Пока никто не видит

Найтмер проснулся от того, что кто-то лег рядом. Сонно разлепив глазницы, он увидел Дрима. — Прости, разбудил? — спросил золотоглазый, приподнимаясь и, скорее всего, думая уйти. — Ничего страшного, — тихо ответил близнец, прикрывая веки. До жути хотелось спать. — Сколько времени? — Семь часов. — Тогда можешь полежать со мной. У нас есть еще час, прежде чем все проснуться. Найтмер собирался снова погрузиться в сон, но ему не дал вопрос Дрима: — Помнишь, ты как-то говорил, что пишешь стихи? Ты мне так их и не показал. Лиловоглазый, тяжко вздохнув, приоткрыл глазницы и сказал: — Возьми в моем рюкзаке, там такая книжечка небольшая. — Спасибо, — улыбнулся золотоглазый и поцеловал брата в щеку. Найтмер отвернулся к стенке и... Понял, что не заснет, ведь... А что Дрим подумает о его стихах? Конечно, тот не станет смеяться, но вдруг теперь между ними будет неловкость? Или как он посмотрит в глазницы брата после такого? Там же такое написано... Вот же черт! И как тут лечь спать? Тем временем золотоглазый уже лег обратно к нему и принялся читать. Найтмер же даже не дышал. Замер в ожидании непонятно чего. На щеках заиграл слабый румянец. Вот же блин! Дрим и вправду читает, судя по негромкому шепоту. А ведь он сам предложил эту идею, ничего не скрывать. Да, она, может, и правильная, но как же, черт подери, неловко! — Я прочитал самый первый стих... — вдруг произнес золотоглазый, — Красиво... И довольно интересно. Он же написан, когда мы только начали встречаться? Просто ты пишешь: «А можно ли это назвать любовью?» и еще про неправильность и запретность. — Ага, — подтвердил догадки брат. — Мне было тогда тринадцать. Я решил написать обо всем, что меня гложет, но в виде стихов, потому что мне так было легче выразить мысли. — Я хочу прочитать самый последний, мне интересно, как они изменились. — Читай, но последний написан около полугода назад, так что я там все еще говорю о неправильности наших отношениях, — сказал Найтмер, а про себя добавил. — «А еще я тебя там называю ангелом». И снова шепот, а лиловоглазому еще более стыдно, чем раньше. Так открыться и назвать Дрима ангелом! Рассказать о самых потайных мыслях! Как же, Господи, не по себе! Но вообще это не значит, что теперь его стихи станут менее откровенными. Даже если после их прочтет золотоглазый. — Ты... Считаешь меня ангелом?.. — тихо произнес Дрим. Кажется, тому тоже было неловко. Найтмер смотрел в стену и не мог сказать наверняка. — Ага... — таким же шепотом изрек близнец. — Это... Смущает... — Но я правда так считаю, — сознался лиловоглазый. — А я считаю тебя моим защитником... Для меня ты как принц на белом коне... — признался близнец. — Но ты же не принцесса, — Найтмер, нахмурившись, повернулся к скелету. — Ну да, но я все равно так думаю. Ты ведь всегда рядом, защищаешь меня от всего и исполняешь все мои прихоти, — смущенно проговорил Дрим. — Спасибо. — Да ладно, я же просто люблю тебя. — Я тебя тоже люблю, — и он потянулся за поцелуем. Найтмер ответил на него. Тот был воздушным, сладким и чувственным. Отстранившись, золотоглазый сказал: — У нас же час до их пробуждения, как насчет того, чтобы потратить его на поцелуи и еще большие откровения? Это же наверняка не все, что мы думаем друг о друге. — С удовольствием, — ответил брат и вновь прикоснулся к губам близнеца.