beast with two (or more) backs

Прятались в служебном туалете, не включая света, не разуваясь – при одном солнечном отблеске из квадратного окна. Каждый раз не опускался – падал коленями на влажный кафель, чувствуя, как от удара сердце подскакивает и тоже падает, будто на веревочке. Чуть запрокидывал голову, прикрывал глаза – чтобы свет бился меж ресниц неровными полосами. И спускал штаны. Пока Ева пробиралась через рабочую жилетку, отгибала ворот свитера – всегда считал плитки на стене. Не битая. Битая. Не битая. Замирал, стоило ледяным – а у нее они всегда были ледяные, как будто из проруби или мертвые – пальцам коснуться горячей кожи. Ева всегда бережно и до щемящего сердца нежно обводила ключицы, ныряла подушечками в ямочку, вела выше, очерчивая бьющуюся венку – и так же резко стискивала, кольнув кожу ноготками со стертым наполовину лаком. Наверное, это навсегда объединилось в его сознании: запах дешевых сигарет, хлорки, овощей – от рабочей одежды, – и совсем немного – пота. И ненавязчивое давление на горле, с каждой секундой становящееся все сильнее и сильнее. Сначала сам собой дергался кадык, потом начинали гореть легкие – будто раздутые на ветру тлеющие угли. Всегда вздрагивал – рефлекторно, чувствуя, как спазматически сжимается глотка и темнеет в глазах. Ева говорила: еще взгляд ее искал, – но сам не помнил. В то мгновение, когда давление тонких пальцев достигало пика, все проблемы всегда пропадали: шесть смен подряд, тяжелые ящики, сосиска на ужин – одна на двоих, – тараканы в чашке поутру – все таяло перед одним единственным почти животным желанием сделать вдох. Мир сужался до точки, будто брался в фокус – и вместе с затухающим сознанием внизу живота закручивалась тугая пружина болезненного удовольствия. Несмотря на слабое освещение, на одно краткое мгновение реальность становилась ослепительно яркой – и в эту же секунду Ева всегда разжимала пальцы. Тугая пружина, запульсировав, взрывалась. Каждый раз он изливался вместе с первым вздохом, с хрипом наполняющим легкие, уткнувшись в хрупкое Евино плечо и стиснув его с такой силой, что оставались синяки – как и у него самого на шее, всегда на одном и том же месте. Затихал, мелко подрагивая и вдыхая запах паленых духов, которые сам же и подарил и которые она продолжала использовать, хотя не любила жасмин – просто знала, что на другие денег не хватило. Пока приходил в себя, Ева обычно тихо смеялась. А потом бережно, как величайшее сокровище, подхватывала ладонями его лицо и сцеловывала слезы с ресниц. Следы уничтожали всегда быстро: вытереть пол скомканной туалетной бумагой, помыть руки, умыться, спрятать синяки, подняв ворот до предела и вжикнув молнией. Выходили по одному: сначала Ева, а потом уже он сам. И молча шли курить, деля одну сигарету на двоих. Как тогда, в самый первый раз, когда Ева его застала – и не посмеялась, нет, а просто сказала, что душить самого себя неудобно – и приглашающе раскрыла ладони. Шутили, что иначе бы друг друга не нашли, хотя принесли друг другу только кредиты, счета за лечение и проблемы – такое себе приданое, – но были счастливы. Постоял, подождал пару минут и нажал на слив. Послушал, как застонал, будто призрак, старый унитаз. Не знал, зачем продолжали делать это, да еще и на работе – но, в общем-то, именно на работе это и имело смысл. Не то чтобы легче становилось – просто терпимо. Сносно. Как, хех, в мемах: "приемлемо". Можно было кое-как дотянуть до конца смены, пережить чужие крики, тяжелые ящики, разбитые яйца – опять – и недостачу на кассе. Улыбнулся, потрогал шею: болит, значит, жив. И пошел на улицу, туда, где Евка ждала с незажженной сигаретой в зубах – пока он, значит, подожжет.