыть окно. Ночи Ли Юэ — жаркие и душные, и Тарталья не чувствует даже прохладного воздуха. Она садится обратно. — Я так много хочу сказать. Она кривит губы в глупой улыбке и закрывает лицо волосами. Все еще пытается закрыться в себе, но скорлупа уже недостаточно прочная. — Не знаю, как объяснить. — Я могу подождать, — Тарталья изменяет положение, наклоняется к ней ближе — ну давай, давай, еще немного и твоя суть вылезет наружу отвратительной мерзостью, гниющей скорбью на подкорке мозга, давай, принцесса, обличи свои грехи и признай, наконец, что ты не та, кем хочешь казаться. Ты разбита настолько, что и не склеишь уже никогда. — Ты не должен себя ненавидеть. Тарталья замирает. Он видит, как начинают дрожать ее плечи, как она снова пытается закрыться, но маска спокойствия по швам трещит, ее неприступность изживает себя и теряется контроль. Она теряет то, что так старательно выстраивала годами. Аякс в предвкушении кульминации и безоговорочной победы. — Мне так жаль, что ты все это пережил. Его сердце ухает куда-то вниз. Разбивается тысячами осколков, рассыпается в крошку и вены царапает изнутри. Ему кажется, будто этими словами она вырвала ему нервы, натянув на кулак, в крошку стерла позвонки, ему кажется, будто прямо сейчас она изощренно вырывает ему сердце, вырезая скальпелем из грудной клетки с точно хирурга. Тарталья хотел обличить ее святость, смешать праведность с преступностью, хотел на свет вытянуть человеческую грязь или хотя бы психологическую травму, чтобы с точностью убедиться, что они одинаковые. Но они оказываются совершенно разными. Тарталью никогда не ставили на первое место в жизни. Никто и никогда. Даже семья не особо-то о нем заботилась, хотя он, несомненно, любит их больше кого-либо вообще — но у него так много братьев и сестёр, что родительской любви просто не хватает. Тарталья думает, что если он умрет, то никто не будет по нему долго скорбеть. Он никогда не был в чьей-то жизни на первом месте. Тарталья хотел наружу вытянуть чужое безразличие и лицемерие, но она оказалась намного лучше, чем он думал. Никто не задумывался о том, что чувствует он, когда его заставляли вскрывать черепные коробки предателей, и битвы становятся упоением лишь минутным, чтобы доказать собственную значимость через единственное, что получается у него лучше всего. Она оказалась лучше многих, кого он знал. Она носит маску для того, чтобы случайно не обжечься, потому что общества боится, как собственную силу. Она всегда говорит осторожно, но ведет себя с напускной уверенностью, делает вид, будто ее ничего не тревожит, хотя все отчетливо написано на лице. И даже сейчас, под действием алкоголя, она почему-то в первую очередь думает, как тяжело ему, а ней ей самой. Ей, девочке, которая при странных обстоятельствах оказалась в незнакомом мире, где совершенно другой язык, обычаи, законы. Тарталья чувствует себя полнейшим дерьмом. В его собственной игре она переиграла его и уничтожила, хотя, навряд ли понимает сейчас. Она поджимает губы, но Аякс видит, как катятся ее слезы: она все еще пытается держаться и даже выпрямляется, но смотрит вниз, на свои руки, силится сказать что-то еще, но не может сформулировать — и он поддается собственным эмоциям, притягивает ее к себе и аккуратно кладет руку на голову, поглаживая — опять же, настолько нежно, насколько это вообще возможно. Он не хотел этого знать. Он хотел знать другое, лучше бы он вообще ничего из этого не делал, лучше бы оставил все, как есть, потому что рано или поздно контролировать можно будет даже чувства. А теперь все, крышка. Обратного пути больше не будет. Аякс в этой битве проиграл.