С выпускным, учитель Ким! (18+)

Феликс несётся через холл огромного торгового центра, распахнув объятия и вытаращив свои огромные глаза. Рот у него широко открыт, но он, слава богу, не орёт — как было раньше. Всё-таки омежка вырос, три с половиной года — пора осознания того, что не всегда можно беспокоить окружающих своим счастьем, потихоньку наступает и в его жизни. Он с разбегу прыгает в объятия наклонившегося, чтобы его подхватить, высокого мужчины, но и тогда не кричит — радостно пищит: — Дядя Ми-и-и-ин! Сынмин смеётся и кружит своего любимого омежку, крепко сжав его в руках. Чанбин подходит спокойно и стоит рядом, ждёт, пока обожаемый дядя Мин наобнимается с его крикливым младшим братцем. Юному альфочке немного обидно, что не он, старший брат, первым заметил идущего им навстречу дядю Мина, но он всегда относился к Ликсу снисходительно: омежка, что с него взять, пусть радуется. Сынмин крепко целует Феликса в румяные щёчки и, осторожно спустив его на пол, присаживается перед Чанбином. Он со всей серьёзностью подаёт мальчику руку и говорит: — Привет, Бинни. Как жизнь? Чанбин солидно пожимает его руку — и не выдерживает, кидается ему на шею. Сынмин смеётся, обнимает малыша и поднимает его на руки, поворачиваясь к подходящему Минхо. — Где ты ходишь, папаша? — спрашивает Ким у него, пока тот насмешливо улыбается от вида чуть придушенного крепкими объятиями юного альфочки дяди Мина. — У тебя тут дети бесхозные по торговому центру носятся. — И не просто носятся, — уязвлённо откликается Минхо. — Но и с мужиками всякими чужими обнимаются. Они смеются, Сынмин отпускает Чанбина, и взрослые альфы крепко обнимаются. — Такое ощущение, что сто лет не виделись, — говорит Минхо. — А я видел! Я видел дядю Мина! Позавчера, по скайпу! — влезает Феликс, повисая на ноге Сынмина. — Я тоже видел, — обидчиво хмурится Чанбин и цепляется за руку Минхо, дёргая её, — правда же, отец? Мы с тобой с ним вчера говорили! А тебя не было! — показывает он язык Феликсу. — Ты дрых уже! Ликс обидчиво щурится и, кажется, собирается зареветь. Сынмин укоризненно смотрит на поджимающего губы Чанбина и снова подхватывает омежку на руки, прижимая к себе. — Ну, теперь я здесь, на целую неделю и только ваш! — говорит он. — Ура-а-а! — орёт ему на ухо Ликс, пытаясь прыгать прямо в руках оглушённого дяди Мина. Чанбин сурово качает головой, глядя, как тот промаргивается и потирает ухо. Всё-таки омеги такие омеги... Ну, кроме папы, конечно. Папа — идеал. Папа — прекрасен. Чанбин вздыхает и говорит: — Пойдём, дядя Мин, я тебя к папе отведу, пока этот омега тебя совсем не добил. Ликс, чувствуя себя в полной безопасности в надёжных дядиных руках, показывает старшему брату язык и прячет лицо в плече Сынмина. Чанбин совсем по-взрослому цокает и закатывает глаза. Он твёрдо берёт за руку непонятно над чем смеющегося отца и ведёт их всех к небольшому семейному ресторанчику на пятом этаже торгового центра. Отец подарил этот ресторанчик папе на его день рождения, и теперь папа оттуда не вылезает, носится, пытается вникнуть в дела, хотя сам совсем ничего пока в этом не понимает (он по секрету недавно признался в этом Чанбину, прижимая сына к себе, когда тот пришёл к нему в кабинет и взобрался на колени). Чанбину жаль папу, но он пока не может придумать, как ему помочь. И он собрался серьёзно поговорить с дядей Мином о том, что он может для папы сделать. Папа вообще почему-то в последнее время какой-то нервный, а обожаемый Чанбином отец, обычно такой суровый, жёсткий и уверенный в себе (Чанбин, когда вырастет, тоже обязательно таким станет — настоящим альфой, как отец!) — так вот теперь он носится вокруг папы, как щенок, и постоянно обнимает, не позволяет им долго гулять и даже запретил ему поднимать на руки Феликса, который раньше с этих рук не слезал. И у папы изменился запах: в его столь любимую Чанбином вишню теперь вмешивался какой-то странный мягкий молочный запах. Чанбина это тревожит, только он не знает, что с этим делать и как на это реагировать. А вчера Чанбин застукал папу и отца целующимися в их большой кухне. Чанбину пять, так что он вполне взрослый, чтобы понять, что они там, зажавшись в угол, делали. Губами, мокро, наверно, в общем фу — да и только. И папе, видимо, это тоже не очень нравилось, потому что он жалобно стонал. А отец рычал. В общем, ужас какой-то, Чанбин убежал, чтобы этого не видеть, и долго потом морщился, лёжа в своей постели. И об этом он тоже скажет дяде Мину: пусть тот как-то скажет отцу, что с папой так нельзя, что папу надо беречь! Отец же сам так Чанбина учил, а теперь вытворяет непонятно что... В общем, у Чанбина большие планы на дядю Мина. Единственное, что может ему помешать, — это Ликс, который, очевидно, не собирается слезать с рук дяди Мина всю неделю. Он вертит своей кудрявой башкой, чуть не стукая старшего ею по носу, весело болтает о том, как они любят с папой здесь прогуливаться по магазинчикам, размахивая руками то в одну, то в другую сторону. Чанбин давно бы его скинул с себя, но дядя Мин уворачивается от острых локотков Ликса, крепко держит его и только смеётся, послушно вертя головой в ту сторону, куда показывает неугомонный омежка. Чанбин сжимает руку отца и сурово качает головой. Минхо посмеивается и чуть сжимает его ладонь в ответ. — Не злись, Бинни, — тихонько говорит он сыну, чуть склоняясь к нему. — Ликси просто соскучился. Ты же понимаешь, что дядя Мин и твой тоже. Чанбин обидчиво щурится, но кивает. Он очень рассчитывает на отца, который тоже любит держать Ликса на руках и не любит, когда это делает кто-то другой. Так что он наверняка скоро заберёт крикливого братца у дяди Мина — и тогда Чанбин нормально поговорит с дядей — как альфа с альфой. Без всяких там омег.

***

Сынмин с удовольствием отмечает, что Джисон похорошел. Как ни странно, но каждый раз беременность идёт ему на пользу. Это уже не та дёрганая белочка, весёло прыгающая по школе и раздающая бодрые команды и дружественные подзатыльники старшеклассникам, которые тушевались и чуть не по стойке смирно вытягивались при его приближении. Минхо добился своего: его муж не только уехал из Инчхона в шумный Сеул, но и в школе больше не работает. Сначала ему в этом помог Чанбин, потом Феликс, а как только Джисон было собрался всё-таки попробовать снова устроиться на работу, Минхо подсуетился с очаровательным ресторанчиком, от которого Джисон, при всём своём мужестве, отказаться не смог, со всем рвением кинувшись осваивать новую область деятельности. А потом хитрый кошак озаботил любимого новой беременностью. Сынмин с улыбкой вспоминает, как показательно злился на Минхо Джисон, когда рассказывал Киму новость по скайпу, как тыкал его в плечи, пока альфа, с блаженной улыбкой держащий его на руках, только жмурился сытым котом и гордо-мстительно поглядывал на восхищённо ахающего Сынмина. У Кима всегда было подозрение, что Минхо так и не может до конца простить ему их недолгую и сомнительную связь с Джисоном и втайне страшно ревнует своего эмоционального и яркого мужа к "бывшему". — Совесть имей, — сказал ему как-то Сынмин, старательно собирая себя в кучу после четвёртой бутылки соджу в сульчбе на окраине Сеула. — Это вообще когда было! Да и что было-то? — Ты его чуть не тр-раа-а-хну-ул! — еле выговаривая слова, грозно нахмурился Минхо, шмякнув ладонью по столу. — Он мне всё-ё-ё рассказал! Он та-а-ако-о-ой разгочи... разгорвор... тако-о-ой... горворрит... когда я его... мхмрр... дер-р-ру! На все-е-е вопрр-росы... Всё-ё-ё... Я всё знаю! — Придурок, — печально сказал Сынмин, вынимая стаканчик с соджу из ослабевших пальцев вырубившегося после этого эпичного признания Минхо. — Такой придурок... Цени, придурок... — Я и... ик... ценю-ю-ю — внезапно отозвался Минхо, не открывая глаз и елозя щекой по вытянутой руке, на которую умостил свою тяжёлую голову. — Полезешь к н... ик... нему... убью... убью... Сынмин фыркнул и покачал головой: — Он меня сам убьёт, если я к нему полезу, Отелло ты недоделанный. — Шёл бы ты... это... замуж, — вдруг выдал, по-прежнему не открывая глаз, Минхо и сладко причмокнул. — Хочешь... мхм-мр-р... я тебе это... подгоню омегу... Найдём... крр-р-рас-с-с.... Хррр... Сынмин ему бы, конечно, дал по морде, но... не спящему же...

***

Омегу... На тот момент он три года как был страшно одинок. Вот прямо с той ночи, когда злящийся на него Джисон покинул его квартиру, яростно хлопнув дверью и обозвав предателем из-за того, что он привёл Минхо прямо к этому ненормальному омеге и оставил их на поговорить. Сразу не получилось, Джисон психанул и выгнал растерянно мямлящего что-то альфу, а потом закатил концерт вернувшемуся Сынмину и гордо ушёл в ночь... прямо в объятия сидящего под окнами на лавочке Минхо. Потом омега, конечно, умолял о прощении, ревел, тыкался мокрыми ресницами в шею Сынмина и отпихивал тянущего его на себя Минхо, который забирал его в Сеул и невольно рычал, видя раскисшего беременного жениха в объятиях другого альфы. Сынмин смеялся, говорил, что не сердится, требовал жареной рыбы в меню свадебного обеда и назвать в честь него сына. На первое Джисон сразу согласился, по поводу второго Минхо так рыкнул, что Джисон, виновато моргая, покачал головой, заставив Сынмина уже откровенно расхохотаться во всё горло. Они уехали. А он остался — один. В пустой квартире, всё ещё хранящей запах нежной вишни. Наедине с бережно хранимой в верхнем шкафу подушкой, едва слышно пахнущей лёгким винным пионом. Больше у него ничего ценного не было. И не появилось, к сожалению, за все эти пять лет. Нет, была, конечно, школа и обожающие его ученики. Были планы и бесчисленные отчёты, которые забивали его время и не давали тосковать или скучать. Были выпускники, которые приезжали и рассказывали о себе, с трепетом вспоминая школьное время рядом с ним и благодаря за уроки. Было выступление на центральном телевидении Ян Чонина в составе мгновенно ставшей популярной группы и его слова в интервью: "Кому, кроме родителей? Своему учителю Ким Сынмину, конечно. Это он учил нас тому, что мечте надо следовать сквозь преграды, ведь чем они выше, тем слаще и вернее будет прикосновение к этой мечте. Вам, учитель Ким, — особенное спасибо!" Сынмин после этого стал самым популярным человеком в Инчхоне на какое-то время. Так что он и не знал, благодарить ему Чонина или досадливо цокать из-за потерянного покоя и пустых восторженных глаз омег в его классах, которым наплевать было на эпоху Корё, а вот на симпатичного учителя, которого поблагодарил сам прекрасный-распрекрасный Ян Чонин, — очень даже не. А ещё вот это вот ревнивое Хёнджиново "Ты мой, не забывай!" — и косой взгляд на закатывающего глаза Сынмина, когда они с Чонином пришли к нему в гости — под покровом тихого зимнего вечера и почти втайне, чтобы не беспокоить местных журналюг. И вроде Сынмин понимает Хёнджина: трудно терпеть тысячи облизывающих твоего омегу взглядов — но при чём тут учитель Ким? Почему все так боятся, что он уведёт чьего-то чужого омегу? Он вообще об омегах думал раз в три месяца — и то только для того, чтобы не думать в это время о тёмно-шоколадных глазах, тёплых твёрдых губах и широкой груди в лунном свете — с его именем, написанным красной помадой. И улыбке... хищной, жаждущей, зовущей, с запахом острого пиона... Не спал. Он точно тогда уже не спал... Нет, нет. Нет. Омега. Срочно — омегу. Вот хотя бы этого, высокого, темнокудрого, неприторно пахнущего нежным персиком. Иди сюда, прелесть. Свободен? А на ближайшие три дня? Почему бы и нет, да? Тебе понравится, обещаю. Вот и славно. Вот и... славно... Что было ещё? Свадьба Джисона и трогательный тост за молодых, который произнёс Сынмин. Тогда на него блестящими от слёз глазами смотрел не только сверхчувствительный Джисон, обворожительный в своём шикарном белом костюме. Тогда, видимо, и до Минхо многое дошло, потому что он потом крепко сжал руку Кима и обнял его — впервые со дня их знакомства. — Ты... Ты это. — Красноречием под нервишками Минхо никогда не отличался, это Сынмин помнил. — Мой дом... Он для тебя всегда, понимаешь? Понимаешь?... Сынмин кивнул и поощрительно похлопал его по плечу, стараясь аккуратно выпутаться из жёстких объятий. Всё-таки Минхо был жутко сильным. Хорошо, что тогда в баре Сынмин вовремя остановился и не стал доводить его до драки. Потом был Чанбин. Потом Феликс. Омежку Сынмин полюбил страстно с первого взгляда. И иногда ему казалось, что и тот любит его... чуть больше даже, может... Поэтому Минхо периодически так и бесится. Впрочем, любовь Чанбина, не столь быстрая, но крепкая и верная, тоже была завоёвана. И не подарками там всякими, а лаской и пониманием. Сынмин всё-таки был очень хорошим учителем.

***

Что было ещё? Сынмин стоял на балконе своего номера в гостинице и курил. Он был в чужом городе, у него был трудный день, полный счастья и общения с любимыми друзьями и двумя чудесными детьми. Естественно, он был вымотан, как собака сутулая. Никто его здесь не знал. Никому он здесь был не нужен — мог себе позволить. Останься он в доме Минхо и Джисона, нельзя было бы. Не остался он, правда, не поэтому. Психологом Сынмин был тоже отличным, поэтому понимал, насколько чувствителен ко всему чужому в своём доме сейчас Минхо: его омега беременен, его надо оберегать всеми силами, и присутствие чужого альфы неизменно будет пробуждать в нём агрессию. Поэтому Ким отбился от подозрений Джисона, отмазал перед ним Минхо, которого тот сразу и заподозрил в том, что альфа отказал Сынмину в гостеприимстве. Ли-старший молчал, мялся и хмурился, а когда Сынмин веско и сурово сказал Джисону, что он, может, с каким омегой хочет познакомиться в Сеуле — что ж ему, к ним его вести? — Минхо благодарно посмотрел на него и шепнул одними губами виноватое "спасибо". И вот теперь, полностью свободный, он курил на своём балконе законную — одну в полгода — сигарету и печально улыбался своим мыслям: у него не было почти ни одного свободного дня за эти пять лет, чтобы тосковать, но тосковал он постоянно. И только эту тоску — как постоянную составляющую его жизни — и помнил лучше всего. Докурив, Сынмин встряхнулся, потянулся и заставил себя улыбнуться. Ему тридцать два, он молод и полон сил. Жизнь прекрасна и удивительна. Файтинг. Тем более, что завтра он увидит своего однокурсника Ким Намджуна, с которым давно не виделся, но постоянно переписывался в какао, так как они когда-то очень неплохо дружили. Тот стал большим начальником — директором одной из лучших сеульских государственных школ. Звал к себе, кстати, частенько и настойчиво. Особенно в последние два года — прямо совсем настойчиво. Но Сынмин пока только посмеивался: он был в душе жутким консерватором. Да и ученики не отпускали: то одни, то другие — и как их бросить. Он, кстати, и сейчас подозревал, что Намджун не просто так позвал его в свою школу, выяснив непонятно как, что Сынмин собирается посетить столицу, да ещё и так удачно — посреди учебной четверти. Сам Сынмин даже не успел ему об этом сказать, а он уже возмутился в какао, что тот ничего не говорит и в гости не просится. — Я и раньше, когда был в Сеуле, так-то не сильно просился, — удивлённо ответил ему по телефону Сынмин. — Так то было раньше и летом, — загадочно ответил Намджун. — А теперь у меня серьёзные намерения. — А что поменялось? — насторожился Сынмин. — Приедешь — расскажу, — ответил Ким и ни слова больше выпытать из него не удалось. Сынмин, естественно, приехал в Сеул не просто так, а по делам: у него была командировка на срочные курсы повышения квалификации. Когда ему об этом сказали, он сначала было отказался ехать жить в Сеуле, ибо зачем? Слава богу от Инчхона до Сеула за полчаса на машине можно доехать, так что... А потом подумал: какого чёрта? Конечно, поедет. Там же Феликс, Чанбин и Джисон с Минхо! Да и Нам звал в свою школу... И вообще: неделя в столице за казённый счёт! Кто от такого отказывается? Не тупи, Ким Сынмин. С курсами он сразу договорился, что пройдёт их дистанционно, взяв материалы на сайте Института, и придёт только на зачётное занятие, в субботу утром. Он уже посмотрел материалы, предлагаемые институтом, и понял, что даже готовиться не будет: ничего нового, всё то же, только под соусом какого-то новомодного веяния в педагогике — как обычно. Так что у него была неделя на то, чтобы пошариться по Сеулу, где он раньше мог быть только летом, во время отпуска, и повидать всех и вся. Он уже понял, что Намджун, зазывая его к себе, скорее всего, лелеял надежду обольстить его чудесной своей школой, которую нахваливал неустанно при каждом их разговоре. А уж в последний год вообще соловьём разливался. Он почему-то был твёрдо уверен, что место Ким Сынмина имено там, в его школе. — Я собираю под своё крыло всех звёзд, — на серьёзных щах заявил он Сынмину при последнем их разговоре. — И думаю, ты должен ещё раз подумать над моим, вот уже трёхлетней давности! — предложением. Приезжай ко мне. Всё покажу и соблазню. Всё равно моим будешь. Сынмин усмехнулся и, заинтригованный, согласился. Он приехал к зданию школы чуть раньше, чем ему назначил Намджун, — чтобы погулять по окрестностям и присмотреться к пришкольной территории. Школа была прекрасна. Здание было большим, с огромными окнами и шапками световых люков на крыше. Поэтому первое, о чём подумал Сынмин, когда посмотрел на неё, — что, наверно, там очень светлые кабинеты. Был апрель, пока холодно, но многие окна были распахнуты или приоткрыты. Территория — достаточно обширная, с маленьким садом в несколько вишен, абрикосов и слив, аккуратными клумбами и небольшим парком за зданием, около большого стадиона, на котором бодро разминалась пара каких-то старших классов, готовясь то ли кросс бегать, то ли в волейбол играть на ограждённой площадке с натянутой сеткой. Было солнечно, и, наверно, от этого ухоженная, с аккуратными лавочками и чистыми дорожками территория пришкольного парка была особенно приятна глазу. На неширокой площадке посреди зеленеющих свежей ранней листвой деревьев расположились какие-то галдящие малыши на переносных стульчиках и с альбомами и карандашами в руках. Высокий строгий омега стоял посреди их живописной группы и пояснял, что в туалет пока нельзя, рисовать инопланетян они будут в следующий раз, дёргать омег за хлястик портфеля глупо, а карандашом надо работать в альбоме, а не тыкать в плечо соседу — ладно, иди в туалет, только быстро. Сынмин невольно умилился и поёжился: участь учителя младшей школы всегда восхищала его и ужасала до дрожи в коленях. Он пару раз замещал там заболевшего коллегу и сбежал со словами, что лучше семь уроков в третьем старшей отведёт, чем останется среди этих малолетних неадекватов ещё на один. Учителя из началки приподняли брови и хмыкнули гордо и презрительно: слабак! Пусть так, но больше туда Ким Сынмин ни ногой. В кармане зазвонил телефон, и Сынмин спохватился: он явно загулялся, Намджун его уже ждал. — Иду, иду, — торопливо проговорил он в ответ на нетерпеливое Намджуново "ну, и где ты?" Внутри школа была впечатляюще шикарной. Большие и впрямь очень светлые и чистые кабинеты, полностью оборудованные отличной техникой, широкие коридоры, на каждом этаже со своим оформлением — в зависимости от того, кабинеты по какому предмету там располагались. Огромная светлая столовая с шикарным для школы выбором блюд, которая сейчас пустовала, так как шёл второй урок, и только повара в белых халатах суетились за стойками с раскладкой салатов и десертов. — Есть будешь? — деловито спросил Намджун, потирая руки и внимательно вглядываясь в восхищённое лицо Сынмина. Тот покачал головой: — Пока нет... слушай... Как у вас тут... — Он подошёл к двери, ведущей из столовой прямо на веранду, где тоже стояли столики. — Чёрт... нам, конечно, такое и не снилось.. — Я знаю, — довольно мурлыкнул Намджун и тут же смущённо закашлялся. Сынмин удивлённо посмотрел на него, но ничего не сказал: его отвлекли. Мимо веранды проходил какой-то средний класс с вениками, вёдрами, лопатами и граблями в руках. Они что-то обсуждали, смеялись, громко, никого не стесняясь, перекликались. Сынмин невольно залюбовался ими: ребята казались очень дружными и дружелюбными. Они остановились недалеко от веранды, опираясь на свои лопаты и грабли, и стали что-то бурно обсуждать. Вдруг к ним со стороны подбежал какой-то встрёпанный и очень озабоченный мальчишка-омега и крикнул: — Эй, народ! Учитель Бан сказал, что физика сегодня будет в лаборатории, так что поживей, вам ещё за халатами! Ребята обрадованно зашумели, тут же снялись с места и торопливо ушли в сторону входа в школу. Сынмин же стоял и болезненно улыбался, держась за грудь, в которой глупой пугливой птицей заколотилось сердце, когда он услышал имя учителя, выкрикнутое мальчишкой. "Идиот, — подумал Сынмин. — Ага. Как же". — О чём задумался, Сынмин-щи? — услышал он над ухом насмешливый голос Намджуна, который до этого звонил, оставив на какое-то время своего гостя, а теперь неслышно подошёл сзади, заставив Сынмина вздрогнуть от неожиданности. — Говорят, у вас есть лаборатория, — негромко сказал Сынмин, пытаясь скинуть балласт лишних мыслей. — Там... — Да, есть. — В голосе Намджуна была какая-то торжествующая интонация. — Ну, у тебя и интуиция, дружище. Я как раз хотел тебя туда пригласить на следующий урок. Там у нас физику и химию ведут. И тебя там ждёт сюрприз. Думаю, что приятный. "Нет, — умоляюще подумал Сынмин, чувствуя, что его сердце сейчас просто пробьёт грудную клетку. — Ну, нет же. Бред. Не может быть. Чтобы... С чего вдруг? Сеульский национальный, я точно помню, мы обсуждали... Не он же, ну?" Естественно. Он. Учитель Бан. Бан Чан. Не мальчик, даже не юноша. Молодой красивый мужчина, альфа. Строгий, серьёзный. С лукавым и всё понимающим прищуром чудесных шоколадных глаз, под которым умолкли в начале его урока даже самые трепливые за последними столами. С глубоким мягким голосом, в котором звучало само вдохновение, когда он стал рассказывать о понятии поверхностного натяжения — после того как провёл шикарный эксперимент с металлическим кольцом, ниткой и мыльным раствором: он сделал так, что в центре кольца, прямо внутри мыльной плёнки, образовалась дыра, ограниченная ниткой. Школьники замерли и ахнули восхищённо, когда Чан небрежно бросил в это колечко свою ручку — а блеск натянутого мыльного пузыря вокруг не исчез. Глаза восхищённых ребят, неотрывно следящих за каждым движением учителя, сияли не меньше, чем те прекрасные мыльные пузыри, которые надувал для них, рассказывая об этом явлении, Бан Чан. Класс полностью покорился ему. Класс был его. Это было видно невооружённым взглядом. А уж восхищённым и трепетным Сынминовым — тем более. — Вот когда ты сам станешь учителем и тебя признают ученики, тогда и поговорим о том, кто там беспомощен и почему! — Хорошо. Тогда и поговорим... Он выиграл — его мальчик. Нет... Не мальчик. Вообще ни разу больше не мальчик. Альфа. Молодой и сильный альфа. Учитель. Но — как?.. Сынмин не мог оторвать от него взгляд. Они следили за уроком с балкона, который располагался над комнатой лаборатории и позволял увидеть всё в полном объёме и чуть сверху. И Сынмин для приличия, конечно, иногда быстро скользил по вдохновенным лицам ребят, склонившихся над своими ёмкостями с мыльной жидкостью: часть урока была посвящена лабораторной работе, но... Но в основном он смотрел на него. На своего ученика. На своего выпускника. На учителя Бана. На своего любимого альфу. Сердце Сынмина, жарким пламенем вспыхнувшее, когда он увидел, узнал, осознал и чуть не умер, захлёбываясь эмоциями и стараясь при этом выглядеть непринуждённо и доброжелательно под внимательным взглядом раздувающегося от гордости чёртова Ким Намджуна, — это самое сердце колотилось, как бешеное, гулко рвалось наружу, к нему, туда, вниз. Чтобы увидел. Чтобы узнал. Чтобы... — Узнал? — усмехнулся рядом Намджун. И на растерянный взгляд Сынмина самодовольно усмехнулся: — Вижу, что узнал. Твой ученик. Крайне перспективный кадр. Я его выцепил из практикантов, когда был на их местном университетском конкурсе молодых талантов. Он показывал часть урока — я влюбился, право слово. Этот взгляд! Эта уверенность! Думал, может, пока без детей — так силён, а в классе стушуется. Ничего подобного! Я его пригласил на практику к нам, так в него влюбились два класса за эти два месяца так, что родители пришли просить его не отпускать. Он вёл начальный курс физики, самая нудная голубая муть — и то с таким результатом! Ну, я его сразу под белы рученьки... — Подожди, — наконец-то смог совладать со своим голосом Сынмин, потерянно наблюдая, как Чан внизу пишет на доске формулу и объясняет её послушно кивающим третьеклассникам. — Подожди... Но разве в Сеульском национальном теперь дают педагогическое образование?.. — Какой национальный? — удивился Намджун. — Старый добрый Сонгюнгван! — А-а-а, — растерянно протянул Сынмин. — Ясно... Так... Он у тебя работает? — С этого года! Еле уговорил! Сынмин удивлённо на него посмотрел. — Здесь? Он не хотел здесь работать? — Этот упрямец собрался возвращаться в Инчхон! У него, видите ли, там важное незаконченное дело! Еле уговорил! Но он сказал, что всё равно поработает год — и уйдёт. Если... — Намджун смущённо кинул быстрый взгляд на Сынмина. — Если я не возьму на работу одного прекрасного историка из его родного города. Надежду и отраду отечественной исторической науки... Сынмин недоверчиво посмотрел на него и нахмурился: — Чего? Эээ... Это кого же? — Ну, ты тормоз, конечно, Ким Сынмин, — раздражённо закатил глаза Намджун. — Мы с ним выяснили, что знаем тебя оба почти сразу. Он о тебе на самопрезентации на конкурсе рассказывал — как об источнике вдохновения, между прочим. Сынмину сделалось немного дурно, и он вцепился в перила балкона обеими руками. — Что? — прошептал он. — Как это... Как... это... — Ой, ну влюбился в тебя мальчик, просто влюбился! — отмахнулся Намджун. — С таким трепетом говорил... Всех проняло. Он, кстати, победил в том конкурсе. А я сразу понял, что он о тебе говорил. Только он просил ничего тебе о нём не рассказывать. Прямо условие поставил, поганец. — В голосе Намджуна было, скорее, искреннее восхищение, чем досада. — Сказал, что хочет тебе сюрприз сделать. — Ким чуть толкнул и так еле стоящего на ногах Сынмина, не сводившего глаз с серьёзного и доброжелательного лица Чана, который помогал какому-то бестолковому альфе за третьим столом правильно завязать ниточку на проволочном кольце. Намджун проследил взгляд Сынмина и хохотнул: — Вижу, что сюрприз удался. Сынмин перевёл на него взгляд. "Ты себе даже не представляешь.." — мелькнула у него мысль. И он снова опустил взгляд на Чана. А тот в это время поднял свой и заглянул своими тёмным глазами Сынмину прямо в беспомощно распахнутую ему навстречу душу. Это было почти больно. Почти невозможно вытерпеть. На лице Чана появилась лёгкая и... нежная улыбка. Он чуть заметно кивнул головой, приветствуя Сынмина, — и, отвернувшись, снова пошёл по ряду, отслеживая работу своих учеников.

***

— Ты мне обещал подумать, — снова требовательно заглянул ему в глаза на прощание Намджун. — Помни об этом! — А ты типа дашь забыть, — шутливо отмахнулся от него Сынмин, оглядывая ещё раз широкий, гостеприимно залитый мягким светом холл школы. — У тебя тут и впрямь здорово, Нам, — искренне признал он. — Ты отлично здесь всё... устроил. Намджун усмехнулся лукаво и кивнул: — Пока не всё. — И на вопросительный взгляд Сынмина добавил: — Пока ещё здесь не работаешь ты. — Подхалим, — приподнял бровь Сынмин. — Капризуля, — парировал Намджун. — Наглец! — возмутился Сынмин. — Нахал, — поправил его Намджун. — Не надо мне тут. Они засмеялись, крепко обнялись и пожали друг другу руку. — Точно пешком? — ещё раз спросил Намджун. — Точно, — кивнул Сынмин. — Хочу привести в порядок мысли. — Это хорошее дело, — кивнул Нам. — Ну, жду твоего решительного согласия. Сынмин цокнул и, махнув рукой, вышел. Он точно знал, что будет дальше. Поэтому и отказался от предложения Намджуна подвезти или вызвать такси. Нет, они ни о чём не договаривались с Чаном, им даже поговорить толком не удалось: у младшего было сегодня семь уроков, так что они только успели торопливо обняться на перемене — как будто всё было в порядке, как будто ничего и не было пять лет назад особенного, выслушали восторженную речь Намджуна о том, как здорово воссоединить снова учителя и ученика, перекинулись парой ничего не значащих фраз. Прозвенел звонок, и Чан поторопился уйти. Опаздывать он никогда не любил, это Сынмин помнил. Всё, больше и не было ничего. Но Сынмин точно знал, что будет. Обязательно будет. Горячий, прожигающий его душу взгляд тёмно-шоколадных глаз не мог его обмануть, обмануть его ожидания. И он не обманул. Тёмно-синий седан притормозил около него, когда он остановился возле остановки, вынимая телефон, чтобы сверить адрес гостиницы. — Садитесь, Ким Сынмин-щи. Я подвезу вас. Не вопрос, не просьба. Утверждение. И Сынмин покорился. Робко улыбнулся и сел в машину к Чану. И даже не спросил, куда они едут и почему Чан не спрашивает адрес его гостиницы: он точно знал, что Чан не повезёт его туда. Квартира, которую снимал младший, была небольшой, но очень уютной: зал, спальня и что-то типа кабинета — с большим компьютерным столом, стеллажами с книгами и уютным широким диваном. — Держу пари, что ты спишь здесь чаще, чем в спальне, — улыбаясь, сказал Сынмин, оглядывая эту комнату — сказал чуть громче обычного, думая, что Чан ещё в кухне — возится с чайником. — Угадали. — Голос Чана, мягкий, глубокий, прозвучал прямо над ухом Сынмина, так что тот ощутимо вздрогнул от того, как близко подошёл к нему Чан. Он кинул на парня беглый испуганный взгляд из-за плеча, но тот смотрел не на Кима — любовно оглядывал свой кабинет, опираясь на косяк прямо за спиной Сынмина одной рукой. "Придурок, — шикнул на себя Сынмин. — Будешь так палиться — огребёшь не по делу"... Он возблагодарил создателя за то, что побрызгался сегодня подавителем запаха больше обычного: не знал, когда закончится его вечер, да и шёл в незнакомое место, так что... Сейчас это было очень кстати. Иначе скрыть своё бешеное волнение и долбаное возбуждение от Чана было бы невозможно. Они долго сидели в зале за небольшим стеклянным столиком, который Чан накрыл салфетками и поставил на него чайный сервиз на две чашки, красивую вазочку с любимыми конфетами Сынмина — "Маскарад" и "Золотая ночь", а также на большой тарелке — обожаемые Кимом пирожные: корзиночки с заварным кремом, шоколадные и "Красный бархат". Когда Сынмин понял, что на столе стоит все то, что он любит, то невольно поднял растерянный взгляд на Чана, который сел в кресло напротив, и приоткрыл рот. — Я готовился, — скупо улыбнулся Чан, отвечая на незаданный вопрос. — Директор сказал, что вы наконец-то посетите нашу школу. Что приедете. В Сеул. Я надеялся, что мы сможем вот так с вами... посидеть. Сынмин улыбнулся и покачал головой: — Я бы мог, конечно, сказать, что ты не должен был так тратиться, но не буду: я слишком всё это люблю. Они засмеялись, глядя друг на друга одинаково прищуренными глазами, и в груди у Кима стало терпкой волной разливаться счастье. Они разговаривали обо всем. Чан рассказал, что учителем захотел быть, когда к ним в класс пришёл Сынмин, но никому до поры до времени этого не говорил: папа очень хотел видеть его инженером, работником какого-нибудь серьёзного предприятия. И Чан не хотел его разочаровывать. Правда, в конце папа всё-таки стал кое о чём догадываться... Но это неважно, потому что Чан точно знал, чего хотел: быть похожим на Сынмина. — Значит, из-за меня в стране будет не хватать одного шикарного инженера? — шутливо спросил Сынмин. — То-то папа твой был на выпускном таким встрево... женным... — закончил он медленнее, внезапно поняв, что тему выпускного поднимать не стоило бы. Исправляя мгновенно возникшую неловкость, он спросил: — И как ты его уговорил? — Никак, — спокойно ответил Чан. — Я поступил по госпрограмме, на бюджетное отделение. Сказал ему, когда уже поступил, все документы были на руках. Сынмин покачал головой: — Я не могу этого одобрить, ты же понимаешь... Твой папа — чудесный человек, он бы... — Он не мог простить мне этого решения два года, — будничным тоном сказал Чан, наливая себе нового чая. — Это теперь у нас с ним всё хорошо. А было ... ох, как непросто. Только когда я конкурсы стал выигрывать — студенческие, дистанционные — и присылать ему награды, тогда он меня ... простил. — Так ведь злился он не на то, что ты не стал инженером. А на то, что обманул его. — Не знаю, — пожал плечами Чан, — мне он иначе говорит. Сынмин сочувственно вздохнул. Его папа был именно тем, кто подарил ему эту мечту и цель — стать отличным учителем. Потому что сам был лучшим учителем в школе, где работал. И знал это Сынмин не понаслышке: в средней школе папа вёл у него историю. Он и привил любовь к ней. И стандарты её преподавания — тоже дал он. Как и стандарты поведения и отношения к профессии. И каждый свой шаг в этой работе Сынмин невольно проверял папиными мерками. Поэтому и относился так... ко всему... Когда папа умер, процессия из его учеников растянулась на несколько кварталов. И одни из первых папиных учеников, которые потом создали семью, не дали Сынмину пропасть в детдоме: взяли к себе до совершеннолетия, помогли поступить в вуз, сняли квартиру, пока он учился в Дэгу. Конечно, Сынмин потом им всё возместил. Именно они помогли ему пережить смерть папы — те, кого тот при жизни воспитал, кому помог стать прекрасными людьми. Так что... Проблемы Чана были ему не совсем понятны, но он ему очень сочувствовал. Чтобы как-то развеять грустное настроение, Ким стал рассказывал о своих учениках, о знакомых Чану учителях. Когда случайно в разговоре мелькнуло имя Джисона, на лице младшего отразилась такая неприязнь, что Сынмин невольно сбился с мысли и удивлённо умолк, глядя на Чана, но тот только пожал плечами: — Да, да, я знаю, что у учи... у бывшего учителя Хана прекрасная большая семья. И муж... отличный муж. Интонация Чана вызвала у Сынмина неконтролируемую дрожь по телу — столько было в этих словах непонятной агрессии. Но переспрашивать и выяснять Ким не стал. Тем более, что был слишком умным, чтобы не заподозрить правду. И слишком глупым, чтобы тут же не усомниться в ней. Самого его от каждого слова, от каждого движения Чана — полного силы и какой-то непонятно откуда взявшейся грации — прошибали волны удовольствия. Ему нравилось сидеть здесь, смотреть на этого молодого и полного сил альфу, чувствовать на себе взгляд его тёмных глаз — пронзительный, внимательный, за душу берущий. Слушать его бархатный голос, вдыхать его аромат — ненавязчивый, но горячий... ласковый... окружающий теплом... не дающий вырваться из своего плена. Он встряхнулся и решительно сменил тему: — Я знаю, как ты попал в школу к Наму. И как тебе? — Нравится, — твёрдо ответил Чан. — Моё. И условия прекрасные, и лаборатория хорошая. И дети по большей части адекватные. Ну, старшие. Хотя вот те, кого вы сегодня видели, тоже ничего такие, смышлёные. Но ... Вы же знаете, какое условие я поставил директору Киму? — Да вот, кстати! — воскликнул Сынмин, отставляя допитую чашку и отодвигая от себя столик, чтобы чуть вытянуть уставшие ноги. — Не против? Я подвину... — Чан остановился взглядом на ногах Кима и молча кивнул. А тот воодушевлённо продолжил, стараясь не замечать слегка остекленевший взгляд на своих бёдрах. — Именно! Хотел спросить как раз: что за ерунда с этим условием? — Это не ерунда, — неожиданно тихо и напряжённо ответил Чан, заставив Сынмина тоже притихнуть, замерев. Младший поднял на него свой странно отяжелевший взгляд и продолжил: — Это решение. Я хотел работать... рядом с... вами, Сынмин-щи. Для этого и ... учился... И если бы... — Он умолк, но взгляда не отвёл и лишь закусил губу. Сердце Сынмина, которое еле смогло выдержать потрясения сегодняшнего дня, забилось томно и нежно, гулко, отдаваясь звенящей болью под рёбрами. Его мальчик хотел быть рядом... Он надеялся видеть Кима каждый день... Его мальчик... Его мужчина... Его альфа... Его любимый... Так. Спокойно. Не его. Всё. Забыли. Сынмин с трудом отвёл взгляд, резко вдохнув и выдохнув, и наигранно улыбнулся. — Ну, тогда рассказывай подробнее, фантазёр! Что это вообще... — А вы можете сказать, о чём подумали только что? — перебил его Чан, пристально глядя в заметавшиеся испуганным взглядом по его лицу глаза. — Вот до последней фальшивой фразы — о чём? Сынмин беспомощно открыл и закрыл рот, приподнял брови... умоляя не делать того, что делает Чан. — Не порти... всё... — невольно выдохнул он, до обидного легко сдавая позиции. — Пожалуйста... Но Чан покачал головой. — Вы кое-что мне задолжали, Сынмин-щи. Думаю, мы достаточно соблюли этикет. Можно поговорить и о том, что нас обоих действительно волнует... — Ужасно растерявшийся Ким не успел ни о чём спросить, да и зачем, ответ он знал. И Чан подтвердил это: — Вы поцеловали меня тогда... у себя в спальне. Не хотите объясниться? Сынмин помотал головой и опустил взгляд, чувствуя, как неумолимо, страшно краснеет, выдавая себя с головой беспощадному и жестокому палачу. — Вы ведь думали, что я сплю, да? — Сынмин молчал и головы не поднимал, но Чану это, очевидно, и не было нужно. — Да... думали. Вы так тогда пахли... Я думал, умру, не выдержу... Так хотелось вас... Так хотелось тебя завалить... Сынмин вздрогнул и вскинул голову, но было поздно: Чан был уже слишком близко. Он хищным движением мгновенно оказался перед Сынмином на коленях, опираясь на руки по бокам от бёдер отпрянувшего к спинке дивана Кима. — Чан... Чан... Ты... Ты с ума сошёл? — Сынмин смотрел на альфу перед собой широко раскрытыми глазами и упирался в его плечи, не давая приблизиться. — Разве только я? — прошептал, глядя ему прямо в глаза Чан. — Что с вашим запахом, учитель? Сынмин дрогнул и невольно повёл носом, но почувствовал только сильный, яростно прекрасный пион, раскрывающийся в откровенном возбуждении, в явном желании — неприкрытом, искреннем, жадном. — С моим? — Голос Сынмина предательски дрожал. — Что с твоим запахом, ученик Бан? — А я уже не ваш ученик, — жарко прошептал младший. Он не напирал, не пытался сломить сопротивление Cынминовых рук — просто заставил его ещё теснее прижаться к спинке дивана — и смотреть в глаза себе, не отрываясь. А вот взгляд этих глаз — вот он трахал Сынмина жёстко и безбожно откровенно, вкупе с запахом. Ким не был невинной омежкой, он и сам мог так же... Но... Но здесь он просто не успевал за молодым, сильным и агрессивным альфой Чана. — А кто же ты? — спросил Сынмин, внезапно, будучи практически загнанным в угол, начиная чувствовать азарт этой игры. Его кровь медленно закипала. Он ведь альфа, не так ли? Так какого чёрта! Не ученик? Отлично, малыш. В эту игру можно и вдвоём играть. А Сынмин может сыграть и по-взрослому. И не просто может: он семь лет! семь грёбаных лет хочет сыграть именно с тобой, малыш, не просто по-взрослому, а жёстко по-взрослому. Тебя, глупенький, статус ученика только и спасал, но раз ты сам.... — Да, Ким Сынмин, — прервал его быстрые мысли Чан, нарочито медленно облизывая взглядом его лицо, спускаясь на шею и возвращаясь к приоткрытым от волнения губам. — Может, уже скажешь, кем бы ты хотел меня видеть? — Не задавай вопрос, если не готов услышать на него ответ, Чан-и, — бархатным тоном, который он умел делать опасным и жёстким, ответил ему Сынмин. — О, — тут же отозвался Чан, — это я помню. Поэтому и задал этот вопрос. Я хочу услышать на него ответ пять лет... Мин... Пять грёбаных лет — с той самой ночи, когда очнулся у тебя в комнате от того, что меня душил твой божественный запах... Он меня трахал тогда, да, Мин? Потому что ты был слишком труслив, чтобы сделать это самому? Сынмин еле смог сглотнуть — так жарко ему стало. Жарко... везде... А Чан между тем продолжил пытку: — Но ты сидел рядом — и ничего не делал. Как всегда. И я было уже решился, но ты... ты напал первым... Ты так целовал меня, мой альфа, так целовал... Ты выпил мою душу тогда, хотя я даже рот не успел открыть, чтобы ответить тебе... Я растерялся, я, идиот, подумал, что ты, убежав, вернёшься, поймёшь, наконец, что я — твой, только твой! — Последние слова Чан почти выкрикнул прямо в губы Сынмину, незаметно приблизившись к нему слишком близко... непозволительно... прекрасно близко. Но не касаясь, а лишь продолжая яростно шептать, гладя жарким взглядом лицо Кима: — А потом прозвенел этот звонок — в твою долбаную дверь. Я хотел крикнуть, чтобы ты не открывал! Хотел, но... голос сел. Я не смог. А когда всё же сумел подняться и выйти... Ты обнимал проклятого Хан Джисона и говорил о вашем ребёнке и о том, что ты берёшь его замуж. — Не нашем, — шепнул Сынмин, понимая, что не может говорить громче, что у него нет сил, нет слов, нет возможности пошевелиться и оттолкнуть, убежать... Он был полностью во власти этого альфы, который между тем мотнул головой, отметая его возражения: — Знаю! Теперь-то — слава Инстаграму! — знаю! Спасибо директору Киму, что сказал мне тогда на конкурсе, что ты не замужем! Что одинок! Но тогда... я чуть не сдох тогда! Я умирал грёбаных три года! Я ненавидел тебя три года, Ким Сынмин, считая, что ты меня поцеловал — а потом предал! Я отписался от тебя везде, я не хотел тебя ни видеть, ни слышать — о твоём семейном счастье, о твоём сыне или детях, о твоём ненавистном мне муже! Я в Инчхон ни ногой все четыре года Сонгюнгвана! Я у папы ни разу даже не спросил о тебе, хотя хотел! Так хотел! Я с ума сходил, умирал от тоски! У меня не было ни одной свободной минуты, я все эти грёбаные конкурсы выиграл от тоски по тебе, чёртов Ким Сынмин! Я вытрахал душу из половины сеульских омег, думая только о тебе и не получая порой даже разрядки, не то что удовольствия! Сынмин вытаращил глаза на Чана, но тот ни капли не смутился. Он продолжил гипнотизировать старшего взглядом, а потом напал. Резко, быстро, беспощадно. Он прижал Сынмина к себе, забирая в объятия и заставляя поднять лицо. Он кусал его губы, сжимал шею и талию, медленно преодолевая сопротивление Кима и заваливая его под себя на диван. Когда сам потерялся, захлебнувшись в своей страсти, — Сынмин не понял. А только когда долбанувший по мозгам пион ненадолго отпустил, он застал себя яростно сжимающим задницу лежащего под ним Чана и целующим, кусающим его шею. Чан сладко рычал, Сынмин — без футболки, с расстёгнутой молнией и рукой младшего в своих боксерах — постанывал громко и отрывисто, между укусами и поцелуями. Чан сжимал его крепко, а другой рукой прижимал за затылок к своей шее, опаивая, сладко отравляя своим пионом. — Мой... мой... ты мой... скажи... мой... — словно в забытье рычал он. Сынмин попробовал отодвинуться, но Чан глухо и угрожающе заурчал и внезапно резко поменял их местами, завалив Сынмина под себя и нападая на его шею с мокрыми и очень пошло звучащим поцелуями. Он выстанывал каждый такой поцелуй, его рука стала двигаться, а Сынмин, плюнув на всё, быстро, чуть не выломав молнию, расстегнул ширинку брюк Чана, приподнявшего, чтобы ему помочь, свою задницу, но так и не оторвавшегося ни от шеи Сынмина, ни от его члена. Ни о чём больше не способный думать, Сынмин скользнул руками под его боксеры, сжимая твёрдые, накачанные половинки. От крышесносного ощущения тела любимого в руках Сынмин испустил звонкий и страстный рык — и дальше всё было как в тумане. "Возьмёшь меня? Я... хочу... готов... Вот... тут..." — огнём в уши и по нервам, а в пальцах — небольшой тюбик. "Малыш... малыш... Мой Чан-и... Подожди, рано... Надо ещё... Больно бу... О-о-о! Да не трогай ты так..." — его собственным голосом, но мимо сознания, откуда-то со стороны. Жар и узость сильного тела под ним, влажная кожа под горячим языком: мокрая от обильной смазки ложбинка, могучая спина, мускулистые плечи, — кажется, он не оставил на Чане ни одного не меченного им места. "Иди ко мне" — и мокрые поцелуи, жадный язык во рту, пока он, дичая, ускоряется — "Да, да... о, да... глубже! быстрее!" Тёмные провалы глаз над ним, и бритвой по нервам: "Скажи, что мой! Скажи... что... только... мой..." — "Да! Твой! только твой, Чан-и, о, мой Чан-и! Ничей! Ничей больше, никогда!" "Тише... заду... задушишь... " — страстно и грубо, с хваткой жёстких пальцев на его руке, обхватившей сильную напряжённую шею и перекрывшей горло, чтобы было удобнее и слаще вдалбливать себя в него... в того, который — только его. "Прости... прости, прости... про... сти... " — и ярким фейерверком финал — со сладостным, бесстыдным криком, жаром крепкого бедра под одной ладонью и горячей, остро пахнущей влагой — на другой. — С-су-у-ука-а-а... ахма-а... ну, выйти же надо было, блядь! — Не матерись, сладкий, ты же учитель. Эй, ну ты чего такой злой? Не бойся, не залетишь... Иди ко мне... — Ах, так? Ну, ладно же! Я тоже затрахаю тебя до полусмерти, придушу и кончу внутрь, тогда и посмотрим... — Договорились, малыш... кончишь, куда захочешь... Ну, а что. Учителя тоже люди.