С выпускным, учитель Ким! (18+)

Иногда Сынмину казалось, что лучшее в его работе — то, что она находится рядом с его домом. Школу построили, когда самому Сынмину было двенадцать, он отучился там в средних классах, а потом пришёл в старшее звено. И после педвуза он снова пришёл в эту же самую школу работать. Родную, так сказать. Ему было двадцать семь, за четыре года работы в старшей школе он понял несколько вещей: 1) чувство юмора — это единственное, что может иногда спасти и от неприятностей, и от решительного шага в окно; 2) дети — зло, особенно капризные и вредные омеги; 3) больше ни на что, кроме как на работу учителем, Сынмин не может и не хочет тратить свою жизнь. Потому что при всех известных и обмусоливаемых постоянно и всеми минусов учительской доли ничто и никогда не заменит ему ощущение собственной силы и... даже власти, когда он чувствовал, что ведёт класс за собой, что его не просто слушают — ему благоговейно внимают! Что вот здесь, сейчас, в этот момент, он может внушить этим самодовольным, хитрым, умным и безбожно проницательным людям, которые видят насквозь все его слабости и порой только и ждут случая на них сыграть — вот им, самым сложным и прекрасным существам на земле, он, простой альфа Ким Сынмин, может внушить все, что ему заблагорассудится. И здесь и сейчас они ему поверят. Они доверятся ему, его мнению. И — нет, мании величия у него не было. Потому что ему это осознание внушало как раз определённую робость: он боялся их подвести, не помочь, а навредить им. Дети — зло, это правда, но самое прекрасное зло на земле. Потому что именно из него вырастают те, кто может спасти этот мир, кто поведёт за собой, кем можно гордиться. Пока у Сынмина таких, вот прямо чтобы "его", детей не было, четыре года в этой профессии вообще не срок. Но он страстно хотел однажды понять, что такие звезды у него есть. Впрочем, перспективные у него были уже сейчас. Вот, например, альфа Бан Чан. Отличник, староста класса, умный, старательный. Он собирался на физмат в Сеульский национальный, поэтому история, которую преподаёт Сынмин, ему как бы не очень была нужна. Но ни один ученик ни в одном классе не смотрел на Сынмина такими заинтересованным глазами. Сынмин — как ни старался — не мог не присвоить этому чудесному юноше звание любимчика. Да, он знал, что, как говорится, хорошие учителя любимчиков не имеют: им все дети одинаково противны. Но с Бан Чаном так не получалось. Впрочем, что врать-то, Сынмин любил большинство своих детей (дикари из последнего класса младшей и гоблины из предпоследнего средней школы - не в счёт, их невозможно любить, вот честно). Но с этим сильным и умным парнем у него сложились особо доверительные отношения: он явно Бан Чану был очень симпатичен, интересен, юный альфа очень уважал своего учителя и к мнению его прислушивался. Он никогда не позволял себе прийти на урок Сынмина неготовым, хотя и был точно загружен сверх всякой меры: планов у него было много, но его папа не мог нанять ему много дорогих репетиторов, так что всего, чего хотел, Чан должен был и добивался только сам. В том числе и успехов по истории, которую он откровенно называл в разных эссе и опросах самым любимым своим предметом в школе. Парень всегда находил и время, и силы на предмет Сынмина, что тот открыто очень ценил, а втайне просто умирал от радости, что смог завоевать такого прекрасного и сложного ученика. Потому что Бан Чан, как и все умные, развитые и умеющие думать ребята, был сложным. Он никогда не принимал на веру то, что требовало доказательств. Сынмину приходилось в полтора раза тщательнее готовиться к уроку в классе Чана, потому что он точно знал, что в нём есть эта умная зараза, которая ни одну идею, безапелляционно выдаваемую школьным учебником за аксиому, не спустит Сынмину. Он придерется к каждой, требуя пояснения, ссылок на факты. "Я очень уважаю мнение авторов этой теории, — скажет Чан, поправляя чуть неуклюжим движением очки на носу и поднимая на замирающего в предвкушении Сынмина чудесные тёмно-шоколадные глаза с золотыми звёздочками от лампочек, — но вот беда: я не понимаю, как это всё может быть подтверждено тем, что мы видим в результате..." Полкласса закатит глаза и заноет: "Начинается... Наш умник вышел на тропу войны", — а остальные с интересом вынут воображаемый попкорн, потому что такие споры учителя Кима и ученика Бана были всегда очень увлекательными. Поначалу, пару раз попав по вине Чана в сложную ситуацию, когда он не знал, что ответить (потому что, честно говоря, никогда сам не задумывался, чем то или иное затронутое Баном идеологическое утверждение могло быть доказано), Сынмин, во-первых, стал лучше, как-то яростнее готовиться к урокам, памятуя о вредном, но таком драгоценном и заинтересованном в предмете ученике, а во-вторых, обратил на него свое пристальное внимание. Сначала, честно говоря, раздражённо, потому что был нормальным человеком и ему, понятное дело, не нравилось, что какой-то там сопляк его ставит вопросами в тупик. А потом... Потом, он несколько раз крайне увлекательно поспорил с Чаном. А один раз сумел развернуть с помощью его вопросов в классе такую шикарную дискуссию, что второклассники старшей школы, будучи самыми занятыми людьми на планете, попросились на седьмой урок, чтобы её закончить. Сынмин именно тогда впервые почувствовал себя победителем, красавчиком и властелином мира. Эти двадцать три пупа земли в едином порыве покорились очарованию его предмета и забыли о себе — чтобы побыть с ним в его поисках истины. И причиной тому был высокий, очень симпатичный брюнет с чуть растрёпанными чёрными кудряшками, в поношенной, но тщательно отутюженной форме, в небрежно застёгнутом на одну пуговицу пиджаке и в расстёгнутой, вопреки школьным правилам, на одну пуговицу рубашке. Бан Чан не считался ни красавчиком, ни грозой омег. Он был старостой и умником. Многие считали его обычным ботаником и занудой — особенно первые "звёзды" школы — омеги. Кого-то он раздражал тем, что никогда не опускался на уровень тех, кто не мог его понять, кого-то — тем, что ему было наплевать на свой имидж, кого-то — тем, что игнорировал этих самых звёзд, когда они всё же соизволяли обратить на него внимание. Всё-таки симпатичным-то он был, и было несколько историй о том, как его хотели соблазнить на спор или из спортивного интереса. И ни одной истории о том, как это получилось сделать. И ни одного видео, где бы он был пьяным или застуканным на горячем с каким-нибудь лихим омежкой. Что странно, при этом никто ни разу не поставил его мужественность под сомнение. Но безбедной и безболезненной его жизнь в школе точно было не назвать. Все признавали, что он был первым заступником ребятам своего класса, даже тем, кто не очень хорошо к нему относился, особенно в первый год. Тогда Сынмин несколько раз видел на лице Чана ссадины, но на все вопросы Кима, который был его классным руководителем, Чан отвечал неизменно сведёнными на переносице бровями и спокойным: "Мы сами разберёмся, учитель Ким, не тревожьтесь, прошу Вас". И разобрался. Где-то к середине второго класса у него был непререкаемый авторитет и настоящее уважение одноклассников, которых он в рамках роли старосты несколько раз выгородил из общешкольных скандалов, так как отлично знал устав школы и точно его цитировал, беся невозможно многих учителей. Впрочем, все хорошие учителя его любили и уважали, потому что, когда он один-единственный поднимал руку, чтобы ответить в мёртвой тишине среди прячущих испуганные глаза ребят, благодарны ему были не только счастливо избегнувшие наказания одноклассники, но и учитель, которому колонка двоек в журнале тоже ни на что не сдалась. Он не был популярным, но все в конце концов признали, что он — один из самых нужных и дельных людей в классе, и его не просто перестали задирать — за него заступались, если кто-то из новеньких или случайных и залётных пытался его обидеть. Но если свои его берегли, то альфы из двух параллельных классов, которые оказывались виноватыми из-за того, что Чан выгораживал своих, точили на него зубы и клялись отомстить "тупому ботану". Сынмин сам слышал пару таких разговоров, но успокаивал себя тем, что его класс не даст своего старосту в обиду и ничего с его любимым учеником не случится. Однако в последнее время, когда до выпуска оставалось вот всего-ничего — какие-то четыре месяца, когда накал страстей и уровень усталости были на пределе у всех выпускников, Чан внезапно (ну, для Сынмина — внезапно) стал проявлять какой-то не очень умный норов. Он периодически открыто стал выказывать неуважение тем учителям, кто, как он считает, не заслуживает уважения. И считал он, прямо скажем, не стесняясь. Поэтому бедные учителя физики и химии, в которых Чан был очень подкован, потому что занимался по этим предметам усиленно, стали с частотой необычайной и досадной жаловаться Сынмину на его любимчика: умничает, смеет фыркать, если на уроке что-то не так, подсказывает, решает контрольные за весь класс на спор и на время. Сынмин сначала пытался успокоить учителей, внутренне закипая от их беспомощности и нежелания что-то поменять — ведь Бан Чан так поступал только с теми, о ком все и так знали, что это... скажем так... спорной ценности учителя. Просто никто, естественно, никогда с ними не связывался: себе дороже. А тут вот на тебе: признанный любимец учителей, пример для подражания и палочка-выручалочка взбунтовался. С чего только — неясно. И Сынмин, вздохнув, решил, что надо. Надо поговорить — и неприятно поговорить — с выпускником Бан Чаном. И поговорил. И раз поговорил, и два, и три. И пять. Потому что — без толку. Чан ничего не обещал. Честно говорил о том, что его бесит ситуация, когда учитель абсолютно беспомощен на уроке. — Ну, знаешь! — возмутился Сынмин. — Вот когда ты сам станешь учителем и тебя признают ученики, тогда и поговорим о том, кто там беспомощен и почему! Чан поднял на него взгляд и прищурился. — Хорошо. Тогда и поговорим, — кивнул он, и Сынмин открыл рот от изумления.

***

— Ну, вот зачем ты нарываешься? — мягко поинтересовался Сынмин при очередном таком вынужденном разговоре с Чаном — наверно, десятом по счёту. — Чего ты вразнос-то пошёл? Тебе тут осталось-то, до дембеля, как говорится... Тебе что, адреналина в жизни на хватает? — Мне не хватает нормального учителя физики в нашей школе, — упрямо прищурился в пол Чан. — А если мне предоставляют такую возможность, то почему бы и не дать списать? Вот у Вас же никто не списывает? И не потому, что мы не хотим. Просто вы не даёте. А учитель Хо даёт, а потом жалуется. Сынмин вздохнул и устало покачал головой: — Ты ведь не помогаешь своим одноклассникам, ты же понимаешь это? — Плевать. Это было ради спортивного интереса. Им эта физика даром не нужна, они у нас все поголовно — гуманитарии. А так... Мне было весело. Сынмин снова покачал головой и попросил мягко, но уверенно: — Развлекайся как-нибудь иначе, ученик Бан, прошу. Это который уже разговор за последние два месяца? Такое ощущение, — он усмехнулся, тепло глядя на своего любимчика, сердиться на которого не мог от слова совсем, — что тебе прямо хочется, чтобы я проехался по твоим мозгам своими нотациями. Ты же знаешь, что все, кого ты задеваешь, бегут мне на тебя жаловаться. Почему-то все думают, что я имею на тебя влияние, наивные. Как будто можно на тебя повлиять... Чан внезапно поднял на него пристальный взгляд и посмотрел в упор, очень внимательно и так серьёзно, что Сынмин невольно задержал дыхание и стушевался, опуская глаза. — Что поделаешь, учитель Ким, — негромко сказал Чан. — Только это время — время таких вот бесед — Вы и можете уделить ученику лично. — Он скупо и вроде через силу улыбнулся изумлённо глядящему на него Сынмину. — А если я мил и послушен, на меня, кроме как на уроках, у вас времени не бывает, не так ли? — Ой, вот только не надо, — неуверенно протянул Сынмин, пытаясь понять, какова доля шутки в этих словах, сказанных таким странным тоном, — ты ещё скажи, что ты все эти диверсии устраиваешь, чтобы я тебе время уделил. Сказал — и умолк растерянно, медленно осознавая, что Чан не возражает. Молчит. — Чан, — уже тише произнёс Сынмин, — ну что за глупости? Это ведь не так?.. Чан молчал. И Сынмину вдруг стало как-то страшно и в то же время... ужасно приятно. Он сам поразился тому тёплому довольству, которое разлилось у него в груди и залило ярким румянцем его щёки. Пристальный взгляд Чана стал мягче, и он печально улыбнулся. — Вы сами говорили нам, учитель Ким, — всё так же негромко ответил он, — что не стоит задавать вопрос, если не готов услышать ответ. Не думаю, что вы... готовы... — Он вздохнул и отвёл взгляд от широко раскрытых глаз Сынмина. — Я больше не стану вас тревожить таким образом, обещаю. Я заткнусь и проживу эти два месяца тихо и мирно, как Вам бы и хотелось. Ведь вы же нас учили, что надо давать то, что просит у вас... — Тут Чан остановился и не стал договаривать, быстро поклонился и вышел, оставив Сынмина в полном расстройстве чувств. Ким-то помнил продолжение фразы: надо давать то, что просит у вас любимый человек. Вот только к чему эти слова сказал ему девятнадцатилетний мальчишка-выпускник, Сынмин не мог понять. Вернее... боялся понять. А подумав пару вечеров над этими словами, и вовсе решил, что ничего сверхстранного в них не стоит искать. Да, конечно, Сынмин был у Чана любимым учителем, этого юноша и не скрывал никогда, так что всё нормально и нечего надумывать, чего нет и не может быть. Не. Может. Быть. Сынмин тоскливо вздохнул, придя к такому выводу, и затолкал свои подозрения и неправедные мысли подальше, решив жить дальше как ни в чем не бывало. Всё оставшееся время до выпускных экзаменов Бан Чан был послушен и спокоен. Только, по наблюдениям Сынмина, как-то замкнут и уж слишком сосредоточен на чём-то своём, внутреннем. На Сынмина он лишний раз не смотрел, всё так же блистал на уроках ответами, но в споры не лез и дискуссии не устраивал. Заткнулся и был тих и мирен. Как и обещал. Вот только Сынмин вдруг понял, что тоскует по тому Бан Чану, который чуть дерзил своими задиристыми возражениями, усмехался иронически, когда чувствовал, что позиции Сынмина в споре не очень сильны, а также пристально смотрел на распинающегося в нотациях после его выходок учителя Кима. Этот взгляд — тёмный, горячий, искренний... По нему Сынмин стосковался особенно быстро. Стосковался — и затосковал всерьёз. Устал он, наверно, просто. И работа как-то чуть потускнела в его глазах. Хорошо хоть, что недалеко от дома была: не надо было рано вставать или переться через весь город, как, например, нескольким его коллегам, которые жили в отдалённых районах. Вообще с коллегами у Сынмина были весьма дружественные отношения. Особенно с Хан Джисоном, учителем биологии, немного нервным и очень чутким к настроению других омегой. Ученики его обожали за прекрасные уроки, наполненные истинной любовью к предмету, интересные экскурсии за страницы скучного учебника и отличную подготовку к выпускным тестам у всех, кто проявлял хоть малый интерес к его предмету. При этом Джисон никогда, как говорят, не досаждал тем, кому биология в жизни не так уж чтобы и нужна была. "База, народ, — твёрдо говорил он своим высоким резковатым голосом, — а дальше — на ваше усмотрение. Но базовые тесты вы должны мне пройти". Наверно, они были самыми любимыми учителями у старшеклассников — Ким Сынмин и Хан Джисон. И не могли не подружиться. Сынмин был одинок, у Джисона в жизни постоянно бушевали какие-то бури: он был очень эмоциональным и часто жаловался Сынмину за бутылкой пива на дружеских посиделках, что те, кто оказывается рядом с ним, не выносят его взрывного характера. Сынмин пожимал плечами и успокаивал его, говоря, что он вполне даже выносим. — А ты почему никого себе не заведёшь? — спросил его как-то Джисон. — Собак не люблю, на котов аллергия, а хомячки слишком часто дохнут, — отшутился Сынмин.

***

Он был альфой и, естественно, потребности у него были. С детства, правда, он был на редкость спокойным альфой. Проблем у него, обычных для его гендера, почти не было. Дикого, неконтролируемого желания омеги у него не вызывали даже в самый бурный и сложный пубертат. Да, их запахи тревожили и прельщали его, он периодически был влюблен, обычно в омег, которые не совсем типично для своего гендера были крепкими, выше обычного, желательно смелыми и дерзкими. Таких он обожал и восхищался ими, потому что всегда был, как считал он сам и многие вокруг, слишком мягким и добрым для альфы. Однако не был ни мямлей, ни заучкой, периодически честно получал свои двойки, а иногда даже дерзость себе позволял. Дрался всего несколько раз, но всегда — защищая обижаемых другими альфами омег в предтечке или в неожиданно начавшейся течке. Ни разу не сорвался, помогая таким бедолагам добраться до медпункта, ни разу не пошёл на поводу у тех, кто пытался его телом решить свои проблемы с текущей задницей. Всегда работал у Сынмина определённый стопер в таких ситуациях: он понимал, что и омеге потом будет стыдно, и ему тоже, а зачем им эти проблемы? Первый секс у него был в семнадцать, в тот день, когда он впервые почувствовал жадную горячку гона. Так уж случилось, что к его соседям приехал внучок-омега двадцати лет, у которого второй день бушевала в крови течка. И он учуял открывающего свою дверь дрожащими, непослушными руками Сынмина. Вышел и затащил юношу к себе, зацеловывая, жадно лапая внизу и шепча что-то отчаянно горячее и сладкое. Разве мог Сынмин противиться? Он смял парня, как только тот довёл его до своей постели, накинулся сам и так трахал три дня, что тот на следующую течку снова решил навестить любимых дедушек. Правда, у Сынмина тогда гона уже не было, поэтому он в этот раз смог и многое запомнить и чуть более трезво оценить. Например, то, что сосед пахнет, на его вкус, слишком сладко, и хотя его течный запах, естественно, долбанул Сынмина неслабо и проблем с тем, чтобы отыметь парня на всех поверхностях в когда-то невинной квартире его дедушек, у альфы не возникло, но в обычной жизни ему было бы трудно рядом с ним быть. Нравились Сынмину запахи свежие, с горчинкой или кислинкой, что было достаточно редко у омег. "Видимо, моё будущее счастье будет и впрямь уникальным", — решил оптимистично настроенный удовлетворённый Сынмин, с улыбкой подняв в прощальном жесте руку, когда провожал соседа на автовокзале обратно домой. Больше тот не приехал, коротко написав, что нашёл себе парня и — "спасибо, малыш, всё было охрененно, ты просто великолепен, твоему будущему омеге несказанно с тобой повезёт". Сынмин ответил короткое "Ага" и сильно не опечалился. У него не возникало проблем с тем, чтобы искать себе омег и на другие гоны: он был красивым, о чём ему не раз говорили, и обладал очень приятным запахом. Так что... нет, он не страдал от одиночества. А когда пару раз не получилось уговорить кого-то на компанию на три дня сексуального марафона, справился и сам. Вот тогда он и понял, что чтобы кончить, ему легче представить вовсе не омег. Высокий красивый однокурсник-альфа с перевитыми венами сильными руками... Симпатичный улыбчивый официант в кафе с мягким хриплым голосом и вкрадчивым, горьковатым запахом еловых ветвей... Весёлый смешливый бета, которого он встретил на конференции, куда ходил со своими учениками, и который ласково и бережно приобнимал своего невысокого глазастого омегу... Сынмин не испугался этой своей нетрадиционности: ему нечего было стыдиться, это ведь вовсе не осуждалось, просто... встречалось крайне редко, так что вызывало даже скорее интерес. В принципе, он просто универсален, разве это плохо? Ведь когда на нём в ночном клубе, куда его на заре их знакомства затащил неутомимый Джисон на свой день рождения, настойчиво повис какой-то глупенький, но очень милый предтечный омежка, шептавший что-то о том, что именно вот такой вот чудесный, милый, на щеночка похожий альфа — мечта всей его жизни, а потом воспользовался тем, что Ким выпил тогда серьёзно, и затащил его под предлогом помочь найти выход из клуба в дальний коридор, где быстро опустился на колени и расстегнул Сынмину ремень, альфа не растерялся и не отказал. Он вытрахал милахе его ротик, а потом бешено отымел у стенки, держа на руках. Одел, умыл, посадил в такси для омег и отправил домой, предварительно стребовав адрес и телефон. Естественно, звонить не стал: ну, кому будет приятно напоминание о собственной распущенности в предтечку? Да и пах омега сладкой липой, так что... Всё он мог и с омегами, только... Удовлетворения внутреннего не получал, вот ведь беда. Но это бы всё ничего, если бы не... Если бы не то, что он теперь ужасно боялся выпустить наружу, проговориться, показать лишнее тому, с кем никак не мог быть, мысли о ком он старательно заталкивал обратно в подсознание даже во время гона, зажмуриваясь, отрицал очевидное. Нет, нет и нет. Гон у него был чётко по расписанию, раз в три месяца. Длился он недолго, проводил его Сынмин в спецотеле для альф, чтобы не мешать своим соседям, большинство из которых были мирными старичками, и не ломать их психику острым запахом нагретой древесной смолы и глухим или яростным рычанием. А помимо гона Ким Сынмин просто не нуждался в омеге. Поэтому у него никого и не было. И не будет, наверно. Потому что тот, кто ему нужен, никогда не будет ему принадлежать.

***

Джисону, однако, знать об этом точно было необязательно. Но упрямый омега в ответ на шутку Сынмина о кошках, собаках и хомяках цокнул и продолжил допрос: — И всё же? Ты красавчик, у нас половина омег-старшеклассников на тебя западает стабильно каждый год, а ты ни на кого не смотришь? "Почему же не смотрю... — подумал тогда Сынмин. — Смотрю, и очень часто. Жаль, что смотреть на него мне категорически нельзя. Вот вообще. Потому что законом это карается". На тот момент "это" и впрямь каралось законом. Сейчас ситуация была не такой печальной, но... ничего не поменялось. Нельзя. Никак нельзя. Потому что отношения "учитель — ученик", как считал Сынмин, — это святое и на всю жизнь. Уж хотя бы преподаватель — студент ладно, но учитель... И разница в возрасте почти в десять лет. И... альфа. Нет и — нет. А Джисону он тогда ответил шутливо: — Сонни, ты пойми, у меня вместо личной жизни — двадцать три лоботряса, которые едва преодолели порог в пятьдесят процентов качества в этом полугодии. И они у меня ещё на полтора года. Так что... вот выпущу их — и возьму замуж какого-нибудь милаху. — Обещаешь? — иронически спросил тогда Джисон. — Клянусь, — стукнул себя в грудь кулаком Сынмин, и они засмеялись полупьяным смехом. Ну, а что. Суббота была. И учителя — тоже люди.

***

И вот эти полтора года были на исходе. То есть закончились. И завтра у его класса выпускной. Родители сняли им прекрасный ресторан, и после официальной части, которая, по традиции, пройдёт в школе, они туда поедут на красивых лимузинах. Но Сынмин с ними решил не ехать. Он торжественно проводит их до порога школы — и попрощается с ними на этом пороге. Символично. И безопасно. Пусть веселятся, он мешать им не будет. Быть одним взрослым среди пьяной гуляющей молодёжи ему не хотелось, незачем. Речь он приготовил красивую: душевную, проникнутую искренним чувством, сам писал — не из Интернета скатал. Новый костюм в тот вечер сел просто отлично, идеальный галстук, лакированные туфли — он и самому себе в зеркале понравился. И даже как-то пожалел, что Джисона не будет и что друг его не оценит и не скажет, как обычно, что-то остроумное, будоражаще-приятное. Хороший омега — Хан Джисон. Вот только нынешний его альфа Ли Минхо Сынмину не нравился, хотя они и не были знакомы лично. Залётный бизнесмен из Сеула, который познакомился с Ханом в музее, куда его непонятно как занесло, а Джисон привёл туда первый класс старшей школы на естественнонаучную выставку. — Он такой... знаешь, Минни, такой красивый, так пахнет... мм... Мне башню сносит, понимаешь? Но он... хищник. Зверь дикий и вольный, понимаешь? Он мне, наверно, страшно не подходит, он меня даже пугает... — чуть задыхаясь от волнения поделился с Сынмином омега. — Ну и плюнь на него, — тревожно ответил ему Ким, — зачем тебе этот гемор? — Не знаю, — потупился Джисон. Они говорили тогда у открытого окна в учительской на большой перемене. Джисон выглядел измученным и каким-то потерянным, и Сынмин приобнял его, чтобы успокоить. — Не парься, а просто пошли его! — решительно сказал Сынмин. — Хочешь, я с ним поговорю? Чтобы он знал, что ты не одинок! Что у тебя есть твой личный альфа-защитник тире телохранитель! Ты не один, Сонни! Джисон поднял на него взгляд своих прекрасных круглых глаз и чуть улыбнулся, сверкнув на солнце чудесными щёчками. — Я не один, — повторил он. — Спасибо, Минни. — Он чуть прижался к его плечу. — Спасибо. Но не надо. Я сам разберусь. Сынмин вздохнул, обнял его и задумчиво посмотрел в окно. Там на стадионе старшеклассники играли в футбол, а у скамеек запасных стоял Бан Чан и пристально смотрел прямо на них — отлично видных в распахнутое окно учительской. Сынмин тогда, честно говоря, чуть дрогнул от того, каким напряжённым и отчаянно-странным был этот взгляд. Но Джисона не отпустил, просто отвёл глаза. Неважно. Всё равно ведь ничему не бывать, так что — какая разница? Да и потом, мало ли, о чём там думал Бан Чан. Что же — всё на свой счёт принимать? Они с Джисоном — коллеги и друзья. И объятия их были вполне себе невинными. Так что... А потом он как-то выпустил из вида Джисона и его отношения с его Минхо: как раз тогда Бан Чан начал чудить, а Сынмина стали отлавливать по углам с жалобами на него все, кому не лень, да и конец года как-то подошёл быстро и навалился снежной лавиной всяких срочно-обморочных дел. И вот вчера они с Джисоном снова поговорили — впервые за долгое время смогли собраться. И тот с тревожной радостью сказал Сынмину, что на выпускной не сможет прийти: Минхо зовёт его на какую-то там загородную дачу, чтобы... — Ну, я думаю, что мы, наконец-то, объяснимся с ним, — робко, но радостно сказал Джисон. — И... что тогда? — осторожно спросил Сынмин. — Я не знаю, — покачал головой, испуганно блестя глазами, омега. — Вот и выясню. Мне... многое надо будет выяснить с ним... — Ну, ни пуха тебе, — вздохнул Сынмин. — Только вот я прямо чувствую, что заберёт тебя у меня этот твой Ли Минхо и увезёт в свой Сеул. — Будешь плакать? — насмешливо спросил, чуть краснея, Джисон. — Рыдать буду! — убеждённо ответил Сынмин. — Привык я к тебе. Да и пиво с кем пить? Разве сейчас найдёшь нормального омегу для этих целей? Джисон фыркнул, и Сынмин, поняв, как это прозвучало, сам рассмеялся. — А помнишь, ты сказал, что возьмёшь замуж кого-нибудь, когда выпустишь своих оболтусов? — внезапно вспомнил, лукаво улыбаясь Джисон. Сынмин представил тёмно-шоколадные глаза с внимательным прищуром под очками в тонкой оправе и тихо вздохнул. — Врал я тебе, — тихо и слишком грустно для шутливого разговора ответил он. — Ни с кем у меня ничего не выйдет. — Почему это? — недоверчиво распахнул глаза Джисон. Сынмин через силу улыбнулся и шутливо толкнул его в плечо: — Я же говорю: где я такого же классного, как ты, найду? Вот ты был один такой, кто мог меня, зануду, терпеть, а теперь и тебя у меня заберут. Джисон смущённо хихикнул, и разговор свернул в другое русло, к вящему облегчению Сынмина.

***

Праздник удался на славу. Они все были такими красивыми, такими взрослыми и милыми одновременно — его выпускники. Столько цветов, сколько подарили ему перед официальной частью, у него никогда не было. И столько приятных слов, слов любви и благодарности — и от учеников, и от их взволнованных родителей — он тоже до этого не слышал. Он принимал знаки внимания, слушал слова, но сердце его было не на месте: он не видел среди яркой толпы кудрявую голову Бан Чана. Сынмин спросил у пары ребят, не знают ли они, где он, но те только плечами пожали: должен быть, никогда не опаздывал, так что не беспокойтесь, учитель, всё будет. И Сынмин совсем уже было решился позвонить Чану, так как время, отведённое организаторами на фотографирование и поздравления-благодарности, подходило к концу, когда увидел блеснувшие в отдалении тёмно-шоколадные глаза и белозубую улыбку. Все, кто видел Бан Чана, провожали его восхищённым взглядом: он сменил чёрные мягкие кудряшки на шикарную стрижку с волной гордой чёлки, снял очки и надел великолепно сидящий на нём светло-серый костюм с белоснежной рубашкой. Он был неотразим. И все омеги, что были вокруг, зашушукались, изумлённые и восхищённые. "Вот вам и ботан! Вот вам и зануда!" — с какой-то дикой гордостью думал Сынмин, наблюдая, как идёт среди них Бан Чан в сопровождении своего папы, невысокого суетливого, очень улыбчивого и доброжелательного омеги, который был его единственным родителем (об отце Сынмин никогда от них не слышал) и сейчас просто расплывался от гордости за своего сына-красавца. "И правда — такой красавец!" — внутренне чуть сжимаясь от печали, подумал Сынмин. А потом он широко улыбнулся, ловя на себе полный восхищения взгляд Чана. Этот взгляд, казалось, прожёг дыру в его сердце — таким он был... горячим. Недетским. Но Сынмин затолкал странные и неправильные мысли, которые тут же взбудоражили его душу, подальше и вежливым поклоном поприветствовал папу Чана. В руках у омеги был огромный букет пионов, любимых Сынминовых цветов. Он даже и на Чана три года назад обратил в самый первый раз внимание потому, что от альфы пахло лёгким пионовым ароматом со странными винными и древесными нотами. Тогда он отметил, что мальчишка интересно пахнет и тут же дал себе мысленно пощёчину. Первую. Но далеко не последнюю, увы. А сейчас, глядя на этот букет, Сынмин растерянно думал, не слишком ли много Чан о нём знает. — Вам ведь нравятся пионы, учитель Ким, — мягко спросил у него юноша и протянул ему этот букет, взяв его из рук восторженно глядящего на них обоих папы. — Да, — чуть потерянно улыбнулся Сынмин. — Это мои любимые цветы... — Вот именно! — сказал в ответ Чан, настойчиво заглядывая в его глаза. — Пионы же, а не вишня? — Вишня? — переспросил Ким. Чан, однако, не ответил, лишь прищурился знакомо и, поклонившись Киму, повёл своего папу к другим учителям. А чуть отойдя, кинул на растерянного Кима, невольно провожающего его глазами, такой торжествующе-мстительный взгляд, что Сынмин смутился и испугался окончательно. "Нет, нет, не может быть, нет. Я был осторожен, нет, точно нет. — Чтобы успокоить чуть-чуть заходящееся в неровном стуке сердце, он поднёс к лицу нежные цветы прекрасного букета. Аромат пиона пьянил и дарил ощущение счастья и спокойствия. И Сынмина чуть повело от него: всё-таки он перенервничал, при подготовке устал, так что... Мысли потекли свободно: — Вишня... Ею пах мой папа.. Мягкой и душистой, сладкой, но не приторной, без сахара. Тонким и нежным кисловатым вишнёвым цветом пахнет Джисон... Но пионы я больше люблю, ты даже не представляешь себе, мальчик мой, как сильно я люблю... их..." — И он снова мягко и печально улыбнулся, пряча нос в атласных ароматных лепестках.

***

Официальная часть получилась очень милой, душевной и даже душещипательной. Слова, пусть и самые расхожие, звучали доброжелательно и искренно, песни, спетые выпускниками для учителей и родителей, были добрыми и наполненными благодарностью и словами любви. В общем, вечер удался на славу. Когда они готовились запускать в небо яркие шарики с пожеланиями, Сынмин невольно нашёл глазами Чана, который задумчиво и очень серьёзно смотрел на свой шарик, а потом перевёл взгляд на людей вокруг, явно кого-то выискивая. Наткнулся им на Сынмина, вдруг радостно и открыто улыбнулся и... подмигнул учителю. Ким чуть смутился, но улыбнулся в ответ, а потом взял и высунул кончик языка. Чан расхохотался, запрокидывая голову и сверкая белозубым оскалом. Его начали спрашивать, что с ним, но Сынмин уже независимо отвернулся и разговаривал с радостным омежкой Ян Чонином, своим вторым любимчиком в этом классе, любознательным, искренним и открытым. Он стал приставать к Сынмину, прося рассказать, что такого загадал для шарика учитель Ким. — Чтобы вы все были счастливы, ребята, — сдался, наконец, Сынмин, чуть повыпендривавшись для проформы. — Пусть счастье найдёт каждого из вас, а те, кто, возможно, уже нашёл своё счастье... — Выпускники вокруг загудели и загалдели, смеясь, но Сынмин упрямо мотнул головой: — Такое возможно! Вы же уже не маленькие дети, так что кто знает... Так вот, если вы уже встретили своё счастье, я бы хотел, чтобы вы обязательно узнали его и приложили усилия — все, какие потребуются, — чтобы удержать его, никому не отдать, потому что нет ничего ужаснее и печальнее, чем осознать, что счастье было так близко и так возможно, а ты его проспал, разменял на мелочи или... упустил из-за своего страха, лени или по незнанию. Я хочу, чтобы ни с кем из вас такое не случилось. — То есть бороться за своё счастье можно любыми способами? — спросил его слишком знакомый голос за его плечом. Ким улыбнулся и с лёгким сердцем кивнул: — Конечно. Если вы уверены, конечно, что именно ваше счастье. И именно оно вам нужно в жизни, чтобы эта жизнь удалась. Раздалась команда на построение в круг для того чтобы пустить шарики, все засуетились, переходя с места на место, а Ким услышал, как ему в ухо явно и чётко, хотя и очень тихо, шепнули: — Я запомнил, учитель. Но когда он повернулся, то толпа уже скрыла от него того, кто это сказал. Впрочем, лёгкий и невозможно прекрасный аромат пиона всё ещё дрожал на плече и шее Кима, где чуть коснулись его щека и губы юного упрямца. И всё было бы по плану, ничего, наверно, остального бы не случилось, если бы благодарные родители не решили устроить небольшой фуршет для учителей прямо в школе, накрыв там столы с приятной закуской и безалкогольной (естественно!) выпивкой, чтобы ещё пообщаться с теми, кто отвечал за их детей несколько лет. Сынмин такие вот неформальные встречи с родителями не любил, так что он бы с удовольствием откланялся, но вместе с классными руководителями других двух классов они были виновниками торжества практически, так что он ещё где-то час переходил, как трофей, от группы к группе, выслушивая искренние и не очень благодарности и истории, планы, опасения. Он бесконечно улыбался, кивал, смущённо опускал глаза и заинтересованно их распахивал... Он играл роль хорошего хозяина, топя в этой активности ту острую и внезапную боль, которую почувствовал, когда на последней песне в актовом зале поймал на себе пронзительно-тоскливый взгляд. Бан Чан не пел, хотя песня была всем известной и всеми любимой. Он только смотрел на Сынмина, чуть сведя брови на переносице и покусывая губы. И Сынмин под этим взглядом тоже перестал петь и ласково улыбаться. Ким не смог отвести глаз от этого напряжённого и такого встревоженно-грустного лица. Он был прекрасен, его Бан Чан. Вот теперь, когда всё уже было ясно, когда всё заканчивалось и теперь уже не угрожало, он мог признаться честно хотя бы себе. Он был влюблён в своего ученика. Нет... Он сильно, искренне, крепко, до сердечной боли любил альфу Бан Чана, юношу девятнадцати лет, перспективного и очень красивого молодого человека, который, как ему успел рассказать его папа, через неделю едет в Сеул на вступительные экзамены. Вот только... Что-то там было неладно с этим поступлением, как понял Сынмин, чем-то папа Чана был встревожен и недоволен, но не успел договорить с учителем Кимом: их позвали в зал. А теперь... Наверно, это было уже неважно. Сынмин страстно всматривался в лицо прямо глядящего на него парня, выискивая в нём то, за что он сможет зацепиться, чтобы оставить его навсегда в своей памяти — вот таким, самым прекрасным на свете, потрясающим, невероятным, бесконечно любимым. А потом он чуть повёл глазами и вздрогнул, увидев ещё один взгляд, который был направлен на Бан Чана. И в этом взгляде было столько ненависти и злобы, что у Сынмина в страхе замерло сердце. Это был первый красавчик школы из параллельного класса Мин Джиюн. До этого Сынмин не видел, чтобы Чан с ним хоть как-то сталкивался, поэтому причина такой ненависти была учителю непонятна. Правда, буквально через несколько секунд Джиюн отвернулся, и этот взгляд его сменился на очень сосредоточенный: он кого-то искал. Нехорошее предчувствие завозилось в груди Сынмина, и он пообещал себе подойти к Бан Чану и предупредить его. Он снова кинул взгляд на юношу. Тот по-прежнему смотрел прямо на него, только теперь его губы шевелились: он подпевал. "И той любви, которую я грею в сердце своём, — её хватит на нас всех и на весь мир вокруг", — пел зал вместе с ним. У Сынмина сладко забилось сердце: он всё бы отдал, чтобы именно ему Чан спел эти слова. Но это всего лишь песня. Только песня, Ким Сынмин. И Чан просто смотрит на своего любимого учителя, по которому, конечно, будет скучать в своей новой и прекрасной, бурной студенческой жизни. А может, и не будет. Сынмин вздохнул и отвёл взгляд. Он любил Бан Чана. По-настоящему любил. Значит, должен отпустить. И вот теперь, гуляя по залу, он вдруг вспомнил, что так ничего и не сказал Чану о взгляде Джиюна. Он засуетился: прошло уже около часа, ему сказали, что выпускники должны были минут двадцать назад дофотографироваться, рассесться по лимузинам и уехать отмечать последнюю ночь своего детства. Он вздохнул с облегчением: значит, всё обошлось, ведь если бы что-то, не дай бог, случилось, им бы об этом сказали. Он отпросился у завуча, сказав, что, кажется, заболевает. Тот пошутил, ответив, что все грустят по-своему, посочувствовал тому, что Сынмин не сможет присутствовать при вручении какого-то там сюрприза, который подготовили родители и который вроде как ждёт их в учительской, но Сынмин заныл активнее — и тот не стал настаивать. Перед уходом Сынмин решил зайти в свой кабинет, чтобы взять кое-какие вещи домой. И обнаружил, что его журнал, который строго-настрого запрещалось оставлять на ночь в кабинетах, благополучно лежит на его столе. Он чертыхнулся и понёсся на второй этаж, чтобы поскорее поставить его в ячейку в специальном ящике в учительской. Ни о чём ином не думая, он быстро толкнул дверь в комнату, включил свет и замер. На столе, за которым он обычно работал вместе с Джисоном и ещё одним коллегой, учителем математики, на спине, раскинув руки и ноги, полностью обнажённый лежал Бан Чан. И, кажется, спал, потому что дыхание могучей груди было ровным, а лицо — детски-безмятежным. Не веря своим глазам, Сынмин перевёл замершее в горле дыхание и рванул к сумасшедшему. — Чан! — вскрикнул он и снова замер: на груди у Чана губной помадой было написано: "С выпускным, учитель Ким! Спасибо!" Сынмин поднёс дрожащую руку к мгновенно покрывшемуся алыми пятнами лицу и зарычал. В том, кто устроил ему этот сюрприз, он не сомневался ни на минуту: у Мин Джиюна был личный счётец и к нему, так как единственная тройка в аттестате у него значилась именно по истории. За что он так с Бан Чаном, которого явно планировалось унизить и опозорить на всю жизнь и перед родителями, и перед учителями, собиравшимися вскоре сюда прийти за каким-то там сюрпризом, было уже неважно. Важно было то, что, когда Сынмин попытался судорожно разбудить спящего красавца — а то, что Чан — настоящий красавец, отлично сложённый и ни в чём природой не обделённый, Сынмин теперь полностью убедился, — ничего у него не получилось. Он быстро склонился над лицом юноши и принюхался: как он и думал, пахло чем-то химическим. Его опоили и притащили сюда. Раздели и разрисовали. Оставили на столе учителя, на которого он так пристально смотрел на мероприятии. Кто-то это планировал, это не шалость, не шутка. Это настоящая диверсия. Это настоящая подлость. Но думать о том, что учеников, которые сделали это, учил в том числе и сам Сынмин, плакаться и каяться было некогда. Сколько бы ни тряс Сынмин Чана, сколько бы ни звал прямо в ухо — тот и не думал просыпаться, только чуть стонал, а потом вообще обнял слабой рукой Сынмина и притянул к своей груди, пытаясь вдохнуть его запах. Но рука бессильно упала на стол, и он снова засопел — мирно и убийственно спокойно. Сынмин покрылся холодным потом, он снял пиджак и решился на крайнюю меру. Несильно размахнувшись, он ударил Чана по щеке с негромким, но отчаянным "Да просыпайся же ты, придурок!" И снова ударил. — А что здесь происходит? — раздалось у него за спиной. — Учитель Ким?..