Was ich liebe

      В один из одних обычных дней для Рейкьявика все газеты вдруг стали кричать о гибели одного известного журналиста. Каждый сумел написать про загадочную смерть проворного человека, который мог добыть самую секретную информацию. Казалось бы, совершенно невозможно узнать о таких вещах, но он мог проломиться через двери с тремя замками, огонь и воду. Люди ждали и читали, верили. Рагнар Лодброк был надеждой народа, ярким огнем среди пепла, витающим в воздухе пустых улиц. Теперь и он так же летает, как что-то бесполезное, навивая тоску и холод, обреченность.       Но что действительно могло произойти? Почему тот самый бесстрашный боец смог погибнуть так резко? Люди не знали правды, думая в своих черепных коробках, разговаривая наедине с собой, боясь возразить тираничной власти, окружающей сей город и маленькую, уже давно не мирную страну.       Кладбище, наверное, возвращало в то самое время, когда нацисты не заполонили этот город, здесь можно было вдохнуть спокойно, как странно бы не звучало. Пару белых роз опускается на еще свежую могилу, она была довольно богата разнообразием растений, это говорило о том, что этого человека заполнили надолго. Так же, как и его сын.       Клеменс тяжело вздыхает, поджимая свои губы. Оставлять все так, как есть на самом деле ему не хотелось. К сожалению, это не та стабильность, к которой стремился молодой человек. Внутри кипела кровь от обиды и желания мести. Тот, кто убил отца … обязательно отплатит и у блондина уже был хитрый план. Кому-то говорить о нем было чревато, подвергать опасности лучших друзей нельзя. Низко со стороны человека, который хочет сделать жизнь других намного лучше, возможно пожертвовав собой. – Все скоро обязательно измениться, отец. Я обещаю. – с этими словами юноша касается ладонью края могилы и направляется домой, чтобы скрыть последние улики, а записи и планы – сжечь.

***

      Лагерь находился недалеко загородом. Здание невысокое, выглядит довольно угрожающе и даже не ухожено, казалось, обычная заброшка, которая совершенно ничем не примечательно, но нет. Люди с поникшими головами молятся о еще одном таком же дне, где они смогут думать о свободе и крошечном куске хлеба, о дне, когда их не били за маленькую оплошность. На входе солдаты, все так, как и можно было предполагать. — Я новый фельдшер. Мне говорили подъехать к этому времени. Я к Герру Линдеманну. Солдат хмурится. Так же быстро отвечает: — Документы.       Клеменс послушно показывает эти нужные бумажки и без толики страха смотрит за подозрением, ползающим на лице обычного рядового. — Проходите.       Это была самая легкая часть плана. Большие ворота запускают блондина внутрь, говоря о том, что это может быть начало конца. Сердце отбивает бешеный ритм, напряжение нарастало. По длинному коридору идти было так же волнительно, словно верная смерть… Рука опускается на дверь, Ханниган стучит, ожидая ответа. — Нет! Прошу, помилуйте, Господин! Такого больше...       За толщей хлипкого стекла слышится отчетливый однократный выстрел. Звук падающего на землю тела и немая тишина. Через секунду всё возвращается на круги своя, и роящиеся рабочие погружают себя в рутину, но их изнеможённые тела вынуждены работать усерднее, чтобы не гневить Господина. Линдеманн занавешивает штору и качает головой, вдыхая в легкие крепкий табак. — Я воспитал чудовище.       Раздумья о собственном сыне окутали разум, пропитанный не столько состраданием, сколько утратой. Сколько еще потребуется выстрелов, чтобы никого не осталось в их лагере? Тилль возвращает сигару в пепельницу и инстинктивно оборачивается на дверь, как только слышит стук. — Входи.       Робко и неторопливо, по началу, в кабинет входит светловолосый юноша с кипой документов. Мужчина смекает что к чему, оглядывая своего потенциального рабочего, в котором сейчас, как никогда, многие нуждаются. Неуверенность пропала с юного лица, но Тилль успел уловить страх в его глазах.       Кабинет выглядел очень роскошно, педантично, свойственно стереотипу о немецкой нации. Парень набрался смелости, а наглость и напористость укрыл далеко в себя, чтобы не вызвать подозрения. Такие качества здесь ни к чему. — Добрый день, Герр Линдеманн. — он подходит ближе к столу, протягивая личное досье. В своих врачебных способностях Клеменс ни капли не сомневался, проучившись почти все четыре года в медицинском училище, но позже скоропостижно уходя в журналистику, желая помочь отцу в осуществлении плана. Тилль надевает свои очки и хмурится, словно этот жест нёс в себе способность лучше увидеть написанное: «Клеменс Ханниган, возраст двадцать три года, окончил медицинский университет, семейное положение — холост.» Он поднимает глаза и исподлобья смотрит на фельдшера. — Так, значит, ты по своей воле пришел сюда. Интересно, — Линдеманн обошел стол и сел в кресло, вчитываясь в досье и искоса смотря на Ханнигана, — Опустим момент твоего жизненного периода, из-за которого ты оказался здесь. Сразу предупрежу, что работать ты обязан исправно и верно служить, рискуя собственной жизнью, если это понадобится. А в целом... буду рад видеть юного врача в своих кругах. Надеюсь ты нас не разочаруешь.       Это было похоже на обычное собеседование для работы. Если вспомнить о том, где сейчас находился Клеменс, в животе скручивался невидимый канат. Парень кивает, не смея заговаривать. Он был осторожен и послушен. — Буду честно служить вам и докажу это на деле, не разбрасываясь словами. Спасибо, Герр Линдеманн. Клеменс опускает голову в знак благодарности за отведенное место в этом гиблом месте.       Старший рядовой лично занялся тем, чтобы отвести медицинского работника до своей комнаты. Коридоры были длинными и прямыми. Убегать, в надежде спрятаться, не получится. Он, словно немой, не проронил ни слова, боясь, что это не будет угодно Господину, который, неведомо как, всё слышит, всё знает и всё видит. Господин был вездесущим и нагнетал своей тенью всех, кто находился здесь.       Комната была совсем крошечной — кровать и окно, выходящее на двор, где кишели полумертвое, не иначе, как стадо. Один из них падает на землю, когда под дых бьет нога, заставляя согнуться пополам и упасть под весом собственной тяжести. В следующую минуту бедолага получает пулю в ногу. Может быть его еще можно спасти?       Наблюдать за таким зрелищем для Клеменса было не совсем обычной вещью. В силу своих анатомических знаний, он лишь поморщился, представив, насколько неприятно этому человеку. Из-за чего он получил эту пулю? И есть ли истинная причина? Он опирается ладонями о подоконник, смотря за тем, как худощавого, словно скелет, мужчину берут под руки и тащат в здание. Паника в глазах бедных пленников, они боялись этой же участи. Не прошло и пару секунд, как дверь отворилась. — Доктор, вас вызывают в лазарет.        Парень без раздумий берет свою сумку и направляется за солдатом. Чем дальше они шли, тем сильнее чувствовался запах гниющей плоти, звуки стонущих тел от боли. Лицо парня не поменялось, оно было таким же строгим и холодным, как и следовало людям его профессии на ближайшее время. Мужчину бросают на свободную кровать, разрывая уже и без того испорченные штаны, рядовые отходят, давая доступ новоиспеченному доктору. «Огнестрельная рана, вошла слишком далеко, может осложниться столбняком или газовой гангреной. Дело плохо.» — Поможете мне отнести его в операционную? Потребуется хирургическое вмешательство.       Блондин поднимает взгляд, бегло осматривая людей, находящихся в этом помещении. Они стоят по стойке смирно, словно статуи, ожидая приказания… Клеменс сталкивается с режущим холодным взглядом. Он пронизывает до самых костей, будто та самая пуля из пистолета, но пока еще холостая. Этот туман обвивает вокруг, заманивая в омут темных, как ночь зрачков. Они в свою очередь заполняют практически всю стеклянную радужку.       То ли Господин был доволен тем, что происходит внештатная ситуация, то ли просто радовался тому, как невинный человек умирает от потери крови на грязной кровати. Ничего хорошего предполагать было нельзя. В груди жжется. Оставаясь под гнетом этих глаз, Ханниган, будто бабочка попадает в сети кровожадного паука, который жаждет начать мучать свою новую жертву.       И никто не посмеет возразить, в порядке вещей всё случалось так, какова на это была воля Господина. Маттиас. Как давно его не звали по имени. Он не бежит вдогонку, а идет позади, его тело превратилось в огнестрельное оружие, которое держит на прицеле солдат и пациентов, случайно зацепившихся за него взглядом. Операционная не была оснащена каким-то современным ходовым оборудованием, но металлическая поверхность для выполнения манипуляций и лоток с инструментами имелись. Никто в этом месте и не думал о стерильности. Всё произошло настолько быстро, что Маттиас не успел к началу представления. Извлечение пули уже было позади, пострадавший корчился и кричал, но быстро стих, как только к его лицу наклонился тот самый убийца, безжалостно унесший столько жизней. Его рука, обтянутая черной кожей перчатки, ложится на щеку раненого. — Что же ты затих? — бархатно мурлычет он, заглядывая в истощенную душу.       На лице его явное недовольство, он порывисто опускает руку на поврежденную конечность, сжимая сочащуюся кровью плоть. — Умоляй, как и все! Умоляй меня сохранить твою никчемную жизнь!       Но тот лишь бессвязно кричит, умирая от боли, пока тело бьётся в конвульсиях. Этот беспредел пора прекращать. Харальдссон без замедлений стреляет в голову мужчины, оставляя после себя почти неразличимую дымку. Палец, погруженный в черепную коробку с оголившимся мозгом, проходится по поверхности, собирая кровь. Взглядом обводя всех присутствующих, он остановился на Клеменсе. «Так вот, значит, какой ты.»       Он касается языком фаланги указательного пальца, на котором осталась красная жидкость, демонстративно причмокнув губами, пока голубые глаза напротив с ужасом наблюдали за действием. — Почему стоим? У вас, разве, нет работы?       Господин повернулся к солдатам, прибывавших в, пусть и не сильном, но, всё же, шоке. Сохраняя лицо достойного служащего, оба ждали дальнейшего приказа. — Тело отнести к остальным. Темнеет... Пора разводить огонь.