Was ich liebe

      Сумерки опускались на уже пустующий лагерь. Рабочие разбрелись, изнеможённые, за своим честно заработанным куском хлеба, а после, на скудные постели, которые таковыми и назвать было сложно. Их содержали как скот, обделяя элементарными вещами вроде гигиены и отсутствия страха за свою жизнь, озираясь по сторонам, боясь, что в этот момент на них будет направлено дуло пистолета. Господин беспощаден ко всему, что он считает преградой для достижения свойский целей. Рядовые по инерции разводили большой костер, словно создавая целый культ обреченных на смерть людей, сбрасывая тела в пламя, которое охотно поглощало их, охватывая своими красными языками и превращая в ничто. Маттиас с упоением наблюдал за происходящим. Он медленно обходит кострище, заглядывая в глаза тех, кто всем сердцем желал смерти, освобождения от тирании, пусть и таким радикальным путем. Каждый знал, что шанс на спасение всего лишь иллюзия, сладкий сон, который уже никогда не воплотится в реальность. В руках мужчины хорошо свернутая бумага, набитая табаком. Он прикуривает прямо из костра, выпуская вместе с дымом язвительный смешок. — Прекрасно...       Восторг блеснул в серых глазах, а после, сменился на пустой, ничего в себе не несущий взгляд. Он устроился подле костра, вслушиваясь в то, как огонь с треском устраняет последствия его работы. И всё же...это завораживало. Маттиас любит это место, этот звук и запах, всем своим черным и лишенным эмпатии сердцем. Звездной ночью огонь погас, поглотив пороки одного из людей, принципы которого были далеки до разумных. Ночь отличалась яркостью звезд на небе, хоть и светились они, как лампочки, какой-то радости и ярой надежды никто не питал. Клеменс же аккуратно продумывал, как ему можно проникнуть в архив с документами. Никто не предполагал, что здесь настолько сильная охрана, настолько тираничный Господин. В голубых и невинных глазах блондина, в отличие от руководствующих чинов тут, горел совсем не бешеный огонь. Это была обычная печаль и тихий ужас. Как можно быть настолько бесчувственным, считать людские жизни за обычную вещь, что можно сжечь в этом костре? Хоть явление природы и прекращает эти страдания, вряд ли есть смысл отнимать столь сложный аспект – жизнь. Как много она значит, как сильно мы боимся что-то не успеть или наоборот … хотим в определенный момент, чтобы она прекратилась. Если встать перед этим костром, у многих сработает тот самый механизм, Клеменс не хотел быть в этой шкуре, чтобы испытать более сильную тягу к собственному бытию. Едкий дым и гладко выбритый затылок. Он наблюдал и наслаждался. Но какова цель его жизни? Уничтожить как можно больше народа, считая их никчемными и бесполезными? Но что он принес для общества? Будет ли он бояться смерти, когда кто-то осмелиться толкнуть его в этот костер? Названный доктор опустился на кровать. Завтра наверняка будет тяжелый день, а пока стоит закрыть глаза и перестать думать о том, что колит прямо в левой половине груди.

***

Сон беспокойный, совсем не приносящий бодрости. Клеменс был насторожен и чуток, ощущая панику в каждом незваном звуке из коридора. Не имея за собой огромного опыта, вчерашняя операция была для юного журналиста триумфом. Наблюдать за состоянием пациента не пришлось, а вспоминать ситуацию было до ужаса неприятно. Душу вывернули наизнанку, словно так же порылись в черепной коробке, как у того бедного рабочего. А в лазарете вся та же атмосфера. Навряд ли кто-то вообще хотел жить после того, что происходит здесь каждый день. — Как вы себя чувствуете? — Доктор.. помогите мне, прошу вас.. – мужчина хрипит, сжимая свой правый бок. Рана гнила, не заживала и определенно заставляла его корчится от боли. Бледное лицо буквально кричало об этом. Блондин не смотря ни на что выполнял манипуляцию, но тут его резко схватили за запястье. — Бегите отсюда, слышите? Я вижу, что вы хороший человек. Они вас уничтожат.. заживо.. а Господин.. он.. – мужчина начал задыхаться, шепот отнимал слишком много сил. Клеменс ни на шутку испугался, ощущая сильное сердцебиение. Он быстро отстранился, слыша разговоры и приближающиеся шаги. — Ну-с, как обстоят дела? Клеменс, ты уже успел освоиться, как погляжу. Похвально. Линдемман, заведя руки за спину, окинул взглядом скудно наполненную людьми палату. Здесь, от силы, находилось человек десять, и все в непригожем состоянии. Каждый из них прекрасно понимали к чему всё это ведет, бессмысленная борьба, но кто, если не Господин, сумеет избавить от страданий? — Доброе утро, отец. Маттиас прошел мимо, поскупившись на внимание в сторону Тилля. Он обратился к Клеменсу напрямую, не желая медлить. — Есть ли здесь те, кому не стоит здесь задерживаться? Мужчина достает пистолет и по-любовному проходится большим пальцем по прохладному корпусу. Тяжесть оружия всегда повышала настрой на дальнейшие действия, за которые ему было совсем не жаль. Дуло тут же, наугад, направилось на пациента, который пророчил Клеменсу не лучший исход в этом месте. — Этот? — прикрыв один глаз, он посмотрел в противоположную сторону, улыбаясь уголком рта, — Или этот? Будто бы детская забава, как в тире, стрелять по мишеням как никогда было увлекательно, это одно из любимых воспоминания Харальдссона. В воздухе витало напряжение, каждый раз, когда кто-то заходил в лазарет, пахло не только разложением, но и животным страхом. Нет, это не жизнь. — Господин...я... —мужчина зашелся кашлем, поднимая руку, готовый воспользоваться такой возможностью. Харальдссон медленно, словно хищник, выслеживающий жертву, направился к кровати добровольца. Ирония была в том, что жертва осознанно попалась в когтистые лапы. Он крепко сжимает его щеки, наклоняясь почти вплотную, чтобы вдохнуть запах его дикого страха. Так же резко отбрасывая добычу от себя, которая в один момент стала до жути ему противна. Выстрел последовал незамедлительно. Запах пороха смешался вместе с другим не особо приятным. Ханниган понимал, что у него дрожали колени, выдавали его сполна, но он старался держаться изо всех сил, чтобы не показать из себя труса. Зрелище не из приятных, он никак не мог найти в себе силы объяснить происходящее, потому что оправданий нет и не будет никогда, даже если этот человек расскажет, что у него было довольно тяжкое детство. Герр Линдеманн выглядел хоть и деспотом, но точно не хуже собственного сына, который не имел чувство такта и в принципе чувств. Вязкая слюна проходит сквозь ком в горле, заставляя Клеменса наконец выдохнуть, как только удалось услышать звук выстрела. Но какое же безумие излучал Господин. Буря среди ясного неба, которое уже было совсем не ясное, а наоборот... затмевало собой все живое на земле, грозой разрушая деревья и последние мечты, мысли о чем-то хорошем. Ханниган чувствовал себя гадко, паршиво, в голове вился рой противных мух, а сил ответить на провокационные вопросы не было. Доктор стоял возле кровати, наблюдая за тем, как грязная простыня заполняется багровым ручьем — признаком конца. — Судя по утреннему обходу, остальные пациенты чувствуют себя удовлетворительно, — сообщил он, переводя взгляд на Герра Линдеманна. Этот человек не вызывал ужаса. А скорее просто чувство настороженности рядом. Но Клеменс ощущал на себе убийственный взгляд двух серых глаз и насколько странно было осознавать то, что даже на коже головы бегал отряд мурашек. Выражение лица Герра Линдеманна было таким же непоколебимым, в какой-то мере оно выглядело уставшим, но на это влияли факторы не только связанные с многочисленными убийствами собственного сына. Мужчина знатно осунулся, имея склонность к сердечной болезни. Благодаря этому он научился отключать свой разум от реальности, чтобы избежать попадания в костер. Отойдя от состояния, явно не походящую на эйфорию, он лишь увидел спину Маттиаса, стремительно покидающего лазарет после неудовлетворенного ответа, который гласил о терпимом состоянием раненых. Его руки жаждали окунуться в кровь, по самый локоть, чтобы потом упиваться вязкостью и запахом солоноватого металла. Зрачки Харальдссона расширились от одной лишь мысли, так что последнее, что он сделал, собираясь покинуть это место, одарил каждого взглядом, который обозначал: "Мы обязательно встретимся вновь". Напряжение никуда не исчезло, даже после ухода Маттиаса. В воздухе повисла тишина, которую решительно прервал Герр. — Зайдешь в мой кабинет за досье тех, кто здесь остался. Вопрос был адресован Клеменсу и без того очевидно ясный, так что Линдеманн, вслед за сыном, покинул помещение, наконец заполняя легкие свежестью летнего, но прохладного Рейкьявика. В лазарете оставалось немало дел, поэтому парень поспешил закончить с осмотром, дабы максимально облегчить страдания лежавших тут тел, а потом заполнил журнал утреннего обхода. В голове никак не могло уложиться то, что буквально меньше, чем за сутки здесь произошло довольно много травмирующих событий. Может быть, раньше Клеменсу приходилось видеть что-то подобное, но точно не убийства на каждом шагу, а еще и какие. Длинные коридоры дополняли тоски и разочарования в том, что молодому журналисту вряд ли удастся предотвратить эту вакханалию, но, к счастью, упорность не исчезала, чему блондин был несказанно рад. — Герр Линдеманн приказывал мне зайти за досье людей, лежащих в лазарете. Охранник, как и всегда, осмотрел нового сотрудника с не скрытым подозрением, но все же пропустил в кабинет, закрывая за ним же дверь. Помещение обдало свежим воздухом. Окно было открыто нараспашку, штора спокойно колыхалась от присущего летнего ветра. Руководителя на месте не оказалось, легкая улыбка появилась на лице юноши. Он осмотрелся по сторонам, быстро подходя к чужому столу, решая, что это — отличный шанс. Перфекционизм не мог не радовать, но только не в этом случае. Блондин тяжело вздохнул, роясь в нужной ему информации, быстро читая отчеты, заметки и прочее, что может пригодиться для кричащего заголовка и не менее говорящей статьи в знаменитом журнале, где раньше писал человек, ради которого он находился здесь. Отчасти. Руки начинают дрожать, когда Ханниган обнаруживает лист с фотографией отца. Он бегло читает, приходя в ярость. — Значит, они все знали и просто планировали его убить... Ублюдки. Парень открывает последний ящик, находя фотографию. На ней – счастливый мальчик и красивая женщина, обнимающая его за плечи. Он переворачивает снимок. Послание на немецком Клеменс просто не стал читать, но вглядевшись в фото, его осеняет. — А в детстве он выглядел мило. Маттиас, значит.. Артефакт отправляется на свое же место, слишком долго здесь находиться было нельзя. В следующий момент Ханниган пулей вылетает из кабинета, ощущая на лбу капельки холодного пота. Руки неимоверно дрожали, он засунул их в карман халата, чтобы не выдавать себя с поличным. Первый шаг был сделан, а, значит, все не так уж и плохо продвигается, если не считать то, что психика и нервы наверняка будут доставлять Клеменсу явный дискомфорт в ближайшее время. Ханниган никогда не уходил в свои мысли слишком далеко, поэтому спустя пару шагов по нескончаемому коридору, он услышал странную возню. Доктор остановился, заглядывая в приоткрытую дверь и застал не самую приятную картину. Молодую девушку окружили трое солдат, даже не стараясь предложить ей непристойности, они настойчиво желали сделать свое. В силу своего благородства и моральных принципов, Клеменс не мог так просто оставить эту ситуацию и пройти мимо. — Господа, что вы тут делаете в рабочее время? Отпустите девушку. Сейчас же. Бедняжка совсем изнемогала от нехватки воздуха, которого уже не было в запасе, чтобы в очередной раз вскрикнуть, когда противные ей руки забирались под складки юбки. — Прошу, перестаньте! Вы же не животные! Я вас умоляю... Она получает крепкую пощечину, от чего голова мотнулась в сторону так, что в глазах мгновенно потемнело. Но до слуха доносятся шаги из коридора. Быстрые, словно кто-то убегал с места преступления. Девушка не надеялась, что этот тот самый Господин или Герр Линдеманн, которые вряд ли заступились за её честь, но точно вразумят солдат, которые действуют нагло не по уставу. Её голова поднимается и она видит юношу, который только вчера сюда прибыл на должность фельдшера. От его слов хотелось расплакаться, слёзы обиды за свою слабость катились по бледным щекам. — Что я вижу? Солдат или куски мяса, в которых нужно понаделать дыр от пуль? Ровный, такой же как и всегда, голос Маттиаса, заставил вздрогнуть всех, до чьего слуха он донесся. Молчание затянулось, в то время, как терпение Господина подходило в концу. Девушка же, воспользовавшись ситуацией, побежала прочь. — Господин, мы... — Halt die fotze!* Рядовые стушевались и, не поднимая глаз, вернулись к своим обязанностям. — А ты что здесь делаешь? Стоя за спиной Клеменса, Маттиас пронзал его своим ледяным взглядом, дыша прямо в спину, невидимыми нитями удерживая на месте, хотя прекрасно понимал, что тот и без того не посмеет шелохнуться. —Герр Линдеманн попросил подойти к нему за досье тех, кто находится на данный момент в лазарете. — Правду говорить было резонно, Клеменс оставался стоять неподвижно, думая о том, что этот человек имеет свойство появляться даже там, где его не ждут и не желают видеть в принципе. Внутри было неприятно чувство, будто его застали врасплох. Если подумать о том, чем юноша занимался пару минут назад... навевало страх. Господин все знает и все видит. Маттиас любит играть на эмоциях, словно на струнах, перебирая аккорды тонкими жилистыми пальцами, обтянутые перчатками, по никому неизвестной причине, он так грациозно играет эту мелодию, что любой, кто заворожиться ею — непременно погибнет. Всё, что любит Маттиас непременно погибает. — Я музицировал и услышал вашу возню. Ты знаешь по чьей вине это произошло? Стоит ли выдавать этих солдат? Никто не знал, что с ними сделает Маттиас. Может быть, просто лишит чего-то, ну или жизни, тут особо разбираться никто не будет. — Очевидно, по вине тех рядовых. Девушка просила прекратить действия интимного характера. Да, возможно, это было ошибкой. Но насилие приравнивается к смерти. Никто не имеет права так обращаться с чужим телом. Харальдссона абсолютно не волнует по какой причине здесь оказался этот мальчишка и что происходило на этом самом месте в его отсутствие. Сам факт нахождения здесь уже безумно раздражал. Он пропускает мимо ушей сказанное. И Маттиас не упустит ни одной возможности, чтобы зацепиться за нее, устраняя подозрительную цель со своего пути. Его личико показалось смутно знакомым, вот только, как это обычно бывает, мысль вертелась на языке, безуспешно пытаясь воспроизвести нужное ему воспоминание. Он осмотрел юношу с ног до головы, в очередной раз показывая свое превосходство над ним. Оставив его без ответа, он направился обратно в зал, из которого в скором времени полилась музыка. Еще один мужчина скоро нагнал Клеменса, по приказу Господина сопровождая к выходу из здания. Пальцы Маттиаса бегло касались клавиш, он напряженно пытался вспомнить, но это чувство его раздражало, когда что-то идет не так. Он со злостью захлопнул крышку пианино и поднялся, кажется, осознав в чем дело. Почти бегом, пока мысль все еще не покидала его голову, он перелопатил все архивы, чтобы найти нужное досье — Рагнар Лодброк.

***

Процедурный кабинет, на удивление, выглядел очень ухоженным, стерильным. Белые стены практически блестели от чистоты. Клеменс не мог налюбоваться на такое зрелище, иногда воспроизводя в памяти то, где он сейчас находиться. Кипа бумаг о людях, которые умерли в лазарете. А что случилось с прошлым фельдшером? Тайна становится явной – таков был девиз Ханнигана . — Огнестрельная рана, огнестрельная рана.. Химический ожог? Что-то новенькое…— Клеменс покачал головой, а потом его тело содрогнулось. В дверь кто-то тихо постучал. Парень спрятал бумаги в стол и произнес: — Войдите. Худенькая темноволосая девушка робко отворила дверь, с опаской смотря на с виду совсем незаурядного, не внушающего ужаса, паренька. — Простите, сэр... — прикрыв за собой дверь, она начала мять подол юбки, подбирая правильные слова. Никто в этом месте не знал чего и от кого ожидать, — Меня зовут Афелия. Я бы хотела сказать вам, — она наконец подняла влажные покрасневшие глаза, чтобы посмотреть на своего спасителя, — спасибо. Вы настоящий мужчина! Она уже было хотела броситься в ноги, но вовремя себя одернула, посчитав, что жест может быть неправильно понят. Клеменс опешил, осматривая эту хрупкую девочку, которая вообще не должна находиться в этом месте, где нет морали и принципов, законов. Здесь все всем сходило с рук. Смерть тоже приписывалась к этому числу. Растерянность не могла долго привести в чувство юношу, но он собрался, решив, что та тоже может испугаться странного молчания. — Это мой долг... я не мог вас оставить. Не за что. — он мягко улыбнулся, — Не плачьте, Афелия, все позади. Она улыбнулась так искренне, в груди стало тепло от добрых слов и сердце стало биться ритмичнее. Афелия сразу поняла, что перед ней человек чести. — Я могу узнать ваше имя? — Меня зовут Клеменс. Ты не стесняйся, можешь присесть... — Он вежливо подвинул второй стул из-за стола и поджал губы. Внутри проснулось странное чувство. Ему хотелось, чтобы эта девушка была в безопасности. Можно ли было считать, что это был отцовский инстинкт? Ханниган себя одернул. На вид совсем юная, только вышедшая в большой мир. Деньги являлись таким исчерпаемым ресурсом, что добывать их приходилось далеко не самыми легкими путями. Афелия оперлась локтем о стол и прикрыла часть лица, стараясь не смотреть на Клеменса. Манеры и этикет были чужды, она словно набиралась смелости, чтобы о чем то спросить, но каждый раз, когда губы приоткрывались, вся решимость куда-то пропадала. — Скажите... — девушка обернулась на дверь, чтобы удостоверится в том, что они наедине, — вам позволено выезжать в город? — Я пока не знаю об этом. Не уточнял. — Клеменс с интересом взглянул на Афелию, не смея предполагать, к чему она ведет. — А... для чего вы это спрашиваете? Даже не могу додуматься. Ханниган внимательно наблюдал за ее эмоциями, хотя сильно смущать не хотелось. Но этот вопрос был настолько внезапным, что любопытство брало вверх. Афелия тут же воодушевилась, позабыв о том, что сказанное ею может обернуться против нее, однако остановиться было сложно. — Мой младший братик! Джером! Он серьезно болен, я не знаю как передавать ему медикаменты. Я боюсь...у меня никого, кроме него не осталось! Умоляю, помогите мне! Просьба переросла в истерику, она хватала Клеменса за рукав халата, пытаясь зацепиться за свою последнюю надежду. — Афелия, успокойтесь... нас ведь могут услышать.— Клеменс аккуратно обхватил плечи девушки, пытаясь привести ее в чувство своим спокойным взглядом, хотя в душе все перевернулось. Это была обычная просьба, но только не для этого места. — Расскажите мне, что с ним? Я постараюсь помочь, но вы сами должны понимать, что я не могу гарантировать это на сто процентов. Тут уже зависит не от меня. Смахнув слезы то ли счастья, то ли обреченности, она вздохнула, смотря на юношу с неприкрытым восторгом. — По правде сказать... Я знаю, что он кашляет кровью, когда я была с ним, доктор назначил какие-то лекарства, но я ничего не запомнила. Клеменс, его можно спасти? Он ведь не умрет? Пожалуйста... скажите мне. Клеменс раскрыл губы, чтобы ответить на множество вопросов девушки, но не успел. Без спросу, как поток очередных мыслей в голове, ворвались два солдата, они устремили взгляд на юношу. — Так что, Афелия, выпейте эту таблетку, она поможет от головной боли. — Он сунул ей аскорбиновую кислоту, надеясь, что она догадается, для чего этот спектакль. — А с остальными симптомами разберемся позже. — Доктор, вас ожидает Герр Линдеманн. Пройдемте с нами. Клеменс поднялся из-за стола, бросая мимолетный взгляд на девушку. Обязан ли он помочь ей в этой ситуации? Не хотелось давать ложных надежд. Благо в том самом маленьком, но хорошо обустроенном здании, не играла музыка. Она навеивала на всех что-то животное, словно лавина, которая сметет всех на своем пути, не оставив ни малейшего шанса на жизнь. Солдаты, как и полагается, остались по обе стороны, пока Ханниган, почти уверенно, опускает ручку, открывая дверь. — Кажется, я велел подойти в ближайшее время. Линдеманн косится на часы, а затем демонстративно на Клеменса, выражая свое недовольство. Его голос не был надменным, не нес в себе что-то опасное для жизни, скорее был строг, что помогало с легкостью держать подчиненных на коротком поводке. — Извините, Герр Линдеманн. Могу сказать лишь в свое оправдание то, что выполнял свою работу. — Он вздохнул, опустив голову и слегка поклонился, якобы замаливая свою грубейшую ошибку. На самом деле Клеменс совершенно забыл о том, что ему нужны были эти досье, черт бы их побрал. За день происходит слишком много событий, даже столько и за жизнь не было. Хорошо это или плохо, можно было только гадать и предполагать. Сейчас самое главное — не получить выговор от отца Господина. Тилль смягчился, ведь по сути, ничего страшного произойти не могло. Как ему показалось. Мужчина устало опустился в кресло, открывая ящик и доставая увесистую папку. — Здесь сведения за последнюю неделю. Перепиши тех, кто еще наблюдается в лазарете и составь отчетность по погибшим. На этом все. — Да, хорошо. Как скажете. — Он послушно подошел к столу, забирая в руки документы, а потом в голове возник разговор с той милой девушкой, которой, к слову, обещал помочь. — Герр Линдеманн, я понимаю, что это будет странный вопрос, но я хотел бы уточнить. Мне можно выезжать из лагеря в город? Или... попросить выходной? Сердце издало пару жалобных стуков, Клеменс боялся, что это выглядело слишком подозрительно. Парень сделал невинное лицо, ожидая реакции. Разумеется, она могла последовать какая угодно. И все страхи и опасения пришлись к месту. — Что за вздор!? — как всегда бесшумно появившейся Маттиас горел синим пламенем от ярости. Такой наглости он никак не ожидал услышать. — Маттиас, — прочищая горло, сдерживая безуспешно кашель, перебивает Тилль, — Юноше необходимо закупаться нужными медикаментами. И я считаю, что это вполне обыденная просьба. Линдеманн вновь зашелся кашлем. В последнее время он был совсем плох. На лице Маттиаса выступили красные пятна, вот-вот и он вспыхнет. — Я не думаю, что такая просьба может... — Ты видимо совсем не понимаешь, чем мы рискуем. Каким же ты стал никчемным, податливым. Что с тобой стало, а? Прогибаешься под этих недоумков, а чего ради? Хочешь казаться... не таким безнадежным? Последние слова были произнесены с язвительной улыбкой. Маттиас знает о слабых точках своего отца. Оба смотрели друг на друга, готовые достать оружие. — Если я буду сопровождать его... То затея не станет настолько провальной. Пару мгновений презрительных взглядов в сторону друг друга и Тилль кивает, отводя взгляд. Неужели влияние Господина настолько далеко зашло? Смотреть на столь ужасное и душераздирающее представление Клеменсу было неприятно. Маттиас вызывал у него самые отвратительные эмоции, вплоть до безумной ненависти. Хотелось прямо сейчас прикончить его. Ханниган представлял своего отца и то, насколько они были дружны, а здесь... Признаться, в глубине души, юноше было жалко Тилля. Да, без его руководства не стало б тирании, но то, как обращается с ним его сын.. ни один родитель не заслужил такого отношения к себе. Между двух огней Клеменс был лишь веточкой, которая могла привести к чему-то не очень хорошему. Тем не менее, какой никакой — итог был, правда не сильно устраивал фельдшера, потому что ему придется находиться рядом с Господином довольно продолжительное время. Этот человек не доверял никому и даже, судя по всему, собственному отцу. — Спасибо, герр Линдеманн, Господин... Я смею попросить свой выходной завтра или в ближайшее время? Почему-то Клеменс посмотрел на Маттиаса. Либо потому, что понял, что у него больше влияния, либо просто не желал доставать Герра своими просьбами. Выглядело до жути глупо и странно. Но... Ханниган не хотел, чтобы Господин притаптывал собственного отца? — Хоть завтра, — небрежно махнув рукой отвечает Господин, теряя всякий интерес к происходящему. Он смотрит на своего отца испытывающее, словно пытаясь с помощью телепатии передать ему нужную информацию. Но в какой-то момент его лицо меняется, становится более напряженным и, слегка повернув голову в сторону, не удосужившись взглянуть на Клеменса, произносит: — Ты все еще здесь? Он резко переводит взгляд на Маттиаса, а потом ощущает шквал жара по всему телу, он, словно, загнанный зверек опускает взгляд и направляется к двери: — Еще раз спасибо. По ту сторону этого кабинета даже дышать было легче, Ханниган проводит ладонями по своему лицу, внутри ликуя, что все прошло достаточно хорошо. Парень идет в свою комнату, чтобы хоть как-то переварить произошедшее.

***

Он начнет этот разговор не сразу. По хищному улыбаясь обходит стол, опуская ладони на плечи отца. Маттиас цокает языком, хватка крепнет. — Как твой кашель? Всё так же беспокоит? Улыбка вновь касается лица, уже более походящую на оскал. — А он хорошенький, правда? Ты всегда был падким на молодых мальчиков, отец. Решил не изменять своим принципам к закату своей жизни? Правильно...кто знает, как и когда она оборвется. Кстати я кое-что нашел... — Харальдссон запнулся на полуслове. «Юный, хорошенький...хм.» — Клеменс. В случае чего, он круглый сирота. Так что о его исходе можешь не волноваться. Станет бесполезным — в костер. Тилль пропускает все мимо ушей. Где-то внутри сильно защемило, Маттиас слишком хорошо знал всю его жизнь, применял все гнусные вещи и нагло пользовался. Он забыл подумать о том, когда смог упустить момент в воспитании? Сейчас это уже было не важно, смириться с таким было сложно и слушать издевки со стороны единственного родственника — неприятно, но...это превратилось в привычку. — Не смей. Он помнил те испуганные глаза, то, как он просил остановиться. Его вопли, слезы и слюни. Самому-то не мерзко? Мужчина покачал головой, эти воспоминания давались слишком тяжело. Раскаивался ли он? Скорее нет, чем да. Тот молодой мальчик был лишь обычной куклой в лапах молодого Герра. Маттиас, наигравшись, делает шаг назад, уже собираясь покинуть кабинет, однако, остановившись у самой двери, не оборачиваясь произносит: — Прикажи разводить костёр.