С выпускным, учитель Ким! (18+)

— Всё будет, как ты хочешь, Сонни, — сказал Сынмин и ласково погладил руку сидящего напротив него за столиком кафе омеги. — Хочешь свадьбу — будет свадьба. Не хочешь — пойдём, распишемся, и я увезу тебя на Чеджу. Джисон пристально смотрел на него, и Сынмин чуть растерялся под этим напряжённым взглядом. — Что? — одними губами спросил он. — Почему ты так... со мной? — спросил Джисон перехватывая его руку и сжимая в своей. — Ведь я же использую тебя, ты это знаешь, а ведёшь себя так, как будто... — Он умолк и сжал губы. — Как будто — что? — мягко спросил Сынмин, склонив голову к одному плечу, а потом — к другому. — Что, Сонни? — Ты ведь... ты не мог... это неправда, — растерянно пробормотал Джисон, мечась по его лицу своим несчастным взглядом. — Не мог — чего, Сонни? — с той же интонацией спросил Сынмин и ласково погладил его ладонь большим пальцем. — Смелее... — Ты ведь не... влю... влюблё-о-охн-хн... — Джисон чуть не задохнулся от внезапного перебора с воздухом. — Ты мне всегда нравился и знаешь это, — тепло улыбнулся Сынмин и поднёс его руку к своим губам. Джисон смотрел на него несколько минут широко открытыми глазами, а потом как-то жалобно попросил: — Не надо так со мной, Мин. Прошу... Я себя последней сволочью чувствую. Ты ведь знаешь... — Он снова умолк, но в этот раз Сынмин не спешил его подгонять, молча глядя в его чудесные круглые глаза, которые начали постепенно наполняться слезами: перепады настроения мучили Джисона, а вместе с ним и Сынмина все последние два месяца.

***

Они успели очень многое с той ночи, когда Сынмин сделал предложение, а Джисон его принял. Дорешали вопросы со школой перед отпуском, сдали все отчёты и на два месяца освободились от почётного звания "учитель", став обычными людьми в отпуске. Самое важное потом — они ходили знакомиться с родителями Джисона, которые не понравились Сынмину категорически и абсолютно взаимно. — Тоже учитель, значит? — прямо с порога иронически спросил его папа, высокий очень красивый омега в вычурно украшенной рубахе и почти неприлично узких брюках. Он повернулся к мужу, грузному и мрачному альфе, который мерил Сынмина взглядом, как будто готовился ему гроб делать (воображение у Сынмина было богатое и на сравнения он не скупился — естественно, не вслух). Омега дёрнул его за руку и продолжил: — Видишь, Юн, я говорил, что эта его школа затянет его по полной. Вечер прошёл в напряжённой атмосфере, причём альфы больше молчали, только Сынмину приходилось периодически отбиваться от расспросов о себе. А Джисон со своим папой разругались к концу вечера вдрызг. И закончилось тем, что младший мгновенно взорвался от какого-то очередного туповато-насмешливого замечания своего папаши, вылетел из квартиры пулей и громко хлопнул дверью, оставив растерявшегося от неожиданности Сынмина и своих родителей пялиться друг на друга несколько минут, а потом торопливо и неловко прощаться. О том, что беременный, Джисон им так тогда и не сказал. И Сынмин его понимал. — Переезжай ко мне, — тихо сказал он, утыкаясь Джисону в затылок, когда, побежав за ним в тот вечер, нашёл его на небольшом мосту через озеро в парке — на их месте. Они там часто встречались в последнее время. Джисон прикрыл глаза и мягко привалился к его груди спиной. — Не могу, — всхлипнул он. — Ты и так... слишком для меня... — Меня слишком много? — не понял Сынмин. — Слишком хороший, — прошептал Джисон и зашёлся в беззвучном рыдании. Сынмин не мешал ему выплакивать свою обиду на родителей, на их безразличие и презрение к тому, чем живёт омега. На альфу, который сделал ему ребёнка, а потом назвал практически шлюхой и предложил соответствующее положение при своём драгоценном члене. На самого Сынмина, у которого в жизни настолько не было никакого трэша, что он себе его добровольно вешал на шею в виде Джисона и его проблем... Сынмин всё это читал между строк в каждом их разговоре, в каждой фразе, кинутой ему Ханом. Так же, как и то, что омега, которого он собирается взять замуж, безумно, страстно, невероятно искренне влюблён в Ли Минхо. В того, который... И чем больше проходило времени с начала их разлуки, тем, как ни странно, тяжелее становилось Джисону. И это усугублялось тем, что у него начались проблемы с одеждой, которая становилась ему мала, с питанием — потому что организм привычное не принимал, а экзотику всякую дурацкую покупать ему было некому, не папашу же просить... А нужна была постоянная забота именно альфы, а не "сходи и сам купи". Такова была природа омеги. — Хорошо, Хан Джисон, — решительно сказал тогда на мосту Сынмин, прижимая его к себе и блокируя на всякий случай руки, — раз ты такой отмороженный, я решу за тебя. Ты переезжаешь ко мне сейчас же. В тот дом ты больше не вернёшься. Я не хочу, чтобы у тебя и малыша были проблемы. Уж будь так любезен смириться с этим. Это моё требование, а не просьба. Джисон хлюпнул носом и, пробормотав что-то типа "А ты не командуй тут", расслабился в его руках, принимая его настойчивое приглашение. Жизнь Сынмина стала ощутимо труднее, когда к нему переехал Джисон. И дело было не только в том, что для постоянных ночёвок диван в его зале был всё-таки не приспособлен, как и позвоночник Сынмина. Беременный Джисон, особенно старающийся быть милым и ненавязчивым поперёк бушующих гормонов, был невыносим. Он слишком хорошо понимал, что Сынмин ни в чём не виноват, что ему с альфой безумно повезло, но именно на него — за неимением иных кандидатов — всё чаще он срывался своими мелочными придирками или вечными сомнениями в уже принятом решении. Потом плакал, просил прощения, злился на себя — и всё вертелось по новой. Сынмин терпеливо сносил всё это, принимая как... расплату. У него было соответствующее образование, так что своё поведение он примерно мог проанализировать. Он не любил Джисона. И никогда не сможет его полюбить. Потому что он любит другого человека. Но именно в заботе о беременном друге, в исполнении его маленьких дурацких прихотей, в том, чтобы терпеливо сносить его всегда беспочвенные претензии, он находил себе и успокоение и свидетельство того, что он не такой уж и плохой человек. Он исправлял собственное мнение о себе после того поцелуя с мальчиком, на которого не имел никакого права. И которого... кажется, сильно обидел, раз тот так поспешно убежал и больше не давал о себе знать ни единым словом. Джисона, по собственному мнению, Сынмин любил искренней и чистой братской любовью. Для воспитания малыша этого должно было хватить. Должно было — бы. То есть Сынмин был сначала в этом абсолютно уверен. Но к концу первого месяца совместной жизни — когда уже и диван в зале поменяли на прекрасный и удобный, и в предпочтениях в еде и фильмах разобрались, и в ванной появились ещё две полки для принадлежностей Джисона, а Сынмин смирился с тем, что его мочалка и шампунь с гелем всё равно стоят за неимением места на бортике ванны, — так вот, несмотря на всё это к концу второго месяца их жениховства и первого месяца их совместной жизни Сынмин понял, что вся эта затея обойдётся ему гораздо дороже, чем он думал сначала. Если бы Джисон просто залетел от не пойми кого из клуба, то вылечить его больное сердце и оскорблённую душу Сынмин бы смог нелегко, но просто. Однако рана Джисона была адресной. И когда он тихо выл в спальне ночами, Сынмин точно знал, кому конкретно этот вой был посвящён. Потому что пару раз заставал Джисона за разглядыванием фото невероятно красивого альфы с хищным прищуром кошачьих глаз, твёрдым рисунком губ и длинной сильной шеей. Ли Минхо. Сынмин быстро осознал, что никогда не сможет его победить в сердце Джисона. Он хотел бы. Он пытался. Но Джисон дважды в их лучшие моменты, когда они весело что-то обсуждали за столом, а потом иронизировали над туповатым сюжетом дорамы, назвал его именем "Минхо", и Сынмин крепко задумался. В своём стремлении наложить на себя суровую епитимью, исправиться за счёт Джисона — не забыл ли он о счастье самого омеги? Нет, к концу второго месяца Джисон как-то подуспокоился, реже раздражался по пустякам, часто лежал у Сынмина на плече и перебирал его пальцы в своих. Он любил прижаться к Сынмину сзади, когда альфа что-то готовил, и с наслаждением мешать ему, посмеиваясь и играясь, как малый ребёнок. Всё это — да. Но... — Не знаю, Хо-я, мне кажется, эти геро... Прости... Прости Мин... — И град слёз из глаз. — Ай, ай, да отпусти, глупый, уро... ахаха... Минхо, отпусти! От... прос... Мин... — И весь вечер глаза на мокром месте. Им надо было срочно поговорить — только вот о чём? И как это начать? Свадьба, назначенная на начало октября, приближалась неумолимо. Она должна была быть скромной, но папаша Джисона настоял, чтобы это всё-таки было торжественное мероприятие. — Мой сын имеет право на нормальную свадьбу, о которой потом нам будет не стыдно вспоминать! — горделиво сказал он, когда Сынмин попробовал намекнуть ему на то, что Джисону будет трудно вынести это в его-то положении. — А раз залетел до свадьбы, значит и потерпеть сможет. Сынмин тяжело вздохнул и посмотрел на Джисона, который индифферентно смотрел в окно и участия в разговоре демонстративно не принимал, свалив это на своего несчастного альфу. Кстати, как и миссию по сообщению родителям о его беременности. И даже не пошёл тогда с ним, скотина. Потому что не хотел, был против. Но Сынмин-то понимал, что надо что-то решать со свадьбой, а без родителей... Как-то это не это... И так родителей со стороны Сынмина не будет. Папа умер, когда Мину было семнадцать. А отец, который бросил его папу, когда узнал, что папа беременен Сынмином, был для Кима практически мифом. А уж совсем без старших родственников... И он пошёл. Тот вечер Сынмин поклялся себе забыть раз и навсегда — как самый неприятный в своей жизни. Именно тогда он впервые и усомнился в том, что стоит с этой свадьбой затеваться.

***

И сейчас, сидя в кафе, куда он вытащил ленивого засоню Джисона утром в качестве прогулки, пообещав купить ему большой капучино, хотя от кофе врач ему рекомендовал воздержаться. Но один раз в два месяца — ладно, только пойдём, сонная тетеря, прогуляемся. Как разговор зашёл о свадьбе — глупый вопрос. Все разговоры у них теперь сводились к этому. Все ссоры начинались с этого. Сынмин видел, что Джисон не хочет свадьбу, но почему-то боится ему об этом сказать. А вот вопрос о чувствах Сынмина у них зашёл впервые. Он снова погладил руку омеги и поцеловал кончики его пальцев: — А ты бы не хотел, да? Чтобы я был в тебя влюблён? — Не... хотел... — Джисон зажмурился и быстро стёр свободной рукой мгновенно блеснувшую на солнце слезинку. — Пока не хотел бы... Мин... — Хорошо, я подожду, — мягко улыбнулся альфа. — Пока обещаю не влюбляться. Джисон открыл удивлённые глаза и неожиданно посмотрел обиженно и протянул: — Почему-у-у? И они засмеялись, явно оба чувствуя облегчение от того, что разговор так мило свернул в шутку. Но потом Сынмин спросил серьёзно: — Ты уверен, что свадьбе быть? — Пусть будет, — тихо ответил Джисон и робко улыбнулся. — Будем фотки красивые малышу показывать, да? Когда он родится... Чтобы знал... чтобы думал... верил, что мы... любим... — Он не договорил, но Сынмину и не надо было. Он просто кивнул и снова поцеловал пальцы своего жениха. Они целый день гуляли по улицам, зашли на рынок, и Сынмин купил Джисону дурацкое огромное кольцо, которое тому почему-то до розовых щёк захотелось себе на палец. Они обедали в парковом ресторанчике, и Джисон с облегчением выяснил, что у него больше нет непереносимости к запаху жареной рыбы. Есть он её не мог, но хотя бы теперь можно было не запрещать её есть Сынмину, который её обожал. Слежку за собой Сынмин заметил не сразу. Он же всё-таки не шпион, а обычный учитель. Но когда ему снова на глаза попался Мерседес с тремя семёрками на номере — чётко посередине, в обрамлении двух троек — уже в третий раз, здесь, на стоянке перед ресторанчиком, где они обедали, — тут даже самый тупенький поймёт, что что-то не то. Стёкла в Мерсе были тонированными, так что водителя было не разглядеть. Сынмин чуть струхнул, потому что ну его нафиг: что такого могло случиться, что их преследует кто-то на такой дорогой машине? Поэтому он кинулся вслед за вышедшим раньше Джисоном, оставившим Сынмина расплачиваться и крикнувшим, что пойдёт на пруд, и быстро нашёл закутанную в оверсайз футболку и широкие мягкие летние штаны фигурку, по которой, кстати, вот в этой одежде и нельзя было понять, что Хан беременен. Он торопливо подошёл и приобнял Джисона, с увлечением начавшего кормить уток в пруду и отчаянно старавшегося кинуть кусочки булки, которая осталась у них от обеда, подальше. Омега при этом очень мило замахивался и выглядел совершенно по-детски непосредственно и обворожительно. Сынмин чуть сильнее прижал его и прошептал ему в ухо: — Пошли домой, дорогой. Самая жара. Тебе не нужно столько солнышка. — Ну, я же докормлю? — сердито спросил Джисон, снова замахиваясь и снова не попадая в центр кругом расположившихся посреди пруда уточек. Сынмин послушно подождал, тревожно оглядываясь и, к сожалению, не понимая даже, куда и на что надо смотреть, чтобы что-то подозрительное заметить. Джисон ни разу так и не попал булкой, куда хотел, поэтому был чуть надут и не дал Сынмину обнять себя, упрямо взяв альфу за руку. Но Сынмин, нервничая, становился разговорчив и смешлив, так что, когда дошли до дома, он уже сумел развеять обиженное настроение своего омеги. Вечер прошёл за разговорами — и они умудрились ни разу не поссориться, потому что тщательно избегали разговоров о будущем и свадьбе. Просто болтали обо всём, кроме этого. Это было здорово — когда не надо было обсуждать противную тебе тему. Ведь тогда можно до хрипа спорить о ценности современной литературы с точки зрения обычного читателя. О высказываниях экоактивистов и адекватности их требований. О роли личности в истории в целом и истории Кореи в частности. В общем, разговор скакал у них с темы на тему бодрым кузнечиком. И им никогда ещё, наверно, не было так хорошо рядом. Поэтому когда Сынмин почему-то захотел чего-то тёплого в руках, он абсолютно естественно потянул Джисона к себе на колени: они решили посмотреть безобидную дораму — чтобы точно ни о чём не спорить, так как уже и голос почти сорвали, и запал вроде как прошёл. И Хан лишь улыбнулся — и послушно пошёл к нему в руки, усаживаясь бочком и укладывая голову к нему на плечо. — Тебе же не видно будет? — заботливо спросил Сынмин, поглаживая спину Хана. — Нормально, — отмахнулся тот, — ты гладь, гладь, так приятно... Он полностью расслабился в объятиях Сынмина и быстро уснул, а Сынмина внезапно захватил сюжет, и он стал смотреть с интересом, продолжая мягко поглаживать спинку омеги, его затылок с пушистыми и ужасно мягкими волосами... округлые и подкачанные плечи... стройные плотные бёдра, приятно попышневшие в последнее время... чуть выпирающий животик, округлый, плотный, с мягкой атласной кожей... грудь... Когда его рука проехалась по остро стоящим соскам под чуть влажной футболкой омеги, Сынмин как будто очнулся. И понял, что напрасно дошёл досюда. Воздух — видимо, уже какое-то время — был насыщен нежной, но сильной вишней, в которой явно слышались сладкие и призывные нотки. Дыхание Джисона было сбито, а рука робко сжимала резинку домашних шорт Сынмина. Ким растерянно отстранился и посмотрел на омегу в своих руках. Глаза Джисона были томно прикрыты, а губы алели от возбуждения и обнажали передние зубки. Хан поднял медленный взгляд на Сынмина и чуть завозился, ощутив под собой мгновенную реакцию тела альфы на блеск и желание в своих глазах. Ким почувствовал, что воздуха ему начинает не хватать, так что приходилось дышать чаще. Он попытался контролировать тело, но тяжёлый и сладкий взгляд Джисона мешал ему. Он попытался улыбнуться и уже открыл рот, чтобы что-то срочно сказать и разрядить атмосферу — и в этот момент Джисон быстро провёл своим языком по губам и чуть задержался в уголке нижней — явно дразня альфу. — Иди ко мне, — прошептал Сынмин, тут же сдаваясь. Джисон быстро перевернулся, оседлал его бёдра и замер в нескольких сантиметрах от его лица, положив руки с подрагивающими пальцами Сынмину на плечи. Ким осторожно наклонился к нему, как будто боясь спугнуть, и прикоснулся к приоткрытым губам. Нежно, и пахнет тонкой и сладковатой вишней. Он коснулся снова, чуть плотнее прижимаясь к податливой плоти, и почувствовал, как сжались пальцы Джисона на его плечах, притягивая альфу к жаркому телу. Сынмин закрыл глаза и приник к губам омеги, сразу захватывая их в плен. Он обнял Джисона крепче, ухватил за затылок и прижал к своему рту, не давая отстраниться. Он отрывался от упругих губ Хана, лишь чтобы чуть прикусить его челюсть, гладкий подбородок — и успокоить бешено и сладко бьющееся сердце. Потом он почувствовал, что ему этого мало и спустился поцелуями на тонкую, нежно пахнущую вишней шею. И вот когда он чуть прикусил кожу на сгибе плеча, Джисон, до этого только сбивчиво и громко дышавший, впервые застонал — жалобно и страстно одновременно. От этого стона, который повторился, когда Сынмин широко и горячо провёл языком по шее омеги до кадыка и прикусил выпирающую косточку, быстро засасывая, альфа почти потерялся, его всерьёз повело, потому что секса у него сто лет не было и сейчас он был готов разложить Джисона прямо здесь и жёстко отыметь, забыв обо всём. Но мысль о том, что омега беременен застопорила его, он снова отстранился, тяжело дыша, и искательно заглянул в лицо Джисону. Тот приоткрыл глаза и медленно кивнул. Сынмин тут же подхватил его под бёдра и встал. Омега был лёгким, несмотря на своё положение, так что до спальни Сынмин донёс его за несколько секунд, прижимая к себе, как самую драгоценную ношу, как сладкую добычу, чувствуя себя чуть ли не воином, отбившим драгоценный трофей. Его внутренний альфа довольно фыркал и принюхивался, скребя лапами пол в полной боевой готовности. Сынмин повалил Джисона на постель, тут же взобрался сверху, опираясь на колени и локти и зажимая омегу под собой. Он обхватил руками его голову и стал жадно целовать лицо, облизывая щёки, проводя языком по шее, прикусывая подбородок и метя укусами плечи. Омега тяжело дышал, томно постанывая и подставляясь под его ласки. Вишня, разливаясь в воздухе откровенной и сладкой волной и сливаясь с горячим древесным запахом самого Сынмина, возбуждала альфу до дрожи в коленях и паху. Руки Джисона хаотично бродили по телу жениха, забираясь под его футболку, оглаживая и жадно сжимая кожу на его прессе и плечах. Они спускались ниже, забирались под штанины домашних шорт, чуть пощипывали крепкие бёдра альфы, прихватывая чуть сильнее, когда Хан содрогался от жёстких покусываний Сынмина, который медленно, но неуклонно зверел, не чувствуя сопротивления и понимая, что омега полностью ему покорился, что он может сейчас сделать с ним всё, что захочет. Ким поднялся на колени и потянул Джисона на себя, заставляя его встать. Он стянул с него футболку и резко приспустил до колен тонкие штаны, оставляя пока на месте боксеры. Глядя в затуманенные вожделением глаза Хана, он снова дёрнул его на себя, быстро забрался руками в боксеры и сжал в ладонях небольшие, круглые и безумно приятные на ощупь атласные половинки. Джисон чуть прогнулся, потёрся крепко стоящим членом о пах альфы и нежно застонал, ничуть не сопротивляясь и не пытаясь оттолкнуть. И Сынмин, отпустив нежную плоть, снова повалил его под себя, начиная вылизывать, страстно выцеловывать крепкую неширокую грудь с чуть припухшими бордовыми сосками. Он ласкал их жадно, сосал, с восторгом чувствуя на языке их горячую, душистую сладость и ощущая, как отзывается на каждое его движение омега, как прогибается он под его руками, губами и языком, стонет всё призывнее и покорнее, почти умоляя, отдаваясь на его милость, потому что так хорошо, так правильно ему под Сынмином, так хочет он продолжения этих ласк — ласк своего аль... — Минхо! Да! Ми... ещё! Про... Ах!... Сынмин замер, как от удара. Нет, было не больно. Но... Но было обидно. Да, было обидно. Потому что на эти несколько минут, пока он целовал, страстно тискал, ласкал того, кого собирался в скором времени назвать своим мужем и кому готов был посвятить свою жалкую жизнь, — на эти несколько минут он забыл о том, о ком думал постоянно, чей образ пробрался во все его желания в последнее время, во все его сны. Он забыл о Чане. Он думал только о Джисоне, его тёмных глазах, вишнёвых губах, мягкой талии и сладкой коже... Впервые за всё это время он думал только о Джисоне. А Джисон думал о Минхо. Только о Минхо. Ревности не было. Но продолжить, сделав вид, что ничего не слышал, он уже не сможет. Сынмин отстранился и посмотрел на омегу. Джисон замер, съёжился, глаза у него были зажмурены, а руки сжаты в кулаки. Из-под длинных ресниц внезапно побежали слёзы, и он всхлипнул. Сынмин осторожно стёр слёзы и мягко поцеловал омегу в горячую румяную щёчку. Он снова осторожно опустился над ним на колени и локти, укрывая его собой — и своим запахом, — выпуская успокаивающие феромоны. Он нежно гладил его по волосам и нежно шептал в алое ухо, что не сердится, что плакать не из-за чего, что всему своё время... Он осторожно улёгся на бок и прижал к себе омегу, чуть направляя его лицо себе в сгиб шеи. Джисон обхватил его руками и прижался, как к спасению, как к источнику тепла, как к тому, кем дорожат больше всего в жизни. Он молчал, слава богу. Оба они молчали какое-то время — пока омега, успокоенный теплом и запахом сильного и мирного альфы, не заснул. Тогда Сынмин осторожно поднялся, укрыл его тонким покрывалом и вышел. Времени было десять, детское, в общем-то, время. Он быстро принял душ, оделся и пошел на улицу. На лавочке около их дома сидел, откинувшись на спинку, и курил какой-то альфа. Сынмин втянул воздух, тяжело вздохнул и сел напротив него, положил ногу на ногу и стал внаглую, откровенно и прямо его рассматривать. Ли Минхо в жизни был ещё красивее, чем на фото Джисона. Высокий, статный, широкоплечий. С мускулистыми руками, которые явно были видны под лёгким летним пиджаком, и чуть вьющимися пышными каштановыми волосами в идеальной укладке. Он и впрямь напоминал большого, красивого и сильного зверя из породы кошачьих — ловкого, грациозного и смертельно опасного, судя по тяжёлому взгляду тёмных, как ночь, глаз. — Ну, привет, Ким Сынмин, — лениво произнёс он, видя, что соперник не собирается начинать говорить. — Пошли что ли выпьем? Сынмин приподнял бровь, хмыкнул и кивнул. — Пешком или... — Минхо кивнул на чёрный Мерседес припаркованный на стоянке около подъезда. — А далеко? — спросил Сынмин. — Город твой, — пожал плечами Минхо. — Тебе виднее. Сынмин кивнул и пошёл вперёд.

***

— Как он? — тихо спросил у него Минхо, когда они, молча чокнувшись бокалами с пивом, сделали по глотку. — Ты о моём будущем муже? — уточнил Сынмин и довольно усмехнулся, услышав мучительно-глухой рык в ответ. — Нет? — Минхо молчал, сверля взглядом бокал в руке. И Сынмин продолжил: — А, значит, ты об омеге, которого ты оценил, как шлюху, и назвал ему эту цену? Минхо поднял на него взгляд, и Сынмин чуть не подавился пивом, которое решил глотнуть, закончив свою короткую тираду. В кошачьих глазах боль смешалась с реальной, нешуточной угрозой. Ему, Сынмину, угрозой. — Может, хватит? — тихо спросил Минхо. — Ты и так трахаешь моего... того, кого... Без кого... я... Может, блядь, хватит уже? — Кого я трахаю, не твоё дело, — так же тихо и столько же угрожающе произнёс Сынмин. — Никого твоего я пальцем не тронул. Но омегу, которого ты оскорбил и бросил — да, было де... — Я бросил? — напряжённо спросил Минхо с глухим стуком ставя бокал на стол. — Я? Я бросил? — Бросить можно по-разному, — холодно ответил Сынмин, не поддаваясь яростной атаке феромонами агрессии, которые выпустил этот хам. — Вот ты бросил изощрённым способом: предложив то, что заведомо будет неприемлемо для омеги. Браво. Так какие претензии у тебя ко мне, альфа Ли Минхо? — Отдай мне его, — твёрдо сказал Минхо. — Он мой. Вот тут Сынмин, конечно, сплоховал: он подавился пивом и раскашлялся весьма немужественно. Но и наглость была, простите, неслыханной. Минхо, сузив глаза, молча следил за гневно рычащим Сынмином, вытирающим себе рот салфеткой и пытающимся стряхнуть брызги пива со своей рубашки. — Значит, и учителя тоже матерятся, — задумчиво сказал Ли. — А ещё трахаются, моются в душе голыми и соджу пьют, — всё ещё откашливаясь, прохрипел Сынмин. Минхо опустил голову и глухо спросил: — И часто... трахаются? Сынмин какое-то время молча наблюдал, как подрагивают губы у ожидающего его ответа альфы. Он скользнул взглядом по острым скулам, опущенным плечам и нервно сжимающимся пальцам. Потом чуть глубже вдохнул. Как же он раньше не заметил?.. Сирень горчила острым спиртовым осадком. "Он страдает, — понял Сынмин. — Ему и впрямь хреново. Но я не понимаю, почему тогда..." — Почему тогда, если тебе это так важно, ты предложил ему те унизительные условия? — спросил он прямо. — Я ошибся, — тихо, но твёрдо сказал Минхо. — Он... он мне жаловался на свою работу, что она нервная, что он переживает за всех там. Я не собирался платить ему за секс, это бред, бред! Он мне здесь отдавался так искренне! Он... Ему не нужны были мои деньги, я это чувствовал, но... А как мне было его забрать? Он категорически не желает отсюда уезжать! И как-то сказал мне, что замуж никогда не пойдёт, потому что ему нужна свобода, потому что он слишком непредсказуемый что ли... как он там сказал? И ему не нужно, чтобы кто-то рядом страдал. — Минхо нервно вынул из кармана сигареты, закурил и продолжил, тоскливо глядя в сторону, мимо Сынмина: — Да, да, я ошибся. Я идиот. Я думал, что всё идеально придумал: беззаботная жизнь, воля, безлимит на карточке и — моя любовь в придачу. Любовь, блядь! А не... А он... Он так посмотрел, блядь, как будто я ему публичный дом предлагаю! Он ударил меня! А я не могу: когда меня бьют, у меня башню сносит, я и убить за это могу. Поэтому не пошёл за ним. Ненавидел его... минут десять ненавидел-то всего. Потому что было обидно. За что так со мной? А потом, когда выбежал, он уже уехал. И дома не появлялся три дня. А потом мне уезжать надо было, у меня сделка была. Я её, блядь, даже заключил, хотя думал, что сдохну от того, что не знаю, где он. — Минхо зло скривился в усмешке и нервно сунул окурок в пепельницу. — А с ним всё в порядке было, да, Ким Сынмин? — Он снова посмотрел альфе напротив прямо в глаза тяжёлым и страшным взглядом, полным горя и злобной тоски. — Ты его уже прибрал к рукам, как мне сказали. И оприходовал тогда же? Или позже? Когда мой гордый бельчонок прыгнул на твой член? Сынмин цокнул и покачал головой. В принципе, что хотел — он узнал. Всё было ясно. А то, что Джисон был в неадеквате тогда и мог воспринять слова своего любовника неправильно — так ведь Сынмин об этом думал с самого начала. Так что он не удивился. Банальное человеческое недопонимание. Слушают — и не слышат. — Трудно с тобой придётся бедному Джисону, — сказал он, глядя в глаза Минхо с театральным сожалением. — А если ваш ребёнок будет на тебя похож не только внешне — так и вообще беда. Лицо Минхо мгновенно исказилось ненавистью, и он, привстав, схватил не успевшего увернуться Сынмина за воротник рубашки. — Ты, сука, ещё и издеваешься? Какой нахуй ребёнок?! Ты трахал моего омегу, а говоришь о моём ребёнке?! От тебя им за километр разит — а ты, блядь... охуел, сука? Сынмин прямо и жёстко посмотрел в пылающее бешенством лицо Минхо и негромко приказал: — Отпусти, идиот. А то я просто уйду — и останешься без своего омеги. Минхо, видимо, ожидал совершенно иной реакции на свою агрессию, потому что даже растерялся. Он пару раз моргнул и — отпустил, тяжело опускаясь на своё место. — Ты... — Он тревожно сжал кулаки. — Ты что там... о ребёнке говорил? О каком... ребёнке? А? — Не знаю, — спокойно ответил Сынмин. — Мы пол ещё не знаем. Рановато, говорят. Но... И он бы мог издеваться и дальше, но снова заглянул в глаза Минхо и понял, что хватит. Альфа был на грани. А платить за разгромленный по его вине бар Сынмину не хотелось. Ему ещё подарок на свадьбу этим двоим придуркам хороший подарить надо. Он тяжко и громко вздохнул и сказал: — Значит, смотри, альфа Ли Минхо. У тебя есть один шанс. Предлагаю очень простой и безобразно прямолинейный план. Язык людям дан, чтобы говорить. Так вот...