Долг

      Он должен.       Так говорил Михаил Юрьевич, так говорила великая императрица Российской Империи, и голосами ей вторили все приближенные и военачальники. Он ведь столица, пускай и юн совсем, и сабли в руках не держал, и в бой не скакал на подаренной ему недавно лошади, и стрелял лишь по учебным куклам. Палить по мишени – так просто и весело. Выстрел оглушает, пробивая мягкую ткань и сено вороша. Живые люди – не учебный полигон, не бездушные чучела. У них глаза есть, блестящие и напуганные, молящие.       Саша долго смотрит на стоящего перед ним на коленях человека, больного и израненного. Палачи работали хорошо, языки пленных развязывались быстро, но Романов никогда не присутствовал на допросах лично, предпочитая узнавать всё позднее из докладов или же от Московского, любителя рассказать все в красках, пугая мальчика и упиваясь ужасом, пробирающим столицу.       Он совсем его не щадил, учителем был строгим, непреклонным. Требовал много, не отпускал на игры, тренировал до упаду, но Сашенька не жаловался. Михаил Юрьевич ведь лучшего для страны желает, и не его вина, что по велению самой судьбы титул достался пацану, на чьих губах еще молоко не обсохло. Времени на ясли не было совсем, приходилось выживать и впитывать информацию в себя так быстро, как это вообще было возможно. Он был должен, себе, бывшей столице, отцу и всей России, по праву своего рождения.       Но если с книгами и картами все так понятно, то что же с тем, чтобы жизни чужие отнимать хладнокровно и бездушно? Александру еще не приходилось убивать. Детские руки были так чисты, что окружающие его города частенько осуждающе и с насмешкой косились на столь невинное существо. Романов знал, что всё это неизбежно, и рано или поздно ему придется взять пистолет в руки и выстрелить по тому, кто враг им всем. Он надеялся, что произойдет это в бою, где адреналин, где дым и шум, где и не разобрать, кто в кого стреляет. Там и понять все проще, ведь есть ты, а есть твой враг, безликий и чужой, опасный. Инстинкты выживания могли бы скрасить психологический удар, смазать в памяти невзрачным пятном, но жизнь распорядилась иначе. Скорее Императрица, решившая, что казнь – это то, что посильно ребенку со столь высоким статусом.       Святогор Рюрикович рассказывал, что в далекие времена в бой шли юноши всего двенадцати лет отроду, метали копья и стрелы, умирали, защищая свой дом и близких. Саша удивлялся только, искренне полагая сперва, что всё это сказки, которые ему так любил рассказывать Великий Новгород. Страшная сказка оказалась суровой реальностью. Помощи просить не у кого, пойти на попятную – опозориться, вновь увидеть всё это разочарование в глазах дорогого учителя. Романов не мог себе позволить подобную роскошь.       Руки немного дрожат, когда Александр берет холодный пистолет. Тяжелый, по внешнему виду казался легче, как те учебные, которые он частенько использовал на полигоне. Вновь поднимает взгляд на пленника, шведа, бормочущего какую-то молитву, прикрыв покрасневшие от боли и пыток глаза. Саша теряется, оглядывается по сторонам, замечая молчаливую фигуру Москвы среди стоящих вокруг солдат. Лицо Московского было совершенно не читаемым, он даже бровью не повел, поймав взгляд Александра на себе. Он здесь один, это Петербург усвоил довольно быстро.       Поднимает пистолет в воздух, упираясь холодным дулом в лоб дрожащего перед ним человека. У самого руки трясутся, соскальзывает холодный металл с мокрого лба приговоренного, и Александр помогает себе второй рукой, старательно прицеливаясь.       Пленник, видя замешательство мальчика, падает ему в ноги, хватает за сапоги, плачет, и Питер окончательно теряется, пугаясь такого поведения. Внутри все скручивает узлом, голова кружится, тошнит. Он должен, но не может этого сделать. - Не трогай его императорское высочество, псина шелудивая, - рычит один из солдат, хватает пленника за шиворот и вновь возвращает в исходное положение. Саша поджимает губы, прижимает заряженный пистолет к своей груди, смотрит внимательно, пускай и так сильно хотелось закрыть глаза, бросить оружие и уйти обратно во дворец, где можно спрятаться в своих покоях. Романов очень сильно этого хотел, но слишком много глаз смотрели на него сейчас, ожидали. Струсь он сейчас, то войско отвернется от него, посчитает недостойным правителем, не послушает боле. У солдат ведь всегда так, все решалось силой и твердостью характера.       Саша решается. Набирает в легкие побольше воздуха, вытягивает руки перед собой и жмет на курок, зажмурившись. Выстрел оглушает сильнее обычного, Питер приоткрывает глаза, смотрит на упавшего к его ногам пленника мертвым мешком, отходит на пару шагов, почти не слыша одобрительных возгласов вокруг себя. Глядит на руки, забрызганные кровью и, кажется, ошметками чужих мозгов. Его почти что выворачивает, но крепко сжав зубы, Петербург сдерживается. Отдает пистолет подчиненному, разворачивается и быстро уходит ко дворцу, взбегая по многочисленным лестницам и быстро достигая своей комнаты. Умоляющие глаза умирающего от нестерпимой боли и обреченности человека все еще стояли перед взором Саши, и он мотает головой, хлопает дверями своей комнаты и подбегает к умывальнику. Рвота горькая, гадкая, но он не может остановится, пока полностью не опустошает желудок.       Его трясет, а глаза застилает поток несдержанных слез. Он никого не хотел убивать, но был должен. Он столица, он правитель, командир, ему не раз еще придется лишить кого-то жизни, а посему привыкать надобно было с лет малых. Он много слышал про убийства, но никто и никогда не рассказывал, что это так сложно.       Прополоскав рот стаканом холодной воды, на негнущихся ногах Романов доходит до постели, но вновь смотрит на свои перепачканные руки, пахнущие металлом, перемазанные в чужой крови и порохе. Дрожит, сдирая с себя дорогие одежды, бросая богатые ткани прямо на пол, поддаваясь истерике. Вновь подлетает к умывальнику, льет из кувшина на бледные детские ладошки, тщательно намыливает сначала одну, потом другую, старательно смывая каждую алую каплю. Умывает остатками студеной воды лицо, размазывая поток горячих слез. Ему хочется кричать, или упасть прямо здесь, на мягкий расписной ковер.       Он здесь совсем один, кто его осудит за проявленную слабость?       Кровать кажется неимоверно далекой, а сил совсем больше нет. Сашенька опускается на пол, поджимает бледные и тощие коленки к груди, обнимая и утыкаясь в них носом, заходясь в надсадном плаче. Он сделал, как ему велели, он пересилил себя и сломал барьеры. Вместе со стенами сломался сам, осознавая, что уже никогда не будет прежним. Только не после этого дождливого вечера, когда убил молящего о пощаде.       Убил. Убил. Убил. Набатом билась мысль в голове, обжигала солью горячих слез, раздирала внутренности зверем лютым. Саша стучит ногами по мягкому ковру, обнимает коленки сильнее, сжимаясь в комок, отдаваясь всецело своей всепоглощающей боли. Не замечает, как оказывается в своих покоях совершенно не один.       Москва аккуратно прикрывает за собой дверь, защелкивает на замок, не желая, чтобы какой-нибудь любопытный идиот мог побеспокоить их сейчас. Успокаивать истерящую столицу совершенно не хотелось, он не нанимался быть его нянькой, но отчего-то не мог оставить все так сейчас. Михаил помнил себя в этом возрасте, помнил и свое первое убийство, другое, но ломающее не меньше, чем казнь ломала Александра.       Подходит не сразу, сначала долго смотрит, позволяя Романову сбросить скопившееся напряжение в неистовом рыдании. Слезы помогают детям не чувствовать мир так сильно и яростно. К собственному сожалению, Миша знает это слишком хорошо.       Оказываясь рядом, кажется, пугает погруженного в свои мысли Сашу. Наклоняется, осторожно касаясь дрожащего плеча, сжимая весьма деликатно, поддерживающе. Петербург поднимает свои заплаканные глаза на учителя, мотает головой, стараясь быстро стереть влагу с лица холодными руками, но неизбежно теряется, когда не видит во взгляде Москвы осуждения. Московский тяжело вздыхает, подхватывает мальчика на руки, крепко прижимая к себе легкое тельце, несет на кровать, опуская бережно, укрывая теплым одеялом. Все-таки на полу довольно холодно, еще не хватало чтобы тот завтра капал соплями на древние свитки. - Михаил Юрьевич, я… Я… - воздуха после столь долгих рыданий катастрофически не хватает, а голова совсем тяжелая, не может найти нужных слов.       Москва качает головой, садится на постель рядом, достает из кармана белый платок и немного резко вытирает красное от слез и стыда лицо. Треплет по волосам, даря внезапную ласку, успокаивая. Питер действительно еще ребенок, он не был готов к случившемуся. Но им, окруженным тысячами врагов, нужно быть готовыми ко всему. - Сейчас ты поспишь, а завтра будет новый день, - не язвит даже, искореняет строгость из голоса, - и ты завтра будешь снова ты, понимаешь, о чем я говорю?       Саша отрицательно качает головой, шмыгая носом. Сложно поверить, что будешь в порядке, когда события ломали кости и выворачивали внутренности наизнанку. Слезы вновь наполняют покрасневшие глаза, и Питер не может это контролировать. Видя, что простым разговором делу не поможешь, Михаил двигается на кровати выше, обнимает хныкающего мальчишку и прижимает к своей груди, позволяя уткнуться в плечо. Романов в его руках сильно дрожит, то ли от холода, то ли от разрывающей его истерики, и Московский успокаивающе гладит Александра по спине.       Петербург сначала не верит в происходящее, а после крепко обнимает учителя за шею, прижимаясь и позволяя потоку слез вылиться наружу. Мертвое лицо пленного шведа закрывает крепкое плечо учителя, изгоняет преследующий юную столицу дух, и внезапно становится спокойнее. Будь Саша постарше, Москва предложил бы ему водки, но он слишком мал для горячительного напитка. Для убийства – нет, для алкоголя – да. Быть правителем непозволительно тяжело и трудно. - Сегодня я тобой горжусь, - внезапно произносит Московский, крепче прижимая к себе постепенно притихающего мальчика. Объятия действовали успокаивающе, как и слова Михаила, оттого спустя несколько долгих минут, Романов все же смог взять себя в руки. Алый камзол Московского промок насквозь там, где Саша утыкался носом все это долгое время. Впервые, Михаил не собирался ругать его за такой маленький проступок.       Москва разжимает свои объятия медленно, осторожно, укладывает притихшего Романова обратно под одеяло, смотрит в глаза, внимательно, сосредоточенно. - Ты поступил правильно, держи эту мысль в своей голове, - Михаил поправляет одеяло Александра, оставляя ему свой платок в качестве подарка, - ты защитил себя и свою семью от врага, который убил бы вас всех, если бы смог.       Теперь Саша понимает. Кивает головой, сонно хлопая глазами и удобнее устраиваясь на мягких подушках. Голова сильно разболелась от количества выплаканных слез, и неимоверно клонило в сон. Михаил не ушел сразу, дождался, когда дыхание юной столицы выровняется, доказывая, что Петербург наконец-то заснул.       Задувает свечу на прикроватном столике, зашторивает высокие окна, и тихо покидает спальню. В том, что Александр сможет пережить произошедшее, не сомневается. Все бывает впервые, и где-то в груди неприятно колет осознанием, что им обоим пришлось сломать себя в столь юные года. Тяжела шапка Мономаха, ой как тяжела.